Портреты и посвящения

Доктор Гонзо (Оскар Зета Акоста)

У нас было два мешка травы,

Литр рома, горстка мескалина,

Баночка эфира и увы

Только пол солонки кокаина

Отправляясь в Вегас в дальний путь

На огромном красном Кадиллаке,

Мы долбили всё, чтоб не уснуть,

На луну мы выли как собаки

Это непростой эксперимент,

Мало кто сыграет в нашей лиге,

Мы весь путь торчали. Мой клиент

Позже написал об этом книгу*

Вспоминать такой забойный трип

До сих пор забавно аж до колик,

Я сто раз чуть было не погиб,

Меня чуть не трахнул белый кролик

Ну а дальше разошлись пути,

Этот лысый пишет в Роллинг Стоунз,

Я ж продолжил весело идти

По тропе Последнего Бизона

Слишком дикий, чтобы жить в толпе,

Хоть умен я и интеллигентен

Многие читали обо мне,

Я ещё при жизни стал легендой

Я ушел в Нигде в расцвете лет,

Труп мой не найдут, не похоронят

Я уже и сам забыл ответ

Где оборвались следы Бизона**

* Хантер С. Томпсон "Страх и отвращение в Лас-Вегасе: Дикое путешествие в сердце американской мечты"

** Адвокат Оскар Зета Акоста aka Доктор Гонзо пропал без вести в мексиканской пустыне в 1974 году. Тело его так и не было обнаружено.

Интерзона (Уильям С. Берроуз)

Извилистые улочки Танжера, Многоязыкий поствоенный сплин, Распахнуты кофеен настежь двери, Копеечный кустарный героин

Испанцы, что бежали от франкистов, Авантюристов всех мастей вагон, Торговцы, недобитые фашисты.. Ты погрузился в Новый Вавилон

Всё позади, и Мексика, и Штаты, Здесь в Интерзоне ты нашел приют, Ласкает нежно, как родного брата Твой вялый член мальчишка-проститут

Ты по ночам в обшарпанной гостинной Строчишь письмо на родину друзьям, Герань в горшке из обожженной глины, А рядом – твоя мёртвая Джоан

Стоит в дверном проёме как в тот вечер, Чулки, халат, отверстие во лбу, Цветная шаль накинута на плечи, Тот выстрел изменил твою судьбу

Законом, страхом, совестью гонимый Убийца и бродяга-эмигрант, Но жизнь в бегах нисколько не сломила, А только закалила твой талант

Всю ночь скрипит перо до новой вмазки, Тёртый калач, со стажем наркоман, Ты думал, что напишешь порно-сказку, А получился культовый роман

Никто не скажет в чём были резоны, Ты не ответишь – двадцать лет как нет, Мы до сих пор сбегаем в Интерзону, В Танжере каждый ищет свой ответ

Йозеф Бойс

Мёртвый заяц на руках,

Ты витаешь в облаках

За закрытыми дверями

От сатори в двух шагах

По щекам стекает мёд,

Кто не понял, тот поймёт...

Позже назовут "ПЕРФОРМАНС"

Бензедриновый приход

Случай в мюнхенской таверне Штернекерброй (Бертольд Брехт)

Драматург и писатель Брехт

Исполнял на гитаре зонги,

Рафинированный эстет

Отвлекался на мужичонку

Тот размахивал кулаком,

Горлопанил в углу таверны,

А вокруг теснилась кружком

Шайка бундов на рожу скверных

По замашкам – чёрный рейхсвер:

При ножах, кулаки разбиты.

Им вещает тощий терьер,

Смотрят в рот, как свиньи в корыто

Заглушает фальцетный спич

И аккорды и тексты песен,

Покраснел Бертольд, как кирпич –

Стал народу не интересен

Встал, пружинисто подошел

В дальний угол к шумной ораве

И метнул через длинный стол

Он оратору в лоб гитару

Тощий гаер, охнув, упал

К нему бросились подхалимы,

А Бертольд в суете сбежал,

Показав обормотам спину

Мужичонка, шатаясь, встал,

Кровь со лба рукавом он вытер.

Много позже Бертольд узнал

Имя жертвы: герр Адольф Гитлер

Ричард Бротиган (акростих)

Расхлябанный и длинный,

Из "Желтой Субмарины"

Чувак как будто вышел..

"Арбузный сахар" – слышал?

"Рыбалка", "Месть лужайки"..

Да, этот! Длинный! Дай-ка

Бонг, сэмпай, взорвём отраву,

Раскуримся с тобой на славу!

О чём бишь я? Ах да! Об этом

Тощем, что музыкантом и поэтом,

И битником последним слыл в миру..

Гляди-ка! Сделал в черепе дыру!

А мог ещё пожить и что-то б написал,

Но, видно, нам он всё уже сказал.

Не пытайся (Чарльз Буковски)

Чёрно-белое фото висит над столом –

С хитрым прищуром глаз стариковских,

Будто хочет боднуть меня выпуклым лбом

Чарльз Буковски

Неудачник, писатель, алкаш и поэт,

В равной степени как забулдыга,

Так и гений, подобных которому нет.

Жизнь как книга

Он на мир победителем гордо глядит,

Президент в кабинете овальном,

Он писал, как и жил, и взошёл на Олимп

Маргинальным

Расплескал свою жизнь, словно шот вискаря,

Как пробился – поди догадайся.

И на камне могильном напишут не зря:

"НЕ ПЫТАЙСЯ"

И на лаврах теперь может он почивать,

Над побитым им миром смеяться.

Я хочу как и он научиться писать..

ПОПЫТАТЬСЯ.

Синдзю (Осаму Дадзай)

Словно каланы морские, плывут по поверхности чинно

Смрадные трупы –

Женщина и мужчина,

Синюшны, раздуты,

Их ноги разуты,

Уставились в небо над Тамой невидящим взором,

Распахнуты рты,

Не зная позора,

Расплылись черты,

Завяли цветы..

Их жалкая смерть добровольна в единстве сердец.

Она проститутка,

Он муж и отец.

Последняя шутка,

Печально и жутко.

Смелость и дерзость нужна, чтоб познать в тридцать восемь

Свой собственный рай.

Не встретишь ты осень,

Шагнувший за край

Осаму Дадзай.

Мой Довлатов

Я Довлатова книги любил ещё юным.

Ироничный и злой, ни на что не похожий

Реализм его текстов. Болванкой чугунной

Бил по темени резко писатель Серёжа

Вот немного подрос, и на службу призвали.

Грустно драил толчки, свою гордость стреножив.

В рядах Внутренних Войск я служил на Урале,

Утешало одно – что совсем как Серёжа

Летописец загулов совковой богемы,

Я и сам пил как чёрт и мне думалось тоже,

Что своими стихами ломаю систему.

За укол вольнодумства спасибо Серёже

Он уехал в сердцах – не печатали дома,

И ушел в сорок восемь, до Славы не дожив.

Все теперь козыряют, что были знакомы

С непечатным пропойцей, скандальным Серёжей

Ничего не напишет. Поставлена точка.

Я пишу каждый день, пусть не вышел я рожей,

Но мечтаю в душе и хочу очень-очень

Поравняться когда-то с великим Серёжей

Янка Дягилева (акростих)

Я включу любимый старый трек,

Нервы защекочет, будто ток,

Как рывок из клетки, как побег,

А в груди сжимается комок

Доплывём, или пойдем ко дну?

Ясен день, да чёрные кресты.

Гитарист в сердцах порвал струну,

Изморозь ползёт из пустоты.

Леденеть, но петь – зарок такой!

Есть ли мир, где заживо не жрут?

В тихий омут буйной головой...

А круги всё по воде идут

Сергей Есенин

Сядь, дружище! Выпьем, вспомним –

Да полней стакан налей!

– Какой чудный мир огромный

Нам в стихах открыл Сергей!

Тоже пил, и тоже дрался,

Пел, боролся и любил..

С нами навсегда остался,

Хоть покинул этот мир

Как он жил.. Нет, ты послушай!

Не его была вина,

Что подобно ветви плюща

Шею петля обвила..

Сам ушел, иль кто отправил

В путь-дорожку на тот свет,

– В тишине за толщей ставен

"Англетер" хранит ответ..

Он ушел. Трудна разлука,

Да и как её терпеть?!

ПЕЙ СО МНОЙ, ПАРШИВАЯ СУКА!!!

Пей за жизнь его и смерть!

Ночной гость (Жан Жене)

Растрёпанный, подбуханный ко мне

Однажды завалился Жан Жене*,

И до утра мы провели без сна –

Распили не один кувшин вина,

Тюремных баек и стихов вагон,

Мне до рассвета заливался он

Про странствия, про смерть и про любовь

Накачанных брутальных моряков,

Жеманных травести, бульвар Монмартр,

О том, каков в постели Жан Поль Сартр,

О жителях отверженного дна..

Вдруг закатилась за окном луна,

Он улыбнулся и, допив стакан,

Растаял в тёмной кухне, как туман.

Но верю я – то был не сна каприз –

Он сп**дил мой серебряный сервиз!

Жан Жене (1910—1986) — французский писатель, поэт, драматург и общественный деятель, творчество которого вызывает споры. Главными героями его произведений были воры, убийцы, проститутки, сутенёры, контрабандисты и прочие обитатели социального дна.

Джек Керуак

Кем ты был, дорогой Керуак?

Забулдыгой? Непризнанным гением?

Миллионы бродячих собак

Назовут себя "бит-поколением"

Хоть при жизни не нюхал ты роз,

И печатали критики гадости,

Пусть в нокаут отправил цирроз,

Ты певец человеческой слабости

Возвели в обязательный культ

Наркоманы, бродяги, бездельники.

"На дороге" укажешь им путь,

Став для битников верным подельником

Стопка книжек и горстка стихов,

Почитаемый, проклятый многими,

Кто ходил по Стране Дураков

Босоногий твоими дорогами

Мой милый Джек (Редьярд Киплинг)

Мой милый Джек, уже четыре года,

Как ты покинул старый отчий дом,

Ушел на фронт ты со своим народом,

А мы с тех пор надеемся и ждём

Ведь нет вестей, никто не видел тела,

Сухие строчки "без вести пропал",

Надежда робко эти годы грела,

Вдруг не убит? Контужен? В плен попал?..

Я помню день, когда ты горько плакал -

Забраковали, не попал на флот,

Слепой, как крот, не быть тебе солдатом!

А я дурак похлопотал и вот

Ты на пороге, юный лейтенантик,

Фуражка и с иголочки мундир,

Ты как и я болел войной... Романтик!

А без тебя зачем нам этот мир?!

Я воспевал войну в десятках книжек,

Превозносил суровый быт солдат,

Я виноват! Ведь тысячи мальчишек

Мне верили, шагая смело в ад!

Как ты, такой же щуплый, близорукий,

Писал, но этой жизнью я не жил!

Теперь в крови по локоть мои руки,

Как будто это я вас всех убил!

Судьба-злодейка подшутила тонко -

Ни подвига, ни славы, ни наград...

Мы каждый день ждём с мамой похоронку,

Надеясь, что вернёшься ты назад.

Смерть Зверя (Алистер Кроули)

Умирая в дешёвом номере За дверями пансионата, Многоликий Алистер Кроули Вспоминал, как его когда-то

Принимали в салонах Лондона Столь восторженные эстеты, Всё имущество не распродано, О великом маге в газетах

Пишут вздор, журналисты куплены На пожертвования лохов, Он играет ими, как куклами И живёт за их счёт неплохо

Всё растаяло и растрачено, Уколоться б, да зелья нету... Вот над ним нависает мрачная Изможденная тень Беннетта*

Укоряют глаза горящие За растрату чужих мистерий, Всё живое и настоящее Он предал, притворившись Зверем

Холодеют ладони потные, Зверь могучий как агнец блеет, "Ты не Зверь. Ты просто животное!" Шепчет призрак... и всё темнеет.

* Алан Беннетт (1872-1923) – британский мистик, адепт Ордена "Золотой Зари", обучивший Кроули основам магии.

Шатуны (Юрий Мамлеев)

Ходят-бродят шатуны вечно по миру, Рвут когтями они ткань мироздания, Не живые они, но и не померли, Им безвременье дано в наказание

Закоулками и тайными тропами Пробирается их мощь первобытная Там где ангелы крылами не хлопали, Там где черти не ступали копытами

Скалят пасти они чёрною бездною, Сотни шрамов на их шкурах всклокоченных, Всемогущие они и бесполезные, Как игрушка, что дитём раскурочена

Ночью не вставай, в окно не высматривай, Шатуны снаружи возятся, топают, Лишь посмотришь в их глаза бесноватые И уйдёшь за ними тайными тропами

Аноним (Кристофер Марло)

Цветы несёшь ты на свою могилу,

Марло погиб, покинул бренный мир,

Но подхватил оброненную лиру

Лукавый драматург Уильям Шекспир

Трагедия, достойная поэта!

Ночной трактир, удар кинжалом в лоб...

Ты для себя придумал пьесу эту,

Но не спешил ложиться в тесный гроб

Пять сотен лет дотошные потомки

Над тайной бьются, но ответа нет

Мистификация? Обман? Головоломка!

Марло или Шекспир? Кем был поэт?

Разгадка похоронена в веках

Все, кто причастен, обратились в прах

Владимиру Маяковскому

Пусть не пришлось тебе здесь родиться,

И нету даже могилы,

На Маяковку спешу поклониться,

Здесь моё Место Силы

Взглянуть на тебя монументального,

Чёткого, с грудью навыкате –

Скромный респект от коня педального,

Что хочет рифмой бить люд как ты

Посмотреть как снуют мимо черти крашенные,

Постоять, помечтать немного,

Как бухаем мы в кабаке безбашенно..

По-пижонски отставить ногу

Расправить плечи, да приосаниться,

Подбородок вздёрнуть повыше,

Вдруг и мне монумент у метро, так станется,

Сгоношат потомки-мартышки

Не говном мол был, а впрямь настоящим,

Ярким, звенящим, трушным!

И слогом своим ударно-дробящим

Встряхнул не одну черепушку

А помечтав, потопаю дальше..

Бывай, сплав меди и олова!

Пусть я тебя уже на год старше,

Но ты ПОКА выше на голову

Последний самурай (Юкио Мисима)

Переворот провален, выход ясен,

Плебеи оплевали честь мундира,

Юнцы едят глазами командира,

Но ты и в поражении прекрасен

Бугрятся мышцы под упругой кожей,

Ты перед смертью встанешь на колени,

Готов коснуться вечности твой гений

И вот уже скользит клинок из ножен

Дописана последняя страница

И книга жизни навсегда закрыта,

Любовник, друг и адьютант Морита

Взмахнул мечом и голова катится

А завтра фотография в газете,

Ты снова знаменит и обсуждаем

И прослывешь Последним Самураем,

Твой дух мятежный растворится в небе.

Лунный ковбой (Джим Моррисон)

Джон Смит, отважный астронавт, Шагает по Луне размашисто, Пересекает он ландшафт, Вдруг видит (или просто кажется), Ему навстречу неспеша Плетётся кляча, шкура бурая, Везёт ковбоя-крепыша В седле усталого и хмурого.

Джон Смит в смятении: Постой! Реален ты? Или мерещишься?! Откуда на Луне ковбой, Где нет ветров, вода не плещется? Какою силой занесло Тебя так далеко от прерии? Нет объяснений и нет слов, В тебя, ковбой, прости, не верю я!

Уныло отвечал ковбой: Я здесь. И это не безумие. Переборщивши с кислотой Давно в парижской ванне умер я. Но не попал ни в рай, ни в ад, Скитаюсь здесь и снится странный сон, Что лет так пятьдесят назад В миру я звался Джимми Моррисон.

Потом пришпорил своего коня И скоро скрылся с глаз в ночной дали. Шли годы, но с тех пор день ото дня, Джон ищет Джима в телескоп с земли.

Когда они пришли (Мартин Нимёллер)

Мой поэтический перевод известной речи немецкого протестантского пастора-антифашиста Мартина Нимёллера, который содержался с 1941 по 1945 годы в концлагере Дахау. Он перекликается с одной из моих любимых цитат: "Всё, что нужно для торжества зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали" (Эдмунд Бёрк). Слова Бёрка конца XVIII века и Нимёллера середины XXго сегодня актуальны как никогда.

Когда они пришли за коммуняками, Мне было всё равно, ведь я не коммунист. Вели к машинам их, они цепями звякали, А я лишь повторял: Я чист! Я чист! Я чист!

Когда они пришли за профсоюзами, Я спал, и крик меня не разбудил. Пусть работяг с руками заскорузлыми Уводят, ведь не я же их убил.

Вот вскоре подошла евреев очередь. Я слушал безучастно через дверь, Как плакали их сыновья и дочери, Но не заплакал. Я же не еврей.

Вот так я жил, как под хрустальным куполом И никому ни разу не помог. Забрали всех, кого считали "рупором", Я ж провожал глазами воронок.

Когда они пришли в ночи ко мне, Втоптали в пол и начали вязать, Я так хотел, чтобы кричали все! Но было больше некому кричать...

Оригинальный текст на немецком:

Als die Nazis die Kommunisten holten, habe ich geschwiegen; ich war ja kein Kommunist. Als sie die Sozialdemokraten einsperrten, habe ich geschwiegen; ich war ja kein Sozialdemokrat. Als sie die Gewerkschafter holten, habe ich geschwiegen; ich war ja kein Gewerkschafter. Als sie mich holten, gab es keinen mehr, der protestieren konnte.

Скотный двор (Джордж Оруэлл)

Осветило солнце скотный двор,

Гимн запел нам петушиный хор,

Хоть живём мы голодно и скверно,

Но не видим этого в упор

Конь с утра в поля ушел потеть,

На яичках курочки сидеть,

Скоро станем лучшим мы хозяйством,

Надо лишь немного потерпеть

За бараном строится баран,

Каждый день стрижет им шерсть чабан,

Будь и ты ответственным бараном,

Кожу сам сдавай на барабан

Шаг из строя – сразу пёс рычит,

За забор ходить нам не велит,

Стадо пса за это уважает –

От волков нас зорко сторожит

Я забыл как раньше, но теперь

Нами правит несколько свиней,

Что нам делать свиньи лучше знают

Главное – не так, как у людей

Люди – это самый главный враг,

Вокруг фермы выроем овраг,

Пусть людей давно никто не видел,

Но остался перед ними страх

Вечером идём в сарай мы спать,

Норму сена нам хотят поднять,

Свиньи это твёрдо обещали,

Надо лишь немного подождать

Пелевинщина

По мосту над Универсальной Рекой Абсолютной Любви,

Желтой стрелой мчит поезд "Икстлан – Петушки",

Час назад ты курил на перроне в Кафка-Юрте,

Сизый дым полз лениво, как улитка по склону Фудзи,

Всё смешалось в твоём вагоне - кони и люди...

Здесь насекомые и верволки,

Галдящие толпы гламурных вампиров

В очереди к мутному Зеркалу Мира...

А ты не гордый –

Едешь на верхней полке,

На боковушке возле туалета,

Пьешь квас "Никола",

Решаешь сканворды в газете

Что-то там про три загадки Иштар

Ты жив, но убит,

Ещё молод, но в душе уже стар...

Рядом за занавеской кто-то двигает мебель,

А ты – бравый дембель,

Хоть в армии не был,

Ну как не был...

Служил в подземно-космических войсках,

Но там так себе служба,

Только холод и страх

Запомнился,

Когда как мартышка

Крутил в луноходе педали

А с тобой только ящик китайской тушенки

И наган, что под роспись дали...

Опомнился?

А за окном уже Нижняя тундра

Или Верхний мир,

В общих вагонах чума,

В первом классе кровавый пир...

Спи, засыпай,

А я задую синий фонарь

И в помятой газетке

За тебя разгадаю

Три загадки Иштар...

В угаре (Артюр Рембо)

Меня ласкает фат из Палестины,

И я в плену глаз жгучих, каре-влажных,

В угаре пьяном, опиумно-винном

На оттоманке, словно кот вальяжный,

Лежу в багряной феске, шароварах,

Чубук кальяна нежно лобызая,

Как жертва похотливых янычаров –

Ни времени, ни места я не знаю...

Давно билет просрочен до Калькутты

В кармане рядом с письмецом Верлена.

Наркоторговцы, гомопроституты,

Все жаждут моих денег или члена...

Я догорю, как догорает лето,

Уйду бесславно, болен и разрушен,

Но ореол Проклятого Поэта

Навек покроет память, прах и душу!

О Борисе Рыжем

Не едавший плодов, слаще даже морковки,

О Борисе привык говорить с обожанием.

Мне, ребята, от этого фарса неловко,

Я уверен, что Рыжий несёт наказание

За побег от проблем, за своё малодушие,

За бездарно растраченный пыл гениальности.

Над холодной могилой поклонники душные

Говорят по шаблону смешные банальности.

А ведь мог бы пожить, сделать вправду могучее,

Ну а так – середняк, хоть массовке и нравится.

На безрыбье и за неимением лучшего

Над болотом, как флаг, грустно Рыжий болтается.

Милорд (Константин Ступин)

Милорд, проснитесь! Вы обосрались!

Камзол заблёван, в грязи штиблеты,

Стихи и песни навек остались,

А вас на сцене давно уж нету

Милорд, не плачьте! Мы все там будем,

Никто не верит в поэта слёзы!

Однажды ночью меня разбудит

Ваш хриплый кашель туберкулёзный

Милорд, зовите! Когда куранты

Покажут время в котором не был

И к звёздам ярким, как бриллианты

Вы проводите меня на небо

Марш Азиатской конной дивизии (Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг)

Чёрные папахи, Белые пески. Мы идём от плахи Прямо на штыки. Позади Россия, Впереди Урга. Испытаем силы Нашего врага!

Там засел китаец, Несколько полков. Сколько нам осталось, Знает только Б*г. Пара тысяч сабель Как кулак един, Унгерн нас возглавил, Мы идём за ним!

Унгерн беспощаден, Словно Б*г Войны. Он нам небом даден, Мы ему верны. Он в заветной юрте Жертву принесёт. Желтые, горюйте! Мы идём вперёд!

Шамбала откроет Нам свои врата, Свастика свободы Греет нам сердца. К трону Чингиз Хана Вдаль через пески Мы под Русским Стягом В бой ведём полки!

На смерть Ларри Флинта

Сегодня помер эпохальный дядя,

Давно вошел в истории анналы!

Мы в юности на голых тёток глядя,

Дрочили томно на его журналы

Не "Хастлером" единым важен Ларри,

Пусть жизнь порой бывала с ним сурова,

Он в морду лез любой вонючей твари,

Что покушалась на Свободу Слова

Ханжам и лицемерным пидорасам

Не раз давал понюхать Ларри жопу,

Всем доказал: п**да – это прекрасно,

А руки мужику – не только хлопать!

Даниил Хармс (акростих)

Дни летят, как старухи из окон..

Апатично глядит в потолок

Невиновный, непонятый кто-то,

Истощенный вконец мужичок.

Исхудало, скукожилось тело,

Лишь остались живыми глаза..

Хохотун и рассказчик умелый

Арестован. Скупая слеза

Расчертила по высохшей коже

Мокрый след, и увидел Творец:

Смерть пришла, наклонилась над ложем..

конец

Марине Цветаевой

Думала ненадолго

Ехала в Елабугу,

Но пришлось остаться навсегда

После эмиграции

Жить в эвакуации

Тяжко, ты уже не молода

Травля и гонения,

Не признали гения –

Беспросветный жизненный тупик..

Вся дотла растрачена,

Горло перехвачено,

И петля сдавила тихий вскрик

Жизнь тебя заставила,

Ты семью оставила,

Не стерпев за будущее страх.

Пусть плита могильная

Где-то бесфамильная,

Но стихи останутся в веках.

Памяти Виктора Цоя

Тридцать лет – такой нереальный срок! Он и сам-то столько не прожил.. И никто подумать тогда не мог – До сих пор в сердцах молодёжи!

Будто он совсем нас не покидал, Также в трассе баранку вертит, И живым себя до конца раздал, Став легендою после смерти.

Ты всегда в строю, Виктор Цой, "КИНО".. У легенд такая работа! Мир уже не тот, подросли мы, но Перемен всё также охота!

Геннадий Шпаликов (акростих)

Гений места, Поэт и Фигура..

Есть серьёзнее литература

На порядок размашистей, жестче,

Ну а он как-то ламповей, проще

Абажур бахромовый на даче,

Дым из труб, листопад, небо плачет

И ворча, мол "убился" (вот драма!)

Йодом мажет коленки нам мама

Шарфик красный, уже не мальчишка,

Пятьдесят семь копеек на книжке,

Алкоголик, порою бродяга,

Литератор без крова и флага..

"Извини, старина, рассчитаюсь!

К четвергу обязательно! Каюсь!"

Он ушел молодым, без протеста..

Вот Фигура, Поэт, Гений места.