ПолУночные речи

Ночь 1

Ночь 1

Ночное небо. Тихий шелест

Во мраке падающих звезд.

Луны прожорливая челюсть,

Схватившей облако за хвост.

Мой сонный город отступает

Пред грозной, мрачной силой тьмы;

О светлом дне со мной мечтает,

И видит радужные сны.

Он, как и я, уснуть не может;

И, как и я, сомнений полн –

Глядит во мрак, взволнован:

Тоже слышит поступь световолн.

А светофор, привычкам верный,

Вдруг стал подмигивать луне –

Сигналит он для всей Вселенной,

Чтоб кто-то вспомнил обо мне.

Я – за железными дверями,

С решеткой забранным окном,

Я – под замком, и между нами –

Ночь, охваченная сном.

А мой сосед стенает тихо,

Неоном сбрызнуто белье,

И надпись, сделанная лихо:

«Не унывай! Проходит все!»

Я сомневаюсь: это так ли?

Ведь тьма вокруг, куда не кинь!

Как доиграю я в спектакле

С именем абстрактным – жизнь?

Ночь 2

Ночь 2

Седая ночь безмолвно обнимает

Мой спящий дом. Предутренний туман.

Хрипит во сне, то стонет, то вздыхает

Пучиной труб водопроводный кран.

И старый стол, в чехле из серой пыли,

Уставший от моих полуночных трудов,

Предавшийся судьбы неумолимой силе,

Весь груз тяжелых дум опять принять готов.

В белесой пелене, за горизонтом, тонет

Печальная луна, зевая среди штор,

И розовый рассвет на мутном небосклоне

Безропотно ползет, крадучись, будто вор.

В холодной пустоте, сгущаясь, крепнут тени,

И щупальцами тьмы ложатся на портрет,

Стирая сеть морщин ненужных поражений,

Сметая цепь следов несбывшихся побед.

Глухая тишина угрюмо исчезает,

И, затаившись, ждет – затикали часы.

Их стрелки вниз ползут, а значит наступает

Омовений час, волшебный час росы…

Ночь 3

Ночь 3

Такая ночь, а ты печальна.

Ты молча смотришь на камин.

И грусть твоя не изначальна,

Но мне нет дела до причин.

Мои попытки бесполезны:

Немощен я, чтобы тебя

Извлечь из поминальной бездны!

Я проклинаю… Но – себя.

Мне не узнать, чья тень витает,

и кто виновен - не узнать;

не знать мне, что тебя терзает,

кого мечтаешь ты обнять.

Поправив беспокойный локон,

ты продолжаешь созерцать

мрак, бьющий сквозь проемы окон,

ты молча продолжаешь ждать.

Застыну молча у порога,

где не достанет лунный свет,

и приоткрою дверь немного –

так буду скорбно ждать рассвет.

Когда же первый луч вопьется

в картину золотой стрелой, -

жизнь на твое лицо прольется…

Я снова счастлив – ты со мной…

Ночь 4

Ночь 4

И снова тьма. И снова этот шорох.

И лампа на столе. И время не идет.

И брошенный в углу стихов измятый ворох

Ненужностью своей покоя не дает.

Бессонница. Тупик. Нечитанные мысли.

Отчаянье и страх, что это – на века.

Но мускулы руки ослабли и провисли,

Напоминая, жизнь – чертовски коротка.

Безвременье. Туман. Уже чужое фото.

Окаменевший звук обложен тишиной.

И хочется сказать… Так рассказать охота,

Что сотни тысяч лет витает надо мной.

Спрессованная мгла. И лучик озаренья.

Оттаявшие сны. Оцепеневший миг.

Мир за окном готов, охвачен пробужденьем.

Он стонет и кряхтит – изжившийся старик…

Ночь 5

Ночь 5

Я видел Смерть. Я видел Бога.

Вот, как тебя, в длине руки.

Она страшна. ОН смотрит строго,

И не корит за пустяки.

Но по порядку: ночью темной,

Когда опять сидел и ждал,

Увидел серебристо-томный,

Кинжально-яркий блеск зеркал.

И с двух сторон в мою камору

Вошли они, но я не спал, -

Я в ожиданье приговора

Вином сомненья заливал.

Она – сутулый, нервный карлик, -

Ко мне шагнула, и душа –

Тяжелый, кием сбитый шарик, -

забилась, сердца стук глуша.

ОН – мягкий свет миротворящий, -

Объял меня волной тепла,

И холод Смерти леденящий,

Столкнувшись с ней, сгорел дотла.

Она ощерилась надменно,

мне, показав беззубый рот,

и сообщила: непременно

ко мне не раз еще зайдет.

Ушла. ОН светло улыбнулся,

неодобрительно взглянул

на мой стакан, часов коснулся,

обратно в зеркало шагнул…

В моей каморке – беспорядок:

бутылки, книги и цветы,

и куча стареньких тетрадок,

и в клочья рваные листы.

Ну а на столике журнальном,

где все хранят портрет невест,

горят начищено-хрустально

коса богов и смертный крест…

Стансы городу

Волшебная ночь. Небо тускло синеет

Меж флагом увенчанных крыш,

И где-то над Аркой божок томно млеет…

Мой город, чего ты грустишь?

Понятно, оковы и цепи бетона

Тебя оплели по рукам,

Ты бредишь, твой голос надломлен до стона,

Ты молишься черным богам!

Но полно, взгляни – высоко над землею,

Куда не идут поезда,

Прозрачной, кристальною, чистой слезою

Давно загорелась звезда…

Как жаль, что ни ты, ни твое поколенье

Не смеют поднять ввысь глаза, -

Идея всеобщего сверхзаземленья –

Пик мудрости супертуза.

Газоны, трава, стадион, тротуары –

Безлики владенья твои;

Их недра весь день сотрясают фанфары

Призывом к смиреной любви.

И гонит в машинах прыщавая юность,

Травой затуманив мозги,

Обретши с годами литую чугунность…

Что делать, не видно ни зги!

Посредственны зомби с эрзац-интеллектом,

Страшнее еще поискать!

Но здесь прокатился великий протектор,

Учивший как сесть и как встать.

И снова в объятиях гипергипноза

Мы пьем за поминки души,

И вводим под кожу дозы наркоза:

Покайся и не греши!

А в коме похмелья болеют детишки,

Тянущие пакость ко рту,

И роль погремушек играют «звездишки»

Панельных «блестящих» с «тату»…

Несутся автобусы, полные мрака

Седых повседневных забот,

И автоповозки в отблесках лака

Бессмысленно рвутся вперед.

Полощутся тряпки чудного рисунка:

Где символ, где грязь – не поймешь;

Впакована в форму, провиснув как струнка,

Ползет полицейская вошь.

И день, не успев развернуться над миром,

Уже свой предвидит конец,

Ведь так разрешился убогий и сирый,

Немного свихнутый «отец»…

И снова закат над тобой опустился,

И вновь загорелась звезда,

Но снова не видишь – ты снова склонился

Под сень воровского гнезда.

Ты замер, но дышишь миазмами смрада,

Удушие гложет тебя,

Но вряд ли избавишь от этого чада

Ты, слишком терпимый, себя.

Вечер у камина

Вечер у камина

Как весело коробится бумага,

Летящая в огонь из пачки грез!

Я не в себе – минутная отвага

Закончилась; остался лишь мороз.

А за спиной – я слышу – чьи-то тени,

Что измеряют дом периметром шагов,

И прячут по углам остатки вдохновений:

Всем им сто лет назад я дал приют и кров.

Печаль – моя изящная подруга, -

Укрылась в нише, прячась за камин,

Не сводит глаз с светящегося круга,

Что бродит по стене среди картин.

А за столом – Сарказм – мой самый-самый верный

Учитель, друг и врач – смеется не смешно;

Он пьет мое вино и посылает стрелы

В луной посеребренное окно.

А под столом повизгивает Лира,

Который день все спит, смотря чужие сны;

Ей в комнате темно, промозгло и уныло,

Зарывшись в черный плед, все ждет и ждет весны.

Ушла Любовь, напяливши галоши…

Сказала: на свидание, но – нет!

Я видел по лицу, что растревожил

Ее вчера шекспировский сонет.

Здесь царствует Тоска, и, сидя на диване,

Бросает на листы мазки неясных слов;

Сатира – вся в дыму, в пиической нирване, -

Погружена в мечты, глядит поверх голов.

И кот. Вновь на столе. Опять играет ручкой.

Косится на меня огнем зеленых глаз –

Боится, что игра прервется нахлобучкой…

Такие «чудеса» случались с ним не раз.

Талмуд моих стихов в камине догорает,

И черной бахромой усеивает пол…

Нужны ли мне они? Я нужен им? Кто знает…

Сарказм, прогнав кота, уже подсел за стол…

Во мраке

Когда владычица-природа

На город опускает ночь

И посылает с небосвода

Прохладный, благодатный дождь,

Под шелест капель безмятежный,

Под лепет ласковый листвы,

Меня волнует образ нежный

Далекой призрачной мечты.

И, неподвластный уговорам,

Он входит под уютный кров,

Со мной заводит разговоры,

Где тема вечная – любовь.

Перечисляет годы жизни,

Что так хотелось мне забыть,

И обвиняет в атеизме:

Мол, вера каждого – любить!

Он без умолку повторяет

Мне имена, а мне смешно,

Что в раж войдя, он забывает

Упомянуть еще одно.

Он упрекает за беспечность:

-Идут года, а ты один!

Я отвечаю: жизнь – вечность,

Где я и раб, и господин.

Он изменяет очертанья,

Мне кажет галерею лиц,

Но мирно спит во мне желанье

Упасть перед каким-то ниц.

Нет той, кому б я мог доверить

Мой небогатый арсенал,

Кому решился бы поверить,

Пред кем бы на колени встал…

Я вижу: ангел-искуситель

Пал духом, выжат и сердит,

И предлагаю ему выпить,

Пока душа еще горит.

Он осторожно выпил кружку,

Мне буркнул вялое: дурак!

Свалился на мою подушку,

А мне оставил этот мрак…

Твой сон...

Глухая ночь, и ты не слышишь,

Как жалобно скрипит перо.

Ты спишь, ты еле слышно дышишь,

Не зная, как мне тяжело.

Сияют звезды. Облаками

Вновь выстлан узкий путь луны,

А между ними, между нами

Стоят чарующие сны.

Они качают в колыбели

Тебя, беспечное дитя,

И напевают слышно еле, -

Те песни должен был петь я.

И я пытаюсь добудиться,

Чтоб заглянуть в глаза твои,

А коль не выйдет, то присниться…

Но как глупы мечты мои!

Твой сон глубок, воздушно-легок,

Цветов садовых аромат

В сравненье с ним так груб, неловок,

Тяжеловесней во сто крат.

В нем места нет моим тревогам –

Они окрашены в цвета

Исполина-носорога…

Я знаю, место их не там.

Вот потому-то душной ночью

Разделены гирляндой снов.

И я молчу… Но утром, впрочем,

Шепну, склонившись, пару слов…

Вы слышали?

Вы слышали, как звезды говорят? –

Бесшумно, полуночно и искристо,

когда машины-люди громко спят

и горизонт зарей не золотится?

Пока в своем движенье роковом

Кометы рвут туманные созвездья,

Глаза богинь, подернутые сном,

глядят во тьму и о бессмертье грезят!

Не слышно, осторожно, чуть дыша,

Искусницы потусторонней моды,

В хрустальных гранях космоса кружа,

Плетут ажурно-расписные хороводы.

И в каждом па – то пение фанфар,

Палитра красок, блеск очарованья,

Галактик дальних жалящий пожар,

Когда-то кем-то обреченный на изгнанье.

Вы слышали, как звезды говорят,

В глубинах вод, на дне вселенской чаши?

Они не проклинают, не бранят,

Не замечают суетности нашей.

Они беседуют так тихо… Но о чем?

Судачат? Сквернословят? Лебезят?

Наверно, нет; ведь это мы – гнием!

Они же миллионы лет царят.

ПолУночные речи

Ну, что же, Муза, нам вдвоем

Опять без дела этот вечер

Сидеть… Замолвим о своем,

Открой глаза и слазь-ка с печи…

Ты видишь, мглою за окном

Покрылся мир – седой и сонный…

Уснул мой старый, верный дом,

Постой! Не лезь в проем оконный.

Что говорить? Напой-ка мне

Ту серенаду, что однажды

Провыли волки при луне,

Томимые голодной жаждой!

Ее ты пела мне, когда,

Обуреваемый страстями,

Опустошал бокал до дна

И яд закусывал сластями…

Скажи мне, друг, когда еще

С тобою нам – двум бесприютным, -

Господь забвения пошлет,

Омыв дождем сиюминутным?

Как долго счастья ожидать,

За миром бренным наблюдая?

И где же сбросить нашу кладь

Нам предстоит, пот утирая?

Или опять, презрев любовь

И с корнем вырвав жалкий колос,

Смеяться с горечью, и вновь

Надсадить свой слабый голос?

Опять, блуждая в стороне

и слезы слабым отирая,

внушать несвойственные мне

мечты о доброте и рае?

Опять, обиды подавив,

Пойти и испросить прощенья?

И, унижение простив,

Испить другого униженья?

И с равнодушьем напускным

Смотреть, как твой любимый облик

Мелькает рядом… Но – с другим;

Душой другому благоволит?

Скажи, сестра, до коих пор,

И как – обдуманно и зряче,-

Мне замыкаться на запор,

От всех свою усталость пряча?

На сколько лет мне хватит сил?

Уж иссякают… Знаю, если

Мне старый друг бы подсобил –

Все вынес бы… Но где он? Есть ли?

Устала? Нет? А что же, дремлешь?

Тоскуешь по дневным лучам?

Одна ты в целом мире внемлешь

Моим полуночным речам…