Пока ты идёшь рядом

Баллада об одиноком Звере

Баллада об одиноком Звере

Где-то там, среди руин Бродит Зверь совсем один. То ли демон, то ли тень Давно минувших дней.

В его пасти клыки, Что рвут жизни на куски. Кипит ад в этих глазах. Тьму питает людской страх.

Где ступает — стынет кровь, Не взрастёт трава там вновь. И дрожит седой закат, Видя этот жуткий взгляд.

Но когда приходит ночь, И молитвам не помочь, Там, где люди ждут конца, Слышен рёв издалека.

Тьма идёт наперерез Тем, кто пал к нам с небес. Те, кто смерть другим несли, Сами смерть свою нашли.

Кто несёт нам мрак и свет, Он — спасенье или смерть? И никто не даст ответ, Ведь порой различья нет.

Бездна безмолвия

Зверь мчал сквозь удушливый дым, Но застал лишь руины и пепел седой. Это место стало навеки пустым, Покрытое жаркой золой.

Он опоздал — серафимы ушли, Унеся в небеса очищающий свет. И в застывших объятьях холодной земли Никого из живых больше нет.

Но вдруг среди праха и мёртвого сна Стук сердца вдали прозвучал, как волна. Он прорезал эту злосчастную ночь, И тени сомнений развеялись прочь.

Прижавшись спиною к разбитой стене, Сидела дева в безмолвном, глухом полусне. Храмовый сад истлел в нещадном огне. И пепел, как снег, оседал в тишине.

Её губы сжаты, во взоре угасла мечта. Её дом уничтожен, святыня пуста. Из немого горла не вырвался крик, Когда Зверь перед нею внезапно возник.

Он готов был пролить девы тёплую кровь, Отомстить за предательство прошлых веков, Вспоминая, как люди предали любовь, Моля о спасении адских богов.

Не видела смысла в напрасной борьбе, И навстречу шагнула жестокой судьбе. Рабыня мгновенья — удар ожидать, Чтоб разом земные страданья прервать.

И стихнул Зверь, оскал растаял во тьме. Хищный инстинкт, заточённый на бой, Вопреки безумью и свирепой войне, Разбился об этот могильный покой.

Он отступил, не глядя назад, В остывающий после ангелов ад. Но тихий шорох вдали нарастал — Она шла за ним, где бы тот ни шагал.

Шатаясь от боли, теряя все силы, Дева упрямо ступала вослед. За спиною — руины, могилы, А впереди — тьма или свет.

Ей некуда больше теперь возвращаться. Весь мир её прежний разрушен дотла. Лишь рядом со Зверем способна спасаться. Единственный щит — эта грозная мгла.

Под каменным сводом, вся в горьких слезах, Синие пальцы сжимая в кулак, Она содрогалась, вонзая во мрак, Беззвучный свой крик и мучительный страх.

Зверь подошёл сквозь завесу измен, Избавив её от застывших оков. Кольцом он свернулся у мраморных стен, Спасая дитя от ночных холодов.

Укрыл её нежно пушистым хвостом, Делясь тем огнём, что горел в нём самом. Она прильнула к нему, позабыв о былом, И страх растворился в дыханьи чужом.

Безмолвный отныне скрепился союз — Два сердца без имени в адской петле. И мрак отступает, боясь этих уз, Пока они рядом на смертной земле.

Эхо изрезанных душ

Дни текли чередой сквозь туман и дожди, И никто не гадал, что их ждёт впереди. По разбитым дорогам, сквозь холод и мглу, К беде, что таится на каждом шагу.

Зверь напролом пробивал те пути, Где надежда навеки пропала. А дева скромно плелась позади, И плащ на плечах поправляла.

Время — целитель усталым сердцам, Что заставит и горе, и боль замолчать. Они научились читать по глазам Всё то, что другие привыкли кричать.

Он прятал дитя от печальной судьбы, Скрывая от мира и вечной погони. И ярость стихала от чистой воды, Что пил он с её беззащитной ладони.

Когда обрушалась тяжкая ночь, И молитвам было ничем не помочь, Серафимы спускались на мирный град, Свинцом и святым огнём изливая свой ад.

Укрыв её хрупкость среди острых скал, К ангелам мчался — нёс ответный свой гнев. И рёв, что предвестником гибели стал, Звучал для неё, как священный напев.

Дева молча смотрела, с замираньем в груди, Не страшась той грозы, что гремит впереди. Средь хаоса мира был чист её взгляд — Лишь смиренная просьба вернуться назад.

Скрежетала бездушная сталь, содрогаясь в пыли. Кто нёс смерть, сами смерть на клыках обрели. Разрывала звериная ярость их светлую плоть. Каратели неба чистую тьму не могли побороть.

Посреди пепелища Зверь застыл, как утёс. Город спасён от беды, от страданий и слёз. Принимая весь натиск грозных врагов, Собой закрывал он крыши домов.

Толпа повалила из открытых дверей, Сжимая клинки в дрожащих руках. И в жарком мерцании сотен огней Хлынул наружу первобытный их страх.

Люд подошёл к бастиону расколотых стен, Где дева в Защитника вжалась в тени. И повергая рассудок в испуганный плен, Исчадием ада её окрестили в те дни.

Им чудилось: тварь выполняет приказ — Ведьма плетёт колдовскую опасную нить. Прогремел из толпы призывающий глас: «Разорвём эти узы! Девчонку казнить!»

Прозвучал короткий и яростный свист, Стрела из упрямого лука вмиг ожила. И в тело Зверя, чей разум был чист, Стальным наконечником остро легла.

Она обожгла его мощную плоть. Зверь старой обиды не мог побороть. В глазах пробудился дремлющий ад, И разум людской поработил лютый взгляд.

Дева беззащитно и гордо шагнула вперёд, Пытаясь в чувство вернуть столь глупый народ. Навстречу грозному Стражу протянула ладонь, Желая к щеке прикоснуться, — унять тот огонь.

Инстинкт пробудился, зажав их в зловещей петле. И хруст страшной боли раздался на этой земле. Звериный оскал отнял нежную хрупкую руку, Обрекая их души на вечную скорбь и разлуку.

Кровь горячим ручьём текла по дорожной грязи. Как молния, разум изжёг вероломный удар. Дева без чувств опустилась, лишаясь их связи, А в груди чудовища вспыхнул мощный пожар.

Он замер впотьмах, свершив пагубный шаг. Пред глазами рассеялся призрачный мрак. Жестокую дикость его укротила та боль. Он осознал свою роковую и скорбную роль.

В её трепетном сердце воскрес прежний страх, И ужас немой тонул в безутешных слезах. Зверь бросился прочь и канул в полночную тьму, Вверяя жизнь девы людскому уму.

Плач на Земле

Пролетели годы, заметая следы, И утихли пожары великой беды. Проживая в трактире, как бледная тень, Встречала каждый безрадостный день.

На месте руки — хладный металл, Что серебром в потёмках мерцал. Такт шестерёнок бездушных внутри Вторил сгнившему сердцу: «Предатель! Умри!»

Последний ангел уничтожен во мгле. Мир воцарился на бедной Земле. Люди слепы, ведь спаситель лишь враг, Страшит их несущий возмездие мрак.

Зверь одиноко таился в лесах, Вечно коря себя в прошлых грехах. Он спас этот мир без награды и славы, Но люди к нему оставались неправы.

В один из унылых и пасмурных дней, Трактир был полон захмелевших гостей. Там путник с размаху ударил о стол, И мрачный взгляд зала на него перешёл.

«Он слаб и едва дышит в лесной глуши! Пора избавить мир от последнего зла!» И сердце пропустило удар в тиши, И на пол осыпался звон стекла.

Забыв про покорность, разорвав тихий плен, Метнулась Мышка сквозь толпу живых стен. Вцепилась в плечи онемевших мужчин, Что не ведали её безумства причин.

Двумя руками — из плоти и серебра, Трясла она гостя, чья речь столь черна. Яростным криком пылали глаза. В безмолвии тихо прокатилась слеза.

Весь содрогаясь, путник холст развернул, Ткнул в точку на карте: Зверь там потонул. Бросив работу, забыв городской свой уют, Мышка помчалась туда, где метели метут.

Она бежала сквозь тёмные чащи лесные, Где травы от мертвенной стужи лежали сухие. Продвигалась вперёд по призрачной мгле, Оставляя следы на израненной небом земле.

Раздался протяжный, тоскливый и жалобный вой. Зверь плакал впотьмах, уставший и всеми чужой. Сокрушитель небес одиноко век свой влачил, Вспоминая тепло, что когда-то давно упустил.

Мышка ступала дорогой негладкой. Зверь обернулся с дикой оглядкой. Стан свой расправил, но в адских очах Промелькнул вдруг младенческий страх.

Великий боец, чью броню не сломил легион, Позорно отпрянул назад, уходя под уклон. Пасть он склонил к почерневшей золе, Покорный суду в гробовой синеве.

Но дева лишь кротко улыбнулась сквозь эту беду, Шагнув через бездну прожитых лет словно в бреду. С тяжёлой руки соскользнул шёлк перчатки пустой, Обнажая протез, что блестел под луной.

Время застыло на сожжённых полях. Шестерёнки звучали негромко впотьмах. К пушистой щеке потянулась, отразив серебро — В этом жесте упрёка не водится, только добро.

На чёрную шерсть опустился холодный металл, Что вечный покой и счастливый конец предвещал. Понеслось дуновение ветра сквозь сонный простор, И угас в его пламенных очах великий костёр.

Навсегда испарился во мгле этот грозный оскал. Зверь растаял, как дым, — час исцеленья настал. Мышка сохранила тепло в серебряном узле. Рассвет распустился, как выдох, на вечной земле.