После точек

Пролог

— Я хочу рассказы писать, — говорит.

Сидит.

Руки на коленях сложены, юбка белая, длинная, щиколотки загорелые открывает. Зачем только надела ее — знает же, что он любит белый. И юбки свободные, которые повод для фантазии дают.

Какие уж тут рассказы.

— Про нас с тобой написать хочу, — говорит.

Вина глотнула, губы облизала.

— Ну, про нашу... наше несбывшееся…

— Про нашу любовь? — спрашиваю.

— Любовь? А была ли любовь? — и смотрит прямо в глаза ему своими пронзительными зелеными из-под низких век.

И он тонет. Потому что не знает.

Потому что, может, и была. А может, просто хотелось, чтобы была.

Может, просто в голову ударил запах ее волос, когда она уснула рядом.

А может, ничего не было — кроме тела, страха и пустоты.

— Ну, в общем, ты не против? — спрашивает. — Имя я изменю, конечно, но общие знакомые-то поймут все равно.

— А ты правду напишешь?

— Не знаю, — говорит задумчиво, ногой болтает игриво. — Наверно, нет. Я же напишу, как я вижу, а это только часть правды.

И смотрит на него, загорелая такая. Когда только успела? Начало июня. Ездила, что ли, куда? А если ездила, то с кем, интересно…

А она смотрит, реакцию ждет. Неужели ей вправду важно, что он ответит?

— Пиши, рассказывай. Но только скажи, что это твоя часть правды. — Залпом допивает чай, встает, чмокает ее в щеку и уходит.

Потому что если останется — расплачется.

Она еще долго сидит за столиком на летней веранде кафе, задумчиво попивая вино. Белая юбка слегка колышется на ветру, открывая загорелые щиколотки.

Как читали эту книгу

Все началось тихо.

чай был горячим,

настроение– спокойным,

руки не дрожали.

Она нажала «отправить»

и пошла спать.

Думала– никто не прочитает сразу.

Ошиблась.

Ассистентка читала первой

открыла файл из любопытства.

На втором абзаце закрыла ноутбук.

Посидела.

Открыла снова.

Сделала глубокий вдох.

Потом сходила в аптеку, купила валерианку, пачку влажных салфеток и новое нижнее белье.

Сказала:

— Это на случай, если я решу позвонить ему.

Через два часа– позвонила.

Молчали.

Минут девять.

Потом она повесила трубку и подписалась на астролога.

Младший редактор прочитал на кухне,

когда жена спала.

На следующий день

купил два билета в Тбилиси.

Жена спросила:

– Зачем?

Он сказал:

– Просто хочу видеть тебя

днем.

В платье.

Литературный редактор держался дольше всех.

Дошел до сороковой страницы, сделал вид, что все нормально,

но потом вдруг распечатал текст, вырезал три абзаца

и заклеил себе ими сердце.

Сказал:

– Я не понимаю, как можно было так просто сказать все.

– Все что?

– Вот это вот все.

Юрист прочитал весь текст,

посмотрел на свои заметки

и понял, что ссорился все это время не с женой,

а с внутренним Сашей,

который хотел сбежать в Улан-Батор.

Съел весь шоколад в редакционном шкафу.

Молча.

Потом сказал, что нужно добавить дисклеймер:

после этой книги возможно разрушение самообмана, стабильности и планов на вечер.

Корректор хотела исправлять автоматически.

Но каждое местоимение

било по виску,

как если бы она

опять стояла перед дверью,

и опять никто не открывал.

Она не сдала правки.

Не объяснила.

Просто уехала в отпуск.

На три дня.

Без чемодана.

Верстальщица прочитала до третьего блока

и сняла кольцо.

Положила в коробочку.

Подписала: «Почти».

С тех пор не носит.

Ни его,

ни чужих причин.

Замглавреда прочитал про свитер, билет в один конец и неулыбку,

сказал:

«да пошло оно все».

И начал писать стихи.

Плохие.

Но искренние.

О сковородках, обидах и жене,

которая ушла в сентябре 2008-го

и до сих пор приходит во сне.

Маркетолог предложил назвать книгу

«После точек».

После чего уехал в Дубровник

и ведет сторис из кофейни

с подписями:

«Пишите бывшим. Пусть они читают этот сборник».

Пиарщик сказал, что это ниша.

Психосоциальный автофикшн с элементами ненормативной поэтики.

А потом ночью

украл экземпляр с верстки

и читал в ванной,

потому что жена не спала,

а он не хотел объяснять,

почему плачет.

Дизайнер начал читать в кафе,

с десертом и капучино.

Смеялся сначала– потом замолчал.

На предпоследней сцене

нарисовал в блокноте чье-то плечо,

а потом зачеркнул.

Когда обложку сдал,

написал ей:

«Я тогда думал, что не при чем».

Ее психолог прочитала три главы, после чего написала в своей колонке:

«Иногда один абзац разрушает год терапии.

И спасибо ей за это».

На четвертой главе она встала, достала свои заметки о привязанности,

свернул в трубочку

и выкинула.

Выписала себе

пять сессий.

Подруга слушала в аудиоверсии.

Где-то в моменте про встречу в городе, где никто не живет,

начала плакать.

Осторожно.

Как будто боялась испортить текст.

Потом отправила голосовуху:

— Ты знаешь, это же не про любовь.

— А про что?

— Про то, что осталось.

Друг закончил читать и пошел выбрасывать вещи.

Сначала старые фотографии.

Потом– футболку, которую «она оставила».

Потом– старый смартфон.

На вопрос, не жалко ли, сказал:

– Жалко быть героем не своей книги. Я выхожу из сюжета.

Он читал медленно

Сначала искал, где он.

Потом понял, что он– везде.

А потом, что книга вообще

не вышла бы

без него.

Потом боялся

пропустить момент,

когда станет понятно,

где он облажался сильнее всего

На середине выдохнул:

«ладно.

спасибо, что не убила в третьей главе.

я бы там умер красиво,

но преждевременно»

Помолчал.

и уже тише:

«я думал, ты все это время ждала.

а ты– писала»

на самом деле, как он читал–

это вообще отдельная история.

будет в финале.

не сейчас.

обойдемся без спойлеров.

Любовь – это то, что не сможет

мы могли бы быть, но не стали.

расчертили себя по живому,

выбирали слова, но молчали–

так привычней,

проще,

знакомо.

ты остался – как шрам на запястье,

я осталась – как взгляд после крика.

было громко, надрывно, несчастно–

стало тихо,

просто,

безлико.

мы могли бы. но внутренний свет

до сих пор освещает обочину,

где случайно остался пакет

с недопущенной

нами

ночью.

и, наверное, в этом и есть

наша трезвая, тихая правда:

мы ушли, чтобы все же сберечь

то, что жить

невозможно,

но надо.

мы почти научились не думать,

перестали друг друга тревожить.

но ночами мне кажется глупым,

что любовь –

это то,

что не сможет.

Я просто прошла сквозь тьму и не забыла, как пахнет

Я говорю: не надо. Хватит. Пустое. Не тронь. Разбилась – вся правда о нас о подъездный бетон.

Я говорю: ничего не вышло. Ни смысла. Ни боли. Ни строк. А я, между прочим, дышу в ритм – вот здесь, висок.

Я говорю: – Все кончено. Точка. Не «здравствуй». Не «жди». Я вырезАла твой голос ножницами из груди.

Я не вернусь. Не потому, что гордость – железный якорь. Я просто прошла сквозь тьму и не забыла, как пахнет.

Мы могли бы быть счастливы

мы могли бы быть счастливы. вроде бы. почти. по всем признакам сходилось. руки – подходили. тишина – не пугала. время – совпадало. сердце – иногда улыбалось в твою сторону.

но я решил не проверять. ты решила. мы оба – достаточно умны, чтобы не влезать в эту глупость по имени «вдруг получится».

и теперь я живу с этим аккуратным шансом: что, возможно, мы могли бы быть счастливы.

а ты живешь – с тем же. каждый в своей квартире, в своем городе, своей кружкой и своей музыкой.

но иногда, в тишине, мы оба думаем одно и то же. не говорим. не пишем. но знаем:

мы были настолько близко к счастью, что оно все еще отбрасывает тень.

Алтарь мести

Ты сказал – и все стало в шахматном порядке. "Никто никому ничего не должен". Звучит – как выстрел, сделанный в мягкое.

Я не кричала. Я была – как можно тише. Я ушла, оставив запах на подушке. И внутри началось что-то слишком… слишком.

Пульс – виски. Кожа – колет. Слова – на языке с привкусом крови. Как будто поцеловала любовь в ее гниющей форме.

Если б я могла вырвать из себя все, что тобой называлось – я бы блевала

болью,

разбитой верой, твоим «не знаю»,

твоим «наверно».

Баллада о принце, принцессах, драконе и маленькой разбойнице party 1

Принц был красивый. Тонкий, бледный, внутри у него – тоска размером с Юпитер. И комната с зеркалами. И плейлист из ста одинаковых песен.

Он сам забрался в башню. Сам закрыл ставни. Сам написал на двери: «Не беспокоить. Думаю о смысле».

И началось.

Принцессы приезжали регулярно. На лошадях, на единорогах, в кедах, в латах, в платьях от местных дизайнеров и с душами, «готовыми к настоящему».

Одна играла на фортепиано Вторая пела серенады. Третья провела расстановки. Четвертая прислала чек-лист «Как выйти из эмоционального выгорания».

Они лезли по лианам,

пытались проникнуть обманом, приносили пироги, предлагали открыть чувства и чакры.

дракон встречал их у входа.

со вздохом.

с чайником.

со словами:

— девочки, он сам.

я ничего не охраняю.

он меня позвал,

сказал:

и никого не впускай,

пока не станет по-другому».

а по-другому не стало.

уже два года.

некоторые плакали.

некоторые обещали вернуться,

когда он созреет.

одна рисовала на стенах сердечки.

вторая поставила у подножия

беседку для обнимашек.

третья оставила флакон духов

и ушла в стоять в позе дерева.

а в башне принц

пересадил все цветы в горшках, переставил мебель трижды, нашел идеальное место для кресла.

сидит в нем,

пьет чай с чабрецом, читает книгу о структурализме и любви.

иногда записывает голосом свои размышления о смысле. никому не шлет. просто коллекционирует.

иногда поет – в такт своей сотне песен. иногда спит днем. иногда разговаривает с зеркалом.

по вечерам

слушает ветер

и не отвечает

на стук.

Вечность

вечность –

это не чувства.

вечность –

это ты не заслужил.

вечность –

это я

себя вытащила

из той ямы,

где ты

называл всё

«мы».

говорят –

прощают.

я –

не мать Тереза.

я –

граната

с выдранной чекой.

держала –

держала –

взорвалась.

без крика.

а ты теперь

ходи

и собирай

мои волосы

с рубашек.

из ванной.

с плеч.

вплетай их в новую –

пусть будет знать,

кого предал,

кого стер,

кого не сберёг.

и чтоб ты не строил –

всё рухнет.

чтоб ты ни целовал –

будет вкус – мой.

потому что ты

не ушёл.

ты прое.

и теперь

я

вечно с тобой

Тараканы в касках из меди

я – это я, а остальное во мне – тараканы в касках из меди, бегущие строем по нервной системе к командному слову: «живи». календарь не истёк, но у времени – вкус консервантов. ты ушёл – а за окнами снова весна, и никто не проверил у нас документы на право смеяться и спать.

я пыталась остаться собой, но собой быть – было негде.

тогда я свернула слова в тонкие письма себе, спрятала их между позвонками, чтобы они не бряцали в такт чужих новостей.

я учусь ходить по периметру памяти, как часовой, который охраняет невидимый сад.

но каждый круг – это откат назад: плёнка летит к началу, трещит и дрожит; я вытягиваю голос, а магнитофон шипит пустотой.

но теперь – ни звука. лишь мышление Пруста, и внутренний марш по истёртым мостам. живы? возможно. но это – как выжить после сказки, в которой забыли финал.

Я не пишу, чтобы стало легче

Я не пишу, чтобы стало легче,

и не зову, чтобы кто-то ждал.

Каждая строчка звучит, как вечер,

где ни один не дошёл до скал.

В ней нет надежды, ни меры, ни цели,

только движение без пути.

Слово ложится, как след в метели –

виден,

но некуда

довести.

Слишком похоже на зов без голоса,

на отголоски чужих шагов.

Пальцы стирают границу холода,

выросшую

на месте

слов.

Стих не спасает, не держит в теле,

только мешает сойти с ума.

Я – это пыль на пустой карусели

в городе,

где кончилась

тишина.

Это больше, чем речь, чем мысль,

это ближе, чем звук, чем шаг.

Каждый стих – как закрытый выстрел

в пустоту,

где никто

не прав.

Принцесса Трагедия. Сцена третья. Акт полный бреда

Она шла домой и не чувствовала ступней. Была только грудь – распятая, перетянутая, сверху – лед, внутри – песок, а под ребрами – человек, которого там больше нет.

Хотелось кричать. Но рот не открывался. Хотелось бегать, рвать, вылетать из окон, спрыгнуть с моста, разбиться об воду – и пусть хотя бы тогда станет понятно, почему так плохо.

Смотреть в небо? Оно сверху как крышка. Дышать? А зачем. Когда внутри все разошлось по швам.

А потом она села. Где-то на лавке. Села и посмотрела на себя со стороны.

Распухшие глаза. Сломанный на эмоциях ноготь. Грязные кеды. И в голове: «Так, принцесса Трагедия. Сцена третья. Акт полный бреда.»

И смех вырвался странно – судорогой. Горлом. Как будто не из легких, а из почек. Как будто сама себе сказала: «Окей. Ну проиграла. Дальше что?»

Она достала платок. Вытерла слезы. И сказала себе, шмыгая: «Да он вообще, блин, кофе пил с миндальным молоком. Все же было очевидно.»

Выдохлась

Я выдохлась вся, задыхаясь внутри,

Будто воздух расколот, и в сердце – стекло.

Ты исчез – и простёрлась в неведомой мгле,

Я не знаю ни света, ни смысла,

никто

Не прижмёт меня больше, не скажет «держись»,

Я лечу между срывом и рваным глотком,

Моё тело пустое – не чувствую жизнь,

Я боюсь этой ночи и чужих потолков.

В каждой клетке трещит нестерпимая боль,

Разрывает на части невидимым током,

Я кричу без звука, я стала другой,

Я распалась на страх и на вечную мокрую

Тишину.

Ты ушёл – и пространство обрушилось в грудь,

Вся вселенная сжалась до рвущейся вены.

Я не знаю, где плакать, где больше не быть,

Мне осталась лишь темень, осталась лишь тленность.

Я срываю себя, разбиваюсь о свет,

Пальцы рвутся на крики, не зная опоры.

Всё, что было живым, исчезает в ответ,

Я теряю себя, застываю в узорах

Одиночества, боли, пустых вечеров.

Я не верю в слова, не могу их собрать.

Я забыла, как дышит живая любовь,

Я не помню, как тело умеет прощать.

Я тону без тебя, засыпаю в стене,

Как замёрзшая кровь, я не двигаюсь в мире.

Все рассветы остались на той стороне –

Я погибла, как только ты вышел из жизни.

Мне казалось, что у меня нет кожи

Когда он ушёл,

мне казалось,

что у меня нет кожи.

Всё обнажено.

Всё реагирует на прикосновения.

Даже нежный ветер

казался издевательским.

Словно специально дул в те места,

где я развалилась сильнее всего.

Я не дышала –

я вжимала воздух в лёгкие,

как таблетки,

которые не помогают.

Мне хотелось кричать,

но рот будто не помнил,

как открываться.

И я просто лежала.

Как мусор, который забыли выкинуть.

Я перестала отвечать людям.

Потому что любое «как ты»

звучало,

как насмешка.

Я проверяла,

не написал ли.

Потом –

не удалил ли старое.

Потом –

не поставил ли сторис.

Потом –

не посмотрел ли мою.

Я писала сообщения в заметки.

Такие, где «не обвиняю»,

но так, чтобы почувствовал, что ненавижу.

Где «отпускаю»,

но с трагической достоинством.

Где «береги себя» –

в смысле

«сдохни, пожалуйста,

в одиночестве».

Я перечитывала старые переписки

и ловила себя на том,

что слова разваливаются прямо в руках.

Вот тут он будто был рядом,

а дальше – исчезал между букв.

И я сидела,

смотрела в эту пустоту

и думала:

какая у нас была любовь,

если теперь она выглядит,

как набор обрывков,

которым даже названия нет.

И тут я подумала,

что если однажды я напишу книгу,

И он наткнётся на неё не случайно.

Я положу туда мелочи, что знала только я.

Эти мелочи будут работать как ножи.

Он будет читать не сюжет,

а каждую строчку отдельно.

И каждая строчка будет отдельной раной

и когда он израненный, бледный, едва живой

приползет

Мой взгляд будет = лед.

Мне не подходит эта осень

Мне не подходит эта осень,

Она мягче, чем нужно для боли.

Она как будто тишь приносит,

А мне нужно, чтоб выло, что ли.

Чтоб вода по ступеням потоками,

Чтоб лицо не нашло зонта.

А она – золотой поволокой,

Словно вечность в четыре листа.

А мне надо, чтоб било ветром,

Чтоб внутри всё вскипало заново.

А она – с бесконечным светом

Ходит тихо и слишком правильно.

Пусть бы выла. Пусть бы рвала.

Пусть бы грызла, как дикий зверь.

А она – то прощенье, то пустые слова,

то туманы в мою дверь.

Мне нужен холод, такой – под кости,

и ветер в горло и по стеклу.

чтоб никакие случайные гости

не встретились вечером на углу

Чтоб я падала, срывая дыхание,

А не шла по тропинке с зефиром.

Чтоб во мне ни покоя, ни знаний,

А один только хруст разрыва.

Я ждала её – чтоб разбиться,

чтобы воздух резал гортань.

А она как жар птица,

ил подкрашенный каравай.

Я хожу по её капканам,

по уюту, по сентябрю.

Я хотела сгореть и кануть,

а стою и почти живу.

Она как будто не в той настройке,

у нас различны режимы с ней.

Она ведёт меня мимо тройки

моих усталых и злых теней.

Она идёт по плитам неспешно,

в кармане – тыквы и плед, и джаз.

А мне бы бури, чтоб стало внешним

всё, что срывалось во мне не раз.

Пост-любовный синдром, неделя пятая

Ну что. Пост-любовный синдром, неделя пятая. Рекомендовано: меньше смотреть в потолок, больше пить воды, не писать бывшему. Особенно в 03:47, особенно если песня включилась «случайно».

Я теперь взрослая. У меня есть свечи, керамические пиалы и подписка на Headspace. Только голову некуда пристроить, потому что там ты.

Спасибо, кстати, за внутренний голос, который теперь включается в любой момент: в супермаркете – «ты опять взяла эти чипсы?» на свидании – «он вообще умеет молчать?»

Я стала легче. Минус шесть кило и одна личность. Теперь меня можно в ручную кладь. И, в отличие от тебя, я не задерживаюсь на границе.

Если бы дали медаль за "выглядеть как будто все хорошо", я бы вышла с речью. На каблуках. И с губами, на которых все еще твой привкус. Смешно

***

я бы стошнила тебя по кусочкам

и прыгала длинноногой ланью по строчкам,

вернула б тебя твоим заморочкам,

прислушалась заново к старым звоночкам.

мечтала любить, как пишут в романах –

и южных, и в северных ледяных странах,

но как мы погрязли так в лжи и обманах –

играли в любовь на промятых диванах.

Раз сломалось, не чинят снова

Я молчала, когда горит,

чтобы пепел не видеть прямо.

Я училась из боли жить,

не наполовину, а заново.

Не по людям, не по мечтам,

по себе – чтоб не возвращаться.

Иногда самый честный план –

просто не попытаться.

Я стираю твой номер с глаз,

чтоб не путать с дорогой к дому.

Я не верю в «ещё хоть раз» –

раз сломалось, не чинят снова.

Баллада о принце, принцессах, драконе и маленькой разбойнице party 2

она скакала – волосы в небо, меч за спиной, грудь – вперед. любовь же. спасать же. там же отчаяние размером с юпитер и, возможно, чувства.

он ждал – в башне, с попкорном и с претензией на вечную трагедию.

а у башни – дракон и маленькая разбойница. не охраняют – просто чай пьют, ветром запивают варенье.

она подъезжает, они смотрят вверх, а потом на нее, и говорят:

он туда сам залез. никого не звал. у него там – личная драма, девять плейлистов под настроение, тысячный день дуолинго и песни на гитаре, которые он пишет не для тебя, принцесса, а для себя. и рядом там вообще никто не нужен – даже условно.

хочешь – садись. чай теплый.

принцесса в легком недоверии слезает с коня, садится с ними, берет кружку. чай пахнет чабрецом и чем-то вроде покоя.

а там, наверху, в обнимку с пледом, принц нашел в шкафу ананас. вынул. нарезал. налил себе меда. и подумал: никто не спас.

и – спасибо.

Не про него

Фары резали мокрый асфальт, как лезвие, и город послушно отступал назад, превращался в размазанные полосы света. Дворники скрипели по стеклу, редкая изморось тянулась к стеклу тонкими нитями, но дождь так и не решился начаться по-настоящему.

В машине тихо пела французская певица. Я не знал её имени, не запоминал названий групп, только голос. Чуть хриплый, тёплый, с этой странной интонацией, когда человек одновременно и улыбается, и прощается. Слова переплетались с шумом двигателя, и всё вместе звучало как чужой фильм, в который нас на пару сцен пустили без спроса.

Она сидела рядом, пристёгнутая, с руками в карманах пуховика. Смотрела в окно, хотя за стеклом не было ничего интересного: одинаковые витрины, редкие ночные прохожие, остановки, где никто не ждал свой автобус. Каждый раз, когда машина проезжала под фонарём, свет падал на её профиль, и мне казалось, что город подсвечивает её специально, точечно, как экспонат в музее.

Она первой нарушила тишину.

– Ты серьёзно собираешься не говорить весь путь? – спросила она, не отводя взгляда от окна.

– Я пытаюсь подобрать слова, – ответил я.

– Ты всегда этим занимаешься, – сказала она. – Потом они опаздывают.

Я усмехнулся краем губ. Она попала точно. Я действительно привык жить так: сначала долго думаю, потом осторожно формулирую, а потом обнаруживаю, что поезд уже ушёл, собеседник устал, решение приняли без меня.

– У тебя рейс в семь утра, – сказал я. – Сейчас половина первого. Если я начну говорить раньше времени, мы приедем слишком быстро.

– То есть ты тормозишь жизнь, чтобы дольше ехать со мной на машине, – уточнила она.

– Если формулировать грубо, – признал я, – да.

Она всё-таки посмотрела на меня. Взгляд короткий, внимательный, как касание пальцами к виску. Проверка, на месте ли человек за рулём.

– Ты мог бы просто сказать: «я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался», – заметила она. – Это тоже нормально.

– Нормально, – согласился я. – Но ты же знаешь, я люблю обвешивать простые фразы пояснениями.

– Любишь, – кивнула она. – А я люблю всё резать до костей. И поэтому завтра улетаю.

Я чуть сильнее сжал руль.

– Почему именно сейчас? – спросил я. – Почему не через полгода?

– Потому что через полгода я уже привыкну к тому, что можно не пробовать, – ответила она. – Сейчас ещё не привыкла. Пока ещё болит, когда что-то откладываю.

Мы остановились на светофоре. Красный круг загорелся над пустым перекрёстком, и на секунду весь мир сузился до этого цвета. Музыка мягко перелилась в следующую песню, голос певицы стал выше. Я повернулся к ней.

– Ты ведь понимаешь, – сказал я, – что там у тебя нет ничего. Ни работы, ни людей, которые ждут. Только идея, что «где-то там» всё по-другому.

– Я понимаю, – кивнула она. – Но я хочу проверить, есть ли у этой идеи плоть. Мне надо увидеть, провалится ли она под ногами или выдержит. Я не смогу всю жизнь жить рядом с тобой и одновременно смотреть в сторону, где мне мерещится другая версия себя. Ты этого не заслуживаешь.

Я видел, как она расцветала от любого нового города, как она на лету ловила чужие истории, как собирала предложения о проектах, даже если они приносили только головную боль и непредсказуемый результат. Я знал, как её раздражало спокойствие.

И всё равно мне хотелось притормозить.

– Ты выбираешь чудеса, – сказал я, и не искал в этой фразе оправдания. – А у меня время стало рекой, и я стою на её берегу. Что мне ещё сказать тебе, кроме простого «оставайся», если твой свет держит тебя лучше любого слова.

Она чуть повернулась, и свет фонаря на секунду лёг ей на глаза. Они казались темнее, чем днём.

– Река – это красиво, – сказала она. – Но если стоять на берегу слишком долго, ноги затекают.

– Я не стою без движения, – ответил я. – Я просто не прыгаю в каждый водоворот.

Она усмехнулась.

– А теперь скажи честно, – попросила она. – Если я останусь, ты сможешь смотреть на меня с мыслью, что я могла бы где-то там жить другую жизнь?

Я замолчал. Внутри поднялось то самое чувство, от которого я всегда пытался уходить в мысли и логические конструкции. Я видел её на кухне, где она крутит в руках кружку и молчит, потому что очередной «безумный проект» не состоялся. Видел её в метро по дороге на работу, которая даёт стабильность и отнимает искру из глаз. Видел наши вечера, где компьютер шумит фоном, а мы обсуждаем скидки и квартальные отчёты.

И видел её в аэропортах, в маленьких студиях, в незнакомых нам сейчас городах, где она на ночь не закрывает ноутбук, потому что монтирует что-то важное для себя. Видел сообщения, записанные на ходу в чужих кварталах, где её голос звучит усталым и счастливым одновременно.

– Я буду помнить, – признался я. – Я не смогу стереть эту возможность из головы. И ты будешь помнить, что не попробовала. Ты начнёшь считать, что я отнял у тебя шанс. Даже если я этого не хотел.

– Если когда-нибудь ты устанешь просто стоять на берегу, – сказала она, – позвони мне. Может быть, к тому времени я научусь не только прыгать в водовороты, но и плавать по прямой.

– А если ты устанешь от чудес, – ответил я, – приезжай. Здесь всегда найдётся место, где можно просто посидеть и посмотреть, как течёт река.

Москва, май, +3, все цветет

Москва, май, +3, все цветет.

Она в пальто. Он в теплом шарфе,

они гуляют по парку.

Он:

– Все цветет, но внутри – февраль. Это как наш брак.

Она:

– Мы не были женаты.

Он:

– Тем хуже. Мы прошли через все это – и даже не можем развестись.

Она:

– Что между нами?

Он (пафосно):

– Кафка бы назвал это бессмысленным ожиданием.

Я бы назвал – посттравматическим романтизмом.

Ты называешь это «отношениями».

Это и есть трагедия.

Она молчит. Ветер режет руки.

Капли сирени падают, будто звуки,

которые не случились.

Не простит меня лето

я тут ору в ванной от боли

в миллиметровом шаге от крови,

за пять минут до очередного

боя с собою

за драку с мечтою.

лежу на кафеле и ною

я как будто медленно умираю,

я забываюсь не запрещёнными веществами,

я вроде тут, но уже не с вами,

я как будто сбегаю задними дворами,

но не скрываюсь, не жду прощения,

и не надеюсь на возвращения.

я просто вышла

за контур света –

туда, где никто

не знает ответа.

и не простит меня лето,

где ты без меня ездишь где-то

Два кофе

мы давно не вместе. и никто не виноват. все получилось… ну, как получилось. ты – там. я – здесь. редко вспоминаю. но иногда узнаю голос, если кто-то говорит похоже.

я учусь жить в режиме «только свое». не думать, как тебе. не ждать, что ты появишься в сообщениях просто так. не носить твою футболку. не включать ту музыку.

я почти справилась. почти стала другой. почти не оглядываюсь. почти не верю, что ты был – настоящий.

и все бы ничего. но потом я стою в аэропорту в семь утра, никого не трогаю, немного замерзла, и даже вроде счастлива –

и все равно, по привычке, беру два кофе.

Барабаны Ямайки

На мне нет ни кольца, ни креста, ни цепей, ни пустых обещаний. Я иду – и уходит тень от вчерашних чужих ожиданий.

Я не жду, не зову, не прошу, я как ночь на границе рассвета. Если хочешь – держи тишину, я оставлю тебе все лето.

Я не твой и не чей, я один, но в груди – барабаны Ямайки. Мир гудит, как далекий джин, я иду в своей старенькой майке.

Ни финала, ни цели в пути –

просто вечер сменяется ночью.

Если хочешь – попробуй найти.

Если нет – отпусти, ты же хочешь.