Полина

Глава 1

В посёлке заброшенном, где ветер грустит, Где время отчаяться молча глядит, Жила Полина, дитя тишины, Под цвет небес её очи ясны.

Её волосы — цвет спелой пшеницы, В них солнце купалось в полуденной мгле, А очи сияли, как две багряницы, Храня в глубине непонятной печали.

И жизнь её сера, как дождливые дни, Текла без надежды, без грез и любви, Пока в той глуши, на пыльной тропе, Не встретился парень ей в ранней заре.

Его кудри — как ночь, без единой звезды, А взор — как огонь, два горящих угля, И в них растворились все прежние сны, И звали они из родимого края.

Он Никитой звался, в нём сила кипела, Он ветру и солнцу был младший брат, И Полине вдруг стало так светло и несмело, Он был её первый и самый жаркий закат.

Он говорил с ней о дальних краях, О горах, что подпирают плечом облака, И в сердце, где прежде царил только прах, Вдруг песня проснулась, и стала легка.

И вот уж они по обоям ручья Бегут, задыхаясь от счастья и смеха, Для неё в этом мире не стало ничья Важней, чем увидеть его же утехи.

Её фиолетовый, глубокий рассвет Встречался с огнём его оранжевых глаз, И в мире не сыщешь счастливейших нет, Чем эти два сердца, слившихся в данный час.

Так серость развеялась, словно туман, Под солнечным взглядом того, кто пришёл, И в жизнь её, полную грустных обманов, Луч света пролился, и тьму уволок.

И пусть посёлок дремал, как вчера, В забвении, в ржавчине, в пыли, Но в нём расцвела молодая пора, И птицы в душе её песню завели.

Так началась эта повесть о них, О светлой любви, что родилась в глуши, О двух половинках, что в миг один Нашли друг в друге свои же души.

И ветер посёлка, что вечно грустит, Теперь о любви им шептал, не смолкал, Он видел, как Никита Полину хранит, И как её взор в нём ответно сиял.

Глава 2

Не дружа, а чувство, что жарче огня, Внезапно возникло, владея ею, И в сердце Полины, где пустота, Нашло себе почву, чтоб стать за неё.

Как будто бы солнце в кромешной ночи Взошло над равниной её одиночества, И стали милы и дожди, и тучи, Лишь с ним разделяя все трудности встречи.

Они по обоям ручья убегали, Смеялись, болтая о всяком пустом, Он кленовый листик в её волосах заплетал, И мир становился волшебным и новым.

Её фиолетовый, нежный рассвет Тонул в оранжевом пламени глаз, Их тайные встречи дарили им свет, И каждый их шаг был похож на экстаз.

Он чёрною гривой своей потрясал, Смеясь над закатом и ветра свистом, А ей в эти дни каждый миг доказал, Что стать её самым желанным и близким.

Они на рассвете встречали зарю, Они дотемна не могли наглядеться, И кажется, вечность вдвоём проведут, Не зная ни капли сомненья и трезвости.

Для Полины в мире не стало ничьё Важней, чем его тёплых рук прикосновение, И в сердце её расцветало, звеня, Одно-единственное, что стоит проявлений.

Он стал её утром, он стал её днём, Он стал её ночью, что звёздами полнится, И в мысли её ни о чём и ни о ком Не могло возникнуть, что могло б вернуть одиночество.

Он вёл её в поля, где рожь колосилась, И в бор, где сосны подпирали плечом небосвод, И жизнь её пыльная вдруг преобразилась, И новых красок заиграл небосвод.

И время летело, не зная преград, Одно наслаждение, сладкая нега, И каждый из них для другого был брат, И каждый для сердца другого был нега.

Он дарил ей полевых скромных цветов, Она ему — свою верность и нежность, И в их сочетаньях не было оков, Лишь первая, юная, дикая свежесть.

И пусть в том посёлке всё так же темно, И так же ветра завывают те песни, Но в сердце её поселилось окно, Где свет его взора являлся чудесней.

Так шли недели, за ними месяц, Их первый, такой восхитительный в жизни, Им казалось, что так будет вечно их трепет, Их страсть, их единственное отныне сродни.

О, время любви! Ты летишь, как мгновение, Оставляя в душе позолоту и дрожь, Ты — самое яркое в жизни явление, Что, к сожаленью, продлиться не может.

Но в тот миг для Полины, в её глуши, Не могло быть конца у той сказки прекрасной, Он стал её воздух, он стал её души, Он стал для неё вселенной огромной и ясной.

Глава 3

Промчался год, как сон прекрасный, Их чувство, окрепнув, жило, Для Полины мир был ясен, страстен, И сердце песни ей слагало.

Уж Никита стал ей не просто милый, А часть души, опора и судьба, И в их любви, такой уж сильной, Не виделось ни трещинки, ни зла.

Он говорил: «Пойдём в поход, К озёрам дальним, в глушь лесную, Там нас с тобою ждёт небосвод, И тишина, совсем иную».

Её лицо озарила улыбка, «Конечно, да!» — ответила вмиг, И мысль та, сладостно-зыбкая, На сердце праздник сотворила.

Собрали рюкзак, нехитрый скарб, Палатку, спички и котелок, Их манил неведомый, дикий дар Дорог, что вдаль вели, как поток.

Покинув посёлок, их серый причал, Ступили на тропку, что вьётся змеёй, И каждый шаг им новое открывал, И дышали они предстоящей грозой.

Шумел над ними зелёный навес, И солнце сквозь ветви струилось, Им пел свою песню лесной экивокс, И легкое счастье в душе их светилось.

Он шёл впереди, её чёрный герой, Его оранжевый взор — два огня, А за ним — её фиолетовый покой, И вера, что будет всё хорошо у них.

Она смотрела на его плечи, На силу, что скрыта в его руках, И все былые думы и встречи Казались прахом в её мечтах.

«Вот там, за тем поворотом реки, Где сосны склоняются к влаге, Нас ждут, я слышал, озёрные берега, Чьи воды чисты, как в саге».

И ей представлялась зеркальная гладь, И ночь у костра под напевы цикад, И как они будут за звёздами спать, Не зная ни капельки мук и преград.

Так шли они целый дневной перегон, Дыша сосной, хвоей и мёдом, И для их сердец, распахнутых, как окон, Грядущее было усладой и светом.

Не ведали они, что там, впереди, За поворотом той самой тропинки, Их ждёт не один лишь лесные пруды, А встреча, что станет для них горькой ссылкой.

Но в этот миг — лишь восторг и покой, Лишь шепот листвы и речная прохлада, Их мир был по-прежнему мал и простой, Где нету для горя ни капли и склада.

И солнце садилось, багрянцем залив Вершины деревьев, что в небо рвались, Их двое. Любовь. И красивый порыв К мечте, что так сладко вдали улыбалась.

Так начинался их роковой тот поход, Последний, где были они лишь одни, Где ветер им пел свою песню, как в год, Когда открывались друг другу они.

Глава 4

И вот на тропе, где светил им просвет, Внезапно возникли два силуэта. Две фигуры, что вышли навстречу, И Никита воскликнул: «Вот это примета!»

«Адель! Касуко!» — его голос звенел, Обнял он их, словно брата и сестру. Полина ж смотрела, едва дыша, На эту внезапную давнюю пору.

И видит: девушка — сирени цвет В её волосах, что струится волной. А очи — словно два розовых света, Что светятся нежно и так неземной.

А рядом с ней юноша, стройный и гордый, С глазами, как небо в ясный денёк, И волосы цвета лазури водной, И на губах лёгкий сдержанный намёк.

«А это Полина», — Никита сказал, И руку её своей рукой согрел. Она улыбнулась, но взгляд её прятал Тревогу и множество несмелых дел.

«Мы старые друзья», — молвил он ей, «Скитались когда-то, давно, в те края. Не думал, что здесь, в этой чаще, навей, Нас снова судьба соберёт, не тая».

Адель улыбнулась, приветлива, ярко, Её розовый взгляд был по-дружески прост. Касуко кивнул, его взгляд хоть и жаркий, Был скрыт под покровом вежливых звёзд.

И Полина, стараясь быть милой, нестрогой, Позвала их идти вместе в их путь. Но в сердце её зародился тревогой Тот факт, что ей нечем с ними блеснуть.

Ведь Никита о них ни полслова не молвил, Хранил их в тени, как потанный свой клад. И мысль, словно червь, её душу потрогал: «А что ещё скрыто?» — душа вопрошала взгляд.

Шли вместе вперёд, разговор затевая, О прошлых походах, о рискованных днях. Адель рассказывала, шуткой мелькая, А Касуко слушал, смеясь в небесах.

И Никита смеялся, таким оживлённым, Каким с нею редко бывал в тишине. Он был их миром, их шуток законным, А Полина — на обочине при той струне.

Она наблюдала, как смотрит Касуко На Адель — с обожаньем, с немою тоской. Как ветер ласкал её сиреневый локон, И в розовых очах светился покой.

А её фиолетовая заря Тускнела в сиянье их дружбы стальной. Ей хотелось быть с Никитой, горя, Не делить его с этой странной толпой.

«Мы к озёрам идём», — сказала она, Чтоб снова себя напомнить, вернуть. Адель ей кивнула: «Там сила дана, Вода в них способна любую исцелить муть».

И снова пошли, но уже вчетвером, И тропка узка для такого числа. Полина ловила сомнений сомн, И грусть на душе её тихо вилась.

Она видела, как её чёрный герой С Аделью о чём-то шептался порой. Как вспыхивал взгляд его, ставший иной, И ревность точила свой нож за спиной.

Касуко молчал, но его голубой Взор с Адель не сводил, как верный щенок. И в этой четвёрке, сплетённой судьбой, Уж трещина зрела, готовился толчок.

А солнце сквозь ветви, играя, светило На синие, чёрные, сиреневых прядь. И Полине чудилось, что изменило Её безоблачному счастью опять.

Но виду не подав, она шла, улыбалась, Старалась в беседу вливаться своей. Но каждая шутка её оставалась Повисшей в воздухе, как гость без друзей.

И только рука Никиты в её руке Дарила успокоенье на миг. Но сердце, пробившееся в тишине, Твердило: «Твой прежний покой поник».

Так началась эта новая глава, Где четверо шли под зелёный навес. Где впереди поджидала их слава, И испытанье для юных сердец.

Глава 5

Палило лучами, сулило зной. Идти становилось с немалым упрёком, В лесу затихал и зверёк, и покой.

И вдруг Полина, сделав шаг, замерла, Рука уронила свою из руки его. «Мне плохо…» — едва лишь она прошептала, И в глазах потемнело от вспышки какой-то.

Побелели уста, закатились очи, И, слабая, на землю она поникла. И в сердце её зазвучали как ночью Тревоги и страхи, что душу проникли.

Недуг был не настоящий, а ложный, Притворный обман, рождённый в тиши. Чтоб вновь оказаться ему подорожной, Чтоб слышать его лишь заботливые «Дыши».

Чтоб оттолкнуть этих новых товарищей, Вернуть его взгляд, его нежность одну. И мысль эта, горькая, словно огарок, Её привела к этому шагу ко дну.

Но Никита, бледнея, склонился над ней, «Полина! Родная!» — звал он, тряся. И в страхе своём он стал сразу слабей, И в очах его вспыхнула жгучая гроза.

И тут же Адель подошла, не спрося, Её сиреневый локон склонился. «Дай место, — сказала, — помочь я должна», И взгляд её розовый странно светился.

«Не трогай её!» — Никита воскликнул, Но Адель лишь ладонь над челом положила. И свет, неземной, из руки той возникнул, Пространство вокруг озарив и затмив.

Тот свет был тёплый, как первое утро, Как шёпот ручья в зарослях трав. Им вылечены были и раны, и блудни, Он жизнь возвращал, исцелял нрав.

Полина, под ним, ощутила, как силы Стремительно в тело её возвращаются. Как к щекам её краска вновь проступила, А хитрая слабость — та прочь убирается.

Она открывала глаза, и уж ясно Виднела испуганный лик своего друга. И поняла — лжи её больше не властно Вернуть ту былую звенящую упругость.

Адель отступила, чуть плечи встряхнула, И свет в её пальцах растаял, как дым. «Всё в порядке, — тихонько она прошептала, — Опасность прошла. Она снова жива пред тобой».

И Никита, отбросив свой страх и сомненья, Схватил Адель в объятья, прижал к своей груди. «Спасибо! — вскричал он с большим увлеченьем. — Ты спасла её! Больше нет на душе мути!»

Он обнял её крепко, так крепко и нежно, Как друга старинного, сестру, святую. И для Полины, в её лжи безбрежной, Картина та стала стрелою острою.

Она видела, как её чёрноволосый Держит ту, с глазами из розовых стран. И в сердце её, будто вихрем унесённый, Взметнулся пожар, непредсказан и рьян.

Адель аккуратно освободилась, «Пустое, — сказала, — я лишь помогла». Но в сердце Полины уже затаилась Тоска, что её изнутри прожгла.

Касуко стоял, наблюдая всё это, Его голубые как небо глаза Сверкали восторгом. В нём не было счета Той нежности, что в нём будила краса.

Он смотрел на Адель, как на чудо святое, На ту, что способна была дарить свет. И в душе его что-то рвалось, молодое, Готовое броситься в новые след.

А Полина вставала, дрожащей рукой Опираясь о землю, холодный гранит. Ей хотелось кричать, разрываясь душой, Но голос в горле её пресно молчал.

Она ощущала привкус своей лжи, Горчайший и солёный, как море в ненастье. И видела — счастье её полегли В том объятии, в этой странной их страсти.

«Я в порядке…» — промолвила тихо она, Чтоб только вернуть его взор к себе. Но Никита, сияя, ей рек: «Всё равно ты Должна отдохнуть ещё здесь, на траве».

И с Аделью он снова о чём-то заговорил, Смеялся, шутил, оживлён и красноречив. А Полине казалось, что мир опрокинул Её в бездну, где нету ни радости, ни встреч.

И розовый свет тех целительных глаз, И синий восторг Касуко, что молчал, И чёрные кудри в минуту тот час — Всё в сердце её бездну пустую сверлило.

Она поднялась, отряхнула свою одежду, Улыбку натянув, как маску, на лицо. «Спасибо, — Адели промолвила, — Нежно Ты мне помогла». — Но в душе — лишь кольцо.

Кольцо из огня, из обиды и гнева, Из страха потерять всё, что было ей любо. И первая трещина, злая, напева, Легла на их общую, хрупкую судьбу.

Так притворный недуг обернулся бедою, Разрушив ту лёгкость, что прежде царила. И тень пролетела над их чередою, Судьбе угодив своей чёрною силой.

Глава 6

И вот он, момент, что взорвал тишину, Никита, от счастья сияя и млея, Склонясь к той, что спасла в том лесу его жену, Поцеловал Адель нежно, робея.

Не в губы, а в щёку, как друга, как сестру, Быстрый, искренний, от всей души знак. Но в Полином мире, в её том чаду, Этот жест прозвучал, как обман и оскал.

Как будто бы молния в сердце ударила, Острая, белая, жгучая боль. И чёрная бездна внутри загорелась, Наполнив всё существо её злой волной.

«Они… они знакомы гораздо глубже! — Кричало в ней сердце, сомненьем горя. — Он так не целует подруг мимоходом! Меж ними есть тайна, что скрыта, тая!»

Ей виделся страстный, потаённый их роман, Пережитый где-то в былые их дни. И этот невинный, дружественный обман В её глазах стал доказательством той любви.

А Адель смутилась, чуть отступила, Её розовый взор на землю упал. Но Полине показалось, что это — лишь сила Того притяженья, что между них пролегал.

А Касуко рядом, сдержав свою злость, Нахмурился, сжав свои тонкие пальцы. Его голубые глаза изменили свой рост — В них буря клокотала, чтоб дать им печальцы.

Но Никита, не видя ничьих перемен, С улыбкой к Полине своей повернулся. «Ну как ты?» — спросил он, её верный, нетленный. Но ей его голос уж больше не вёлся.

Она видела лишь его губы, что только что Касались щеки той, в сиреневых прядях. И в ушах её звон стоял, точно в срок ночи, И мир распадался в огне и в обманах.

«Всё… всё хорошо», — прошептала в ответ, Застывшая маска на лице ледяном. А в груди поднимался тяжёлый рассвет Из ревности, горечи, злобы и драма.

И этот поцелуй, столь мимолётный, пустой, Для всех остальных — лишь знак благодарности, Для неё стал печатью, огромной, чужой, На их обречённой, былой благодарности.

Она отвела свой фиолетовый взор, Чтоб скрыть нарастающий в нём ураган. И с этой минуты их прежний договор Любви и доверия стал остывать, как туман.

И трое других, не подозревая беды, Готовились снова тропу продолжать. Не зная, что в сердце четвёртой отныне Готов нож взметнуться, чтоб всё разорвать.

Так ревность, слепая и ядовитая, Отравой пролилась в хрустальную гладь. И тень над четвёркой стала сердитая, Которой уже было нечего отдать.

Глава 7

Их группа двинулась вперёд, в глубь лесную, Но в Полине буря пылала, слепа. Та сцена с поцелуем, больную, живую, Душой овладела её без стопа.

И тут у пояса, в чехле кожаном, Висел тот нож, что Никита вручил. «Для быта в походе, для хлеба с сыром», — Тогда говорил он, ей дар свой сулил.

Теперь же клинок тот, блестящий и острый, Свидетелем стал её чёрной мечты. В её воспалённом сознании простой Был выход один — стереть с лица той цветы.

Не помня себя, не владея рассудком, Схватила она рукоятку свою. В глазах потемнело от ярости жуткой, И шаг свой направила в спину врагу.

«За то, что ты смела прикоснуться к нему!» — Промчалась лишь мысль, но не вырвался звук. И нож, описанный дугой по тому, Вошёл меж лопаток, прервав жизни круг.

Но Адель лишь вздрогнула, обернулась спокойно, И розовый взор не блеснул и испугом. Ранение, что для другой бы смертельно, больно, Ей было досадной помехой лишь вдруг.

Из раны не хлынула алая кровь, Лишь свет, золотистый и тёплый, струился. И плоть затянулась, готова вновь Служить своей владелице, в миг исцелилась.

Магия жизни, могуча, ясна, Текла в ней рекою, смывая все раны. И смотрела она на Полину одна, Без гнева, но с грустью, как на одурманенную.

А нож, не встретив препятствия в плоти, На землю упал, загремев о камни. И Полина, в ужасе, поняла: «Она — не из тех, Кого можно так одолеть в этой драме».

И замерла, глядя на пустое место, Где только что был её слепой удар. И ярость её улетела, как престо, Сменяясь на леденивший душу угар.

И все уставились на неё в тишине, Что громче любого былого раската. И первый миг шока витал при луне, Готовый родить приговор без возврата

Глава 8

Тишина повисла, густая, как мед, Лишь ветер качал верхушки берёз. И Адель, с лицом замкнутым, вперед Сделала шаг, прервав грозный мороз.

Не спеша, наклонилась, с земли подняла Тот нож, что у Полины выпал из рук. В её розовых очах не дрожала хвала, Лишь холодная справедливость вокруг.

«Ты жизнь у меня отнять пожелала, — Сказала она, и в голосе — лёд. — За это сама ты её потеряла Частицу. Пусть этот урок не уйдёт».

И прежде чем кто-то успел понять, Кристальный клинок сверкнул в вышине. Не став Полину и убивать, Адель направила остриё к ней.

Не в сердце, не в горло — в фиолетовый глаз, Что полон был секунду назад лишь вражды. И мир для Полины раскололся тот час На боль, что острее любой из легенд.

Вспышка алая, крик, что сорвался с губ, И мрак, наступивший на полпространства света. И пальцы, впившиеся в земной суп, Где не было больше ни счастья, ни это.

Острая, живая, разрывающая плоть, Боль, что сознание застила туманом. И пониманье, что уже не вернуть Тот глаз, что остался во тьме и обмане.

Адель отступила, бросая тот нож, Что в землю воткнулся, как символ раздора. «Теперь ты запомнишь. Хватит, быть может. Цену пустого и злого укора».

И стоит Полина, дрожа, как листок, Зажав свою рану ладонью горячей. Сквозь пальцы струится багровый поток, Смывая последние следы мира дачи.

Правый её глаз, застилая слезой, Видел, как Никита в оцепенении стоял. И как Касуко, сжав кулаки свой, Вперёд рванулся, свою ярость обрушая.

Но страшнее телесной была та тоска, Что пустотой в черепе поселилась. И в сердце угасла последняя строка Любви, и надежда на счастье сломилась.

И лес вокруг, будто вымер совсем, Храня этот ужас, что в воздухе весел. И первый возглас прозвучал, как облом: «Что ты натворила?!» — Никита ей вынес.

Но Полина не слышала больше ничьих слов, Лишь боль и кромешный мрак в половине миры. И падала в бездну, где нету основ, Где правят лишь призраки былой сатиры.

Глава 9

И вот прорвалась тишина, как набат, Касуко, с лицом, искажённым от гнева, На Никиту с кулаками летит, как солдат, Защищая ту, что была в его сердце напева.

«Ты видел! Ты видел, что сделала эта! — Кричит он, срываясь на хрип и на крик. — И ты защищать её смеешь ответно?! Твой взгляд оправданья мне душу томит!»

Никита, от шока очнувшись едва, Шагнул вперёд, заслоняя Полину, Чью руку сжимала алая прядь, Где боль унесла её в чёрную тину.

«Постой, Касуко! Не нам её судить! — Пытался он крикнуть, но поздно, уж поздно. Удар в челюсть заставил его отступить, И боль разлилась неприкаянно, грозно.

И начался бой, некрасивый и дикий, Два друга вчерашних, два брата в походе. Их движения резки, их лица велики От злобы, что правит в несчастной природе.

Касуко атаковал, яростен, смел, Его голубые глаза стали сталью. Он мстил за Адель, он в душе онемел От мысли, что ей причинили печалью.

Никита держался, пытался парировать, Уйти от ударов, что сыпались градом. «Остановись! Дай мне всё объяснить!» — Но голос его тонул в гневе, как надо.

А Адель стояла, бледна и строга, Её сиреневые волосы не шелохнутся. Она смотрела на драку врага, И в розовых очах её больше не светится.

Полина же, сжавшись у корней старых елей, Свою окровавленную повязку держала. И сквозь боль и шок, сквозь хаос страстей, Она за исходом того наблюдала.

Она видела, как Никита, пропустив удар, Отшатнулся, по губе его алая нить. И в сердце её, пробиваясь сквозь угар, Пробилась струна, что заставила ныть.

Она — причина, она — виновница, Из-за её ревности, дикой и ложной, Рвётся на части её же граница, Мир, что казался таким невозможно-роскошным.

Удар, ещё удар, и вот Никита прижал Касуко к земле, заломив ему руку. «Усмирись! — он прохрипел. — Всё, прекратил! Не заставь мне твою сломать твою руку!»

Касуко вырвался, отполз, тяжело дыша, Его голубая форма в пыли и в листве. Он поднял свой взор, и в нём пустота, Лишь к Адель обращена вся его любовь.

«С тобой и с твоей исчадьем ада Мы больше не будем делить ничего. Чтоб вас не видать, чтоб забыть вас надо», — Сказал он, и в голосе — вечное зло.

Адель подошла к нему, молча, легко, Помогла подняться, отряхнула одежду. На Никиту с Полиной её око Бросило взгляд, полный холодной надежды.

«Вы сами избрали свой тёмный свой путь, — Сказала она. — Идите по нему. И пусть ваша совесть теперь отдохнёт, Мы больше не спутники. К чёрту всему».

И вот, повернувшись, они ушли, Две фигуры, в сиреневом и в голубом. Их тропа в глубине леса поросли, Оставив двоих в их разбитом их доме.

Никита стоял, опустив свою главу, Дышал тяжело, разбит, в синяках и в крови. И смотрел на Полину, свою старую славу, Что сидела в крови и в своей немой любви.

Он подошёл к ней, не говоря ни полслова, Разорвал свою футболку на полосы тряпок. И молча, сурово, без прежнего слова, Стал перевязывать её окровавленный оскал.

Она не смотрела на него, в землю глядела, Сквозь боль и сквозь ужас, сквозь ледяной плен. И пустота в сердце её звонко болела, И эхо стояло от прошлых тех сцен.

Их поход был закончен. Их лодка разбилась О скалы ревности, лжи и вражды. И та нежность, что прежде так в сердце светилась, Теперь стала прахом, ушла, как воды.

Он помог ей подняться, её опираясь о плечо, И повёл от того проклятого места. Ни слова упрёка, ни ласковых встреч, Лишь тяжесть раздела, что стала невеста.

И лес расступался, густой и немой, Провожая их в новую, мрачную быль. Где нету ни шутки, ни нежности той, Лишь призрак былого и раны на тыл.

Так кончилась первая часть их судьбы, Где двое остались, но стали чужими. И груз тех ошибок, той страшной борьбы, Останется с ними незримыми.

Глава 10

Прошёл месяц. Туман над посёлком густой, Полина брела, прикрывая свой шрам. Пустой её взгляд, беспощадный и голый, Хранил отблеск прошлых мучительных драм.

И вот у решётки, у старой калитки, Возник силуэт, слишком знакомый, увы. Тот сиреневый цвет, те розовые зрачки — Пред ней Адель стояла, как призрак из мглы.

«Ты! — вырвалось у Полины, как крик. — Ты снова пришла, чтоб украсть его смех! Он мой! Я верну его вмиг! Ты ведьма! И нет тебе в нашей судьбе мест!»

Адель улыбнулась, спокойно-холодно, Её розовый взор ядовито блеснул. «Глупышка, — сказала ей голосом гордым, — Твой Никита давно мою душу потряс».

«Он мой любовник. И не был твоим, Вы ссорились часто, он просил утешенья. А ты лишь слепая с своим фанатизмом, Мы вместе. И вам не вернуть нас, нет сомненья».

Как гром среди ясного неба — удар, Полина шатнулась, мир рухнул разом. Все ссоры, его охладевший устав, Объятия редкие… Всё стало раскосым.

«Врёшь! — закричала она, но уже без огня. — Он не мог… Мы же…» — но голос пропал. Адель подошла ближе, зная, что она Добила её, и конец наступал.

«Идём, — Адель молвила, — к нашему Никите. Узнаешь сама, как он встретит тебя. Увидишь в его глазах наши синие слитки, И твой призрачный мир, разбиваясь, умрёт».

И повела её, словно на поводке, Сквозь улицы серые, мимо людей. Полина шла, как в тяжком сне, Сквозь вихри сомнений, сквозь рой страстей.

Глава 11

Вот дом, где они жили когда-то вдвоём, Где клятвы звучали под светом луны. И дверь открывается… И в доме том Стоит её Никита, но в его очах был страх...

Увидев его, Полина, бледна, Вскричала: «Изменник! Лжец! Тварь подлый! Ты клялся мне! Как же низко ты пал! Она говорила — ваш роман стал опытом!»

Никита взглянул с изумлением, с болью, На Адель, что стояла с улыбкой холодной. «Что за бред? Я дружу с ней, не более! Какие поцелуи? Ты стала голодной

До драмы и слёз до такой степени? — Он крикнул, уставший, с лицом из свинца. — Я ей не давал никаких поцелуев! Хватит твоих выдумок, хватит, творца!»

«Врёшь! — закричала Полина, теряя контроль. — Она всё сказала! Вы вместе! Вы пара! Ты каждый наш вечер, наш разговор, нашу боль Променял на её сиреневые чары!»

«Да замолчишь ли ты! — взорвался Никита. — Ты видишь везде лишь измену и ложь! Ты с самого похода сама нелюдимая, И ревность твоя эту дверь проломила!»

Он шагнул к Адель: «И ты… Зачем? Зачем сеешь в её больной душе смуту?» Та плечиками пожала: «Просто, во всем Ей нужна была правда. Не вижу интригу я».

«Правда? — Он горько расхохотался. — Какая правда в твоих едких словах? Вы обе… Две фурии, что разодрались На пороге моём! Мне противен ваш шаг!»

Он посмотрел с омерзением на обеих, На Адель с её холодной игрой, На Полину с её искажённым от гнева Единственным глазом, полным тьмы и тоской.

«Знаете что? — прорычал он, бледнея от злобы. — Убирайтесь вы обе! С моих глаз долой! Надоели ваши театр и ознобы, Ваш бред о любви, что стала юдолью!»

И, шагнув назад, он с такой силой Дверь захлопнул, что стёкла задребезжали. Оставив их двух на пороге, в пыли, Где ветер осенний их платья трепал.

Глава 12

И вот они двое остались одни, Под хмурым закатом, у запертой двери. Две женщины, что друг дружку чуть не убили, И обе в душевной теперь канители.

Тишина наступила такая, что звон В ушах у обеих стоял, как набат. Казалось, что мир погрузился в сон, И только листья у ног их дрожат.

И вдруг Адель повернулась резко, Её розовый взгляд скользнул по лицу Полины, что стояла так мерзко, Слеза застывала на её концу.

Полина плакала, горько, навзрыд, Плечи тряслись, дыхание сбилось. Внутри неё всё болит и горит, И сердце на части уже разбилось.

«Ну чего ты ревёшь? — Адель произнесла, — Толку-то слёзы лить на пороге? Он нас выгнал обеих. Такие дела. Мы в одинаковом с тобой положении, строго».

Полина подняла свой единственный глаз, В нём боль и надежда боролись с тоской. «Я без него не могу… он погас, Мой свет… я хочу снова быть с ним, с одной!»

«Я тоже без друга осталась теперь, — Адель усмехнулась, но в глазах — лишь лёд. — Касуко ушёл, захлопнулась дверь, И Никита теперь нас обеих не ждёт».

Она помолчала, как будто решая, Сказать или нет, а потом подошла. «Слушай, Полина, я предложение знаю, Хочешь, чтоб снова та дружба была?

А хочешь, чтоб он полюбил тебя снова? Давай объединимся, создадим союз. Мне друга верни, а тебе — твоего крова, А там хоть трава не расти. Ну как, я вхожу?»

Полина смотрела, не веря ушам, Вчерашний враг предлагает ей руку? «Ты шутишь? Ты нож мне всадила по швам, Лишила глаза! Причинила мне муку!»

«А ты мне в спину ножом засадила, — Напомнила Адель, усмешку тая. — Мы квиты, подруга. А жизнь нас учила, Что выгодней вместе, чем врозь, бытия.

К тому же, — она понизила голос, — Он нас вышвырнул вон, как нашлёвок с носка. Обида на нём, как на дереве колосс, У нас с тобой, видишь, одна полоска».

И что-то в Полине щёлкнуло вдруг, Боль отступила, сменилась расчётом. Она вытерла слёзы, вздохнула, и вдруг Спросила: «А в чём наш союз будет счётом?»

«Ты делаешь вид, что меня ты простила, — Адель объясняла, как детям урок, — Я делаю вид, что меня ты любила, И вместе идём мы к нему на порог.

Ты просишь прощения за тот свой удар, Я — за глаза твоего лишенье. Он, может, растает, наш злобный пожар, И сменит своё он на милость решение».

Полина смотрела в розовый взгляд, И чудилось ей, что там пляшут черти. Но выбора нет — или так, или в ад, Или одной ожидать своей смерти.

«Я согласна, — прошептала она, — Давай этот странный союз заключим. Но если обман — ты уйдёшь без зла, Я всё равно ничего не прощу уже им».

Адель улыбнулась, кивнула согласно, Но в глазах её розовых — иронии смесь. «Договорились. Теперь мы прекрасны В своём единенье. Такая вот весть.

Не плачь, — добавила, гладя по шраму, — Утри свои слёзы, нам скоро идти. Забудь про былую с ним, детскую драму, Мы вместе теперь на этом пути».

Но в жесте том не было теплоты, Лишь лёгкое, тонкое, злое издевство. Адель торжествовала: сбылись мечты, В её руках оказалось наследство.

Полина же, глупая, верила ей, Не видя иронии в розовых глазах. Она думала только о любви своей, О Никите, о ласковых его словах.

А ветер холодный швырял листву В двух женщин, что стояли у двери. Одна продавала душу свою, Другая смеялась над этой потерей.

Так странный союз родился в пыли, Под звук захлопнувшейся двери. Две бывшие жертвы одной любви Вступили в игру, не имея потери.

Но каждая помнила: враг есть враг, И в сердце своём точила кинжалы. Одна — для мести, другая — чтоб так Вернуть себе свет, что навеки пропал.

И месяц над ними светил устало, Свидетелем сделки, что пахла бедой. Он знал: этот союз — лишь начало Истории, полной теперь уже тьмой.

Глава 13

И пошли они через дворы и проспекты, Где фонари уж зажгли желтый свет. Полина молчала, в себя не пришедши, Адель же искала глазами ответ.

«Куда мы идем? — Адель наконец Спросила, устав от молчанья и стужи. — Кто этот Скай? Он реально боец? Иль просто знакомый, что нам не нужен?»

«Он друг, — прошептала Полина устало. — Единственный, кто не предал меня. Мы с детства с ним рядом, его здесь немало Уважают. Он выслушает, не тая».

Адель усмехнулась, поправила прядь, В её розовых глазах загорелся азарт. «Посмотрим, что за Скай. Будем брать Его обаяньем. У меня есть стандарт».

Вот дом на окраине, старый, кирпичный, Стук в дверь — и открылось окно. Парень взглянул, спокойный, привычный, Сказал: «Полина? Ты как? Темно...»

Он вышел на крыльцо, высокий, худой, Серые глаза, русые волосы. Спортивный костюм, под ним — выходной, На лице — ни тени вопроса.

«Скай, — Полина начала, чуть дыша, — Нам помощь твоя нужна, очень срочно. Никита... Мы поссорились... Душа Разбита. Вернуть его надо срочно».

Скай глянул на Адель, прищурившись чуть, Заметил сиреневый цвет, розовый взгляд. «А это кто с тобой? Не спеши отдохнуть, Рассказывай всё, я внимательно в ряд».

Адель улыбнулась, шагнула вперёд, Руку протянула, чуть выше, чем надо. «Я Адель, друг Полины теперь, в свой черёд, Помогаю ей. Очень знакомству я рада».

Скай руку пожал, но как-то прохладно, Хотя задержался на миг в её пальцах. «Друг Полины? — спросил он нарядно. — Что-то я раньше не видел ваших скитаний».

Адель рассмеялась, сверкнув белизной, И глазки пустила, что стрелы Амура. «Мы недавно подруги, конфликт был смешной, Теперь же мы вместе, натурально и хмуро».

Она наклонилась чуть ближе к нему, Дыханье пуская на шею невзначай. «Ты очень красивый, я сразу пойму, Если поможешь. Ну что, отвечай?»

Скай отстранился, но в серых глазах Мелькнула усмешка, а может, интерес. «Ты сразу к делу, я вижу, в делах Не тратишь время на путаный вес».

Адель восприняла это как знак, Подсела ближе на лавку у дома. «А что тянуть? Я и так и так Вижу, что я для тебя незнакома.

Но это поправимо, — шепнула она, — Расскажешь о себе? Я послушаю чутко. У нас с Полиной теперь одна судьба, И ты в ней, я вижу, не просто побудка».

Скай усмехнулся, на Полину взглянул, Та стояла в сторонке, уставшая, бледная. «Твоя подруга, — он ей протянул, — Огонь. Но ситуация, вижу, бедная.

Давайте в дом, там и придумаем план, Как вашего Никиту обратно вернуть. Адель, — он имя прокатил, как туман, — Оставим подкаты на потом чуть-чуть».

Адель улыбнулась довольно и гордо, Она пробила первую брешь в стене. Полина же думала: «Как же мне твердо Стоять, когда всё так шатко на дне».

Вошли они в дом, сели за стол, Скай разлил чай, разложил печенье. «Рассказывайте, кто чего не доел, Какое у вас с Никитой было леченье?»

Полина вздохнула, начала рассказ С самого похода, с той встречи с Аделью. Как нож, как глаз, как тот страшный час, Как месяц прошёл, как стояли у двери.

Скай слушал молча, чесал подбородок, Изредка только вставлял: «Ну дела...» Адель сидела, поправляя свой локон, И взгляд её глаз прожигал добела.

«Значит так, — Скай сказал, потирая виски, — Ситуация — полный, простите, капец. Вы обе, конечно, прошли вопреки, Но Никита не дурак, он не агнец.

Что нужно сделать? Вам нужен подход, Не коллективный ор, не скандал у порога. Он зол на вас, это понятно, народ, Но в сердце, я знаю, есть к вам дорога».

«И что предлагаешь? — Адель подалась, — Ты ж наш стратег теперь, милый Скай». Она вновь поближе к нему прижалась, Но тот отодвинул стул: «Не мешай.

Я думать должен, а ты мне мешаешь Своими подкатами, Адель, извини. Ты Полине подруга теперь, я понимаю, Но чувства свои попридержи в тени».

Адель надулась, но спорить не стала, Она умела ждать, терпеть, выжидать. Полина вздохнула, устало молчала, Ей хотелось просто Никиту обнять.

«Я знаю, что Скорпик любил её сильно, — Скай кивнул на Полину, — до этой беды. Но ваши поступки, девчонки, обильны На глупость и злость. Вот такие плоды.

Что посоветую? Надо поговорить, Но не вдвоём, а по одному с ним. Адель, ты первая можешь схоть, Объясниться, что было всё не по уму.

Полина, ты после. Но не скандаль, Не ревнуй, не кричи, не кидайся с ножом. Просто скажи, что тебе его жаль, Что хочешь быть с ним, а не об одном.

А дальше — как бог даст. Я рядом побуду, Если что — помогу, разгребу, успокою. Но имейте в виду: я вас не забуду, Если опять натворите здесь горя».

Адель кивнула, Полина вздохнула, В глазах её светилась слабая надежда. Скай на них глянул, рукой махнул устало: «Идите, я завтра приду к вам, как прежде».

Адель выходя, обернулась у двери, Бросила взгляд на Ская, маня: «Ты классный, Скай. Я в тебя теперь верю. Мы ещё увидимся. Жди меня».

Скай усмехнулся, закрыл тихо дверь, Прислонился лбом к холодному косяку. «Две дурочки, — выдохнул он, — прям теперь Я влип в их историю. Ну и тоску».

А на улице луна всё так же светилась, Две женщины шли в тишине, в полумраке. Одна — о любви, что так рано убилась, Другая — о новом, заманчивом браке.