Пока я дышу

Пока я дышу

Мне было шесть. А ты был старше, брат, Всего на восемь лет тогда. Я возвращаюсь памятью назад — Туда, где тёмная вода. Я вижу руки. Слышу голос твой. И снова ты на берегу со мной.

Всю ночь гроза ломилась к нам во двор, И дождь по стёклам бил навзрыд. То молния высвечивала бор, То гром катился до ракит. Вода всю ночь стучала у дверей. А мне хотелось утра поскорей.

К утру стихало. Серый свет вставал Над мокрой крышей и трубой. Весь двор в размытой глине утопал, Но ты уже махнул: «Со мной!» Я вслед за старшим выбежал за дверь. Ну кто меня удержит тут теперь?

Ты правил. Я держался за тебя, И грязь летела из-под спиц. Колёса шли, по колее скользя, Меж луж, где не было границ. То боком нас тянуло, то вперёд, Но кто ж домой до речки повернёт?

Червей забыли — вот тебе и сбор! Пришлось назад держать наш путь. Опять калитка. Наш промокший двор. И снова надо в грязь шагнуть. Но разве дома можно усидеть? Нас ждёт река. Нам надо всё успеть.

Потом слетела цепь. И вновь стоять, Почти уткнувшись в землю лбом. Ты стал её на звёздочку вправлять, И мы возились с ней вдвоём. Земля к рукам, к колёсам приросла. А речка всё звала нас и звала.

Был позади кирпичный наш завод. Пошли колёса под уклон. Скользнула шина. Нас несёт вперёд. Земля. Удар. И чей-то стон. В грязь полетели удочки нам вслед. И рядом лёг на бок велосипед.

Мы встали. Цепь поправили опять. Сквозь ветки заблестел затон. «Уже пришли. Чего же отступать?» — Сказал ты, глянув вниз, на склон. Сейчас мне мнится: путь нас не пускал. А я внизу лишь речку замечал.

Глубокой Челновая в те года Была у мельничных колёс. Муку с другого берега вода Несла на тихий, тёмный плёс. Там раки прятались среди камней, А рыба подступала всё тесней.

У берега качалась лодка. В ней Мы не заметили беды. Нам к мельнице хотелось поскорей, И не боялись мы воды. Мы удочки сложили у кормы, Велосипед — на дно. А рядом — мы.

От берега мы двинулись вдвоём. Вода сомкнулась за кормой. Я думал, как мы с рыбой в дом придём, Как рады будут нам с тобой. Но у ступней вода уже росла: Она сквозь щели лодки к нам текла.

На середине лодка вдруг пошла Под воду, вырвавшись из рук. И нас с тобою следом увлекла, И стих привычный плеск вокруг. Я только воздух ртом поймать успел, Как мир качнулся — и позеленел.

Рубаха липла. Мокрые штаны Мешали двигаться в воде. А берега вдруг стали не видны, Я дна не находил нигде. Я знал, что надо выплыть. Я хотел. Но я ещё так плавать не умел.

На губы налипала зелень трав, Вода врывалась прямо в рот. Я кашлял, даже воздуха не взяв, И слышал: брат меня зовёт. Я рвался к звуку голоса сквозь муть, Не в силах даже воздуха глотнуть.

Я ряску от лица ладонью гнал. Она в носу, она во рту. Я руки вверх ещё приподнимал, Но загребал лишь пустоту. Всё зелено. И нечем закричать. Мне только раз бы воздуха набрать.

Ты крикнул: «Миша! Руки! Шевелись! Ногами двигай! Я плыву!» Пласты зелёной ряски разошлись, Ты продирался сквозь траву. Я видел: ты всё ближе. Ты спешил. Но для движенья не хватало сил.

Ты рвал руками вязкую траву, Она смыкалась за спиной. И повторял: «Держись же! Я плыву!» И бил ладонью пред собой. Тебе бы только руку протянуть И не позволить мне опять тонуть.

Над головой сомкнулась тишина, И крик остался над водой. Глаза закрыла мутная волна, Свет стал зелёным надо мной. Меня держала тина у ступней. Я бился в ней. И путался сильней.

Я вниз скользил. А руки не гребли, И шевелились лишь едва. Твои слова до слуха не дошли, Вокруг качалась лишь трава. Мне было шесть. Мне надо было жить. Как воздуха ещё чуть-чуть добыть?

И тут твоя рука меня нашла, Рванула вверх, на белый свет. Поддерживала, бережно несла, Как будто сил предела нет. Ты голову над ряскою держал, Чтоб я опять под воду не упал.

Одной рукой ты раздвигал траву, Меня прижав к себе другой. Ты повторял: «Держись, я доплыву». Вода смыкалась за спиной. Казалось, берег — вот он, в двух шагах, А я затих, обмякнув на руках.

Осока резала, как острый нож, И кровь стекала по руке. Тебя всего пронизывала дрожь, Но я уже не был в реке. Ты положил меня на склон сырой. И рухнул на колени предо мной.

У мельницы, на берегу пустом, Ты ряску с губ моих снимал. Ты наклонялся над моим лицом, Ты слушал. Ждал. И снова звал: «Мишутка, слышишь? Ну же, отзовись! Ну, Миша, ну… Дыши. Дыши. Держись!»

Меня согнуло. Кашель горло рвал. Я сделал воздуха глоток. Ты откачал меня. Я задышал И снова выдох сделать смог. Ты ждал, боясь, что я умолкну вдруг, И не снимал с меня дрожащих рук.

И первое, что вижу, — те глаза. В них был испуг ещё живой. И по щеке катилась вниз слеза. Ты наклонился надо мной. Ты весь дрожал. И всё смотрел, смотрел. И отвести глаза не мог, не смел.

Ты крепче лишь меня к себе прижал. Тебе четырнадцать всего. Ты даже слёз своих не замечал, А рядом больше никого. Тебе бы самому к плечу прильнуть — А ты не мог свободно сам вздохнуть.

Лишь после я увидел на руках Порезов красные следы. Кровь засыхала на твоих щеках, Всё меньше капало воды. Кровь проступала снова — ну и что? Я был живой. Всё прочее — ничто.

А солнце раздвигало облака, Ложилось светом на песок. Как прежде, тихо двигалась река, И веял с поля ветерок. Мне было жарко. Брат со мною был. И я уже про холод позабыл.

На берегу рубахи расстелили, Под солнцем сохли рукава. К порезам подорожник приложили — На коже тёмная листва. Ты поправлял листочки на руке, А наши вещи сохли на песке.

Ты вновь нырял. Я с берега следил, Не в силах взгляда отвести. Ты кеды и удилища тащил, Стараясь снасти все спасти. Велосипед вернулся из глубин. Ты всё достал. Ты справился один.

Ты лодку подтянул к нам на песок, С борта стекала муть струёй. Я на неё ещё смотреть не мог — Она же нас везла с тобой. Потом дыру заделали вдвоём. Теперь на ней обратно поплывём.

Мы даже рыбы наловить смогли, И раков вынули из нор. Круги от поплавков к траве пошли, И шёл обычный разговор. Ты говорил, что клёв сегодня есть. А я сидел. И мне всё так же шесть.

Мы переплыли. Вновь родной откос, Всё та же колея, межа. Ты по дороге нас к деревне вёз, А я держался, чуть дрожа. Рубаха тёрла раны. Жгло. Пекло. Но рядом с братом было мне тепло.

Родителям ни слова. Промолчим. А то уж нам не сдобровать. Мы завтра к речке снова захотим, Но нас не станут отпускать. И мы молчали, пряча свой испуг, О том, как жизнь ушла почти из рук.

Мы с рыбой возвратились в старый дом. И не сказали ничего. Тот день остался просто летним днём Для всех, кто не видал его. Я только после смог себе сказать: В тот дом я мог уже не постучать.

Ты никогда меня не обижал, Не ударял — ни разу, нет. Ты в холод одеялом укрывал, Когда в окошке гаснул свет. Те руки знали, как меня согреть. И не дали мне в речке умереть.

Хотелось жизнь без промаха прожить, Не причиняя людям зла. Но не дано судьбу уговорить — Она по-своему вела. Не всё сбылось. Но доброту твою Я до сих пор, как жизнь свою, храню.

Тебя уже не встретить у дверей. Но я тот берег узнаю. И с каждым годом знаю всё ясней, Что ты тогда спас жизнь мою. Я столько мог на свете не узнать. И никогда об этом не сказать.

Пусть между нами столько долгих лет, Я всё ещё тот мальчик твой. Тебя на этом берегу уж нет, Но ты по-прежнему со мной. Ты слышишь, брат? Я всё ещё дышу. И потому об этом я пишу.