Половодье

Разное

Сентябринки

Мечешься в безвыходной ловушке? Одолела сердце боль утрат? Загляни, намучавшись, в церквушку, Притаив неверие у врат.

Пусть тебя буравят злые взоры. За кощунство укоряют пусть. Что, проспавшись пьяным под забором, Приволок прочувственную грусть.

Многоглазие иконостаса, Укрощая гордость, испроси Облачиться в плащаницу Спаса, Чтобы состраданье обрести.

А потом угасшею надеждой Сентябринок поднеси букет Той, которой изболелся прежде И которой в сердце больше нет.

Пусть они намоленной слезницей Из остатков пролетевших бурь, На её дрожащие ресницы Приторочат влажную лазурь.

Озарят глаза неброским светом, Наплескав лиловое тепло Через все препоны и запреты В то, что замуровано давно.

Где слова небрежные, сухие Просто так срывались, без огня, Ведь в ее заледеневшем мире Не хватило места для тебя.

Не по Сеньке оказалась шапка. Растопить не всякий можно лёд. Демон подвернулся шибко хваткий, Нашептав смертельный приворот.

Знать бы,что подействует разяще Выдержанный чудодейный квас, Ты не занемог бы хвойной чащей До самозабвенья манких глаз.

Невоцерковленный, без покоя Помяни святые голоса: - На ее искрящемся покое Пусть дрожит лиловая роса.

Чтобы тяга к жизни не остыла И не приглушился сердца бой, Набери охапку сентябринок Незабвенной, но всегда чужой.

Позолочёные овсы

Напрасно я, как травы верил Обману выпавшей росы. Из этой мути выплыл берег - позолочёные овсы.

Тебе привычно на манеже Взбивать опилки пиаффе. А мне бы в поле с ветром свежим На спор тягаться в озорстве.

Разнимся мы, как лёд и пламя. И я тебе совсем далёк. Не разгореться нам кострами, И не нестись двоим в намёт.

Чепрак усыпан бубенцами. Цветные ленты и султан. А даль покрытая холмами Мне и намиб и гулистан.

Но, презирая эту пропасть, Небрежно брошу в пустоту: - Твои кокетство и жестокость Твою и сгубят красоту.

Горя похмельем приворота, Как будто перебрал бузы. Прибавленным рванул галопом В позолочёные овсы.

Где разволоченной молитвой Оставил горькие следы, Такие же, как острой бритвой На мне оставила и ты.

И всё же, облачён печалью, Храню в душе испанский шаг, Который неотрывно жалит, Как самый ненавистный враг.

Манеж тебе и дом и сцена. Жизнь окаймил настырный круг. А мне простор и ошалелый В степи подков упругий стук.

Мы прокляты рукой прилежной, Что не умеет человек: Тебя за танец на манеже, Меня за иноходи бег.

Пшеничный лан

Пшеничной гривою потряхивает лан. И я стою заворожен виденьем; За трактором несётся мальчуган, Охваченный приливом упоенья.

Сон наяву - расплывчатая блажь, Притронулась и скрылась тихой сапой. Зеленая межа и верный страж - осокорь думам и надеждам якорь.

Могуч размах душевности крестьян От зяби до страды под солнцепёком. Меняет золото колышущийся лан На синь небесной поволоки.

Уплыло навсегда. К чему страдать Кляня неуговорчивую бренность? Малыш, мечтавший поле убирать, Покорный участи, приник к военным.

Простор и высь: две бездны пополам разбили жизнь на трактор и погоны. А почему - никто не скажет вам, - сменились хлебные снопы на полигоны?

Невинный, но прощения прошу, Безвольно припадая на колено, Что землепашца на душе ношу, А в пепел офицером прогорел я.

Чарует в августе пшеничный лан, Взор обрамив искусной позолотой. Но недоступно отыскать глазам Ни капельки оброненного пота.

Розовые слезы

Проснулась застарелая заноза, Явив затерянный в далёком уголок, И начал сыпать розовые слезы В ушедшее венерин башмачок.

Стихи не взвод. Стихи не рота. И я давно уже не офицер. Но, знаете, как выть порой охота, Когда мерещится под "яблочком" прицел?

В распадке эхо чудится побудкой. И мнится - скрип кроватей, беготня Изневажают ледяную хрупкость Зыбучего казарменного сна.

Пусть незнакомы авеню Нью-Йорка, Бокитасом пуст ром не заедал. Зато оранжевой морошки с горкой Я у Гроссевичей в фуражку набирал.

Не загорал на берегах Бенина, И не ухлестывал за Жанной Эбютерн. Но, проклиная снегопады Сахалина, Плясал и плакал на макушке Крузенштерн.

До тошноты насытившись обманом, Стал верить женственной зазывности тайги. Каким бы ни был сонным и усталым Мы с ней до одури отчаянно близки.

Но, господа, у самого у края, Где русская кончается земля, Я, русский офицер, не точно знаю Какая Родина под сердцем у меня.

Проснулась застарелая заноза, Явив затерянный в далёком уголок, И начал сыпать розовые слезы В ушедшее венерин башмачок...

Целовала пыль погоны

На мне когда-то целовала пыль погоны. Она же обнимала сапоги. Приплавил кралю лейтенант зеленый. А я чурался беззастенчивой руки.

И полигоны, полигоны, полигоны... Солдатским матом иссобачена стезя. И та же пыль чарующим питоном Взаимность выжимала из меня.

Перемешала эта стерва все на свете. И солнца диск, и звёзды, и луну Сплетя холодным, неживым букетом, Украсила немую пелену.

Хоть переход, хоть стрельбы - то же платье. На белый танец приглашения за ней. Взбивая груди предвкушением по-бабьи, Она не сводит пожирающих очей.

Всё это там, в чаду походной жизни. А здесь в безлунном и беззвездном сне Среди кокеток глупых и капризных Тоскую о настырном полотне.

И тянут сны, туда где клубы пыли, Изменчивостью женственной пленя, Трепещущие бёдра прижимали, Канюча быть поласковей меня.

Как-будто порчу напустила ворожея. А то с чего бы навещали эти сны? И, может, на бесцветных орхидеях Так и сосватают с Аспазией они.

На одной дороге

Мы с печалью на дороге Пара упряжных коней. Разменяли с нею много Бричек и саней.

На рассвете окрик:-Трогай! Эй, залетные, живей! Кучер наш - не то что строгий, Но дает плетей.

Подневольным с каждым годом Все труднее и трудней. На ходу слетать подковы Стали у коней.

- Милосердный, - плачусь Богу, - За подковы жизнь отдам. Не окончена дорога Суженная нам.

С охромевшею подругой Сыпать рысью не с руки. Колокольчики на дугах Грустью потекли.

Разливанные просторы, Кисеей по следу пыль. Но пройдошливые шоры Обобрали ширь.

Обметала пена губы, Ходуном идут бока. А взбрыкнешь, так приголубит Плетка седока.

Мерно гривами мотая, Выволоклись на покос. Роздых - что-то вроде рая Для незримых слез.

Подле пахнущего стога, Между потных косарей, Для печали места много. Здесь повеселей.

Схиму и в глушь

/Потемневшее от времени псише. Расстроенный оркестр паркета... /

Что-то тревожит меня в недопетом: Памяти половодье никак не схлынет, В детство других не бывает билетов. Бабушка-ель, в подоле мандарины. В зеркале мальчик в сиреневом свете.

Мечет гирлянда цветные приветы, Смотрит на блики котеночек рыжий. Хитрая бестия с черною метой, Словно застывший комочек из глины. Вкус не познаешь бумажной конфеты.

Чудо! Тогда шоколад советский В клубах купал настоящей ванили. Он оседал на губах до рассвета, Даже если умыли с мылом. И чехарда из хромых табуретов.

Окна зима проковала в букеты, Память разнылась хронической грыжей. Призрак ли, явь ли в псише, нет ответа, Тлен отрезвил, цветью прошлого брызжа. Схиму и в глушь... Да оплакать все это.

Время выбрало меня

Не я, а время выбрало меня. Затишье обмануло перед бурей. Но что теперь на прошлое пенять, Когда вернуться в дрему не смогу я?

Отчалил. Тело охватила дрожь И сердце стиснул раскаленный обруч. А чтобы ангелы смогли помочь Я обещаниями их задобрил.

Лодчонку убаюкивала гладь. Манила даль, текли спокойно думы. И мне осталось только помахать Оставшимся на берегу фигурам.

С азартом греб до полной темноты. Казалось, участь нежится в объятьях. Не ведал я коварства слепоты, Таскающей обманчивые платья.

Забылась нега прожитого дня. Но первый же рассвет налил пурпура. Шторм, налетевший, взялся за меня, Готовя на съедение акулам.

Завыла бора, навалилась мга. Разлилось пение зловещей партитуры. Я потерял из виду берега, И погребен был водяною грудой.

Там равнодушно встретили меня. Там каждый спит, доволен тем, что умер. И каждый без душевного огня. И каждый неутешный обезумел.

Но мрак безмолвный опротивел мне. Раз в этом мире воскресать не ново, На самый первый отблеск в глубине Рванулся я из сонмища больного.

Хоть в этом свете многое не так И здесь на чувства много грязи льется, Зато, нырнув в намоленный кабак, И плачется под водку и смеется.

Коновязь

Была привычна коновязь. В душе полотнище степное, На ярком солнце золотясь, Доило небо голубое.

В прохладе балки вековал Родник с серебряной водою. Тогда стихов я не писал, Считая это ерундою.

Любил, присев у валуна, Смотреть на море утром ранним. Но время увлекло меня В трясину муки и страданья.

Взбрыкнула под кнутом судьба. Оборван выдубленный чомбур. И понесла, не разобрав, Что остановят нас сугробы.

Ошиблась роковая длань, Скрепив печатью наказанье. А я в ответ наскреб на дань Негаданному расставанью.

Теперь таежная река Взор обмывает бурунами. Здесь на зеркальный плес легла Разлука первыми стихами.

И вот чего я не пойму, Скандаля с участью у брода. За что? За что в мою суму Она подсыпала невзгоды?

Но сердце, справедливо злясь, Подспудно благодарно длани За то, что где-то коновязь Зализывает ту же рану.

Я выпью

Презренье сердце облекло, Но белая вцепилась зависть Проблагоденствовать легко, И всякой грязи не касаясь.

Взываю:- Бог, благослови Душевной болью сторониться Мучений Спаса на крови, А дай достатком причаститься.

Быть может, потому и пью, Что благочинствует коварство. И то, что честности скуфью Мы нахлобучили лукавству.

Ведь точно так же, как и вы Люблю гулять и веселиться. Ведь точно так же, как и вы Я болен тягой к загранице.

Я выпью. Выпью без слезы... Не тонкое вино в бокале, А воля ласковой бузы Меня безжалостно повалит.

За вас, безусые юнцы. За триколоры на могилах До одури напьюсь бузы... Быть трезвым не осталось силы.

Пусть буду пьяным и смешным. А облик станет неприглядным, Но хуже к нищим быть глухим И перед бедностью опрятным.

Но выпью. Выпью за солдат, Усеявших страну телами. За самый горестный обряд С заплаканными матерями.

Ни разу не бывший в бою, Нисколько не знаком отваге, Густой тоски в стакан пролью За всех, кто побыл в передряге.

Вот так вот без слезы, без слов Напьюсь обыденно и просто За смелость русских пацанов И триколоры на погостах.

А вы, безликие чины, Пленившись лоском заграницы, Под гнетом мстительной вины Опустите трусливо лица.

Туман

Я не любитель громких слов. Ты знаешь, шепот мне намного ближе И что я рад, когда мы вновь Встречаемся и просто дышим.

Ты знаешь, я люблю читать Нестойкий почерк мимолетных писем. А после ветром разгонять То, отчего давно зависим.

И что не танец облаков, Не лики братии иконописной, Не золотистость рукавов Ракиты над водою свисшей...

Ничто не трогает меня. Ничто так не заставит сердце биться, Как встреч с тобою тишина И фраз незримых вереницы. .

За зыбкость, клубы, немоту И за твою, туман, неуловимость Люблю. И воздаю хвалу За эту незначительную милость.

Их было две

Их было две. Наивные и робкие.

Не разбиравшие намеренный обман.

А я увлек их на болото топкое

И приучал к зловоннью черных ям.

Их было две. И обе неудобные.

Одна капризная, другая далеко.

Но обе для меня, что место лобное,

Где воздаянием насытился с лихвой.

Горел нутром - сорвать соцветья манкие,

Расшевелившие заспавшуюся лесть.

Подружки школьные, сбиваясь стайками,

Ссужали ахами поруганную честь.

Обиды их такие неумелые;

Поток изменчивый и ледяная гладь.

Мой непокой - глаза их соловелые

Я сам безжалостно пороком напитал.

Прошёл кураж, С горчинкой стали радости.

Кистень раскаяния мреет в каждом сне.

Знать, за проделки ошалелой младости

Стезя мучительная выписана мне.

Далекие, счастливые в замужестве,

Вы пьете чашами семейное вино.

А мне осталось тешиться ненужностью,

Что согрешили вы обманутые мной.