MikhailB17

Поэзия

Русским солдатам Первой Мировой посвящается

Хмурой серой тучей

Ходит часовой.

Качает он над лужей

Мешок походный свой.

Вдали гремят снаряды,

Горит вдали земля.

В окопах стоят отряды,

Что выстроены в штабеля.

Никто в бой идти не хочет.

Никто не поёт бравад.

Завещание каждый строчит,

Собираясь мысленно в ад.

Винтовки все крепко сжимают

В натёртых и грязных руках

И нервно ногами качают

В затёртых до дыр сапогах.

Колючей железной проволокой

Окутан изломанный мир.

И думают все втихомолку:

«О, боже, хватит ли сил?»

От ранений болит всё тело,

От ветра костяшки дрожат.

В изношенной форме всё дело

И в пулях вражьих солдат.

В медный стакан с водою

Падает тихо слеза:

Печаль пополам с виною

Застилают солдату глаза.

«Отчего ж я на фронт попёрся

И оставил всех близких, родных?

Отчего до конца не упёрся?

Не послушал всех страхов своих?»

Над солдатами смерть летает

В ожидании первой крови.

А солдаты слюну лишь глотают,

Боясь вымолвить и слово.

В вожделении смерть ожидает,

Что людишки, отбросив мораль,

Здесь друг друга поубивают,

Используя порох и сталь…

Ох, зачем же нужны солдаты?

Ведь все хотят в мире жить.

Но приходится нам за злато

Свою кровь на чужбине лить.

Злато политиков – тех,

Кто людей за людей не считает,

И кто ради своих утех

На смерть тех людей отправляет.

Хватит лить кровь понапрасну!

Хватит в боях умирать!

Коль хотим мы жизни прекрасной,

То за неё надо воевать!

Нет, не с людьми с чужбины,

Не с братьями по людскому роду,

Мы должны свои бросить силы

На борьбу с тираном – уродом!

Для того ведь нужны солдаты,

Чтобы счастье народу нести.

Разгромим же царевы палаты,

Чтоб свободу свою обрести!

Так решили солдаты в ночи,

Замерзая от смерти дыханья,

Грея руки у тесной печи,

Той, что грела свободы желанье.

И пошли все солдаты домой,

Чтобы биться с тираном – уродом,

Чтоб народ защитить смело свой,

Ведь они – солдаты свободы!

Об одиночестве

Ночь темна, лишь луна невысоко Освещает наш дворик пустой. И, горюя о чем-то глубоко, Там стоял паренек молодой.

Пареньком тем был я, врать не стану. Но о чем же я там горевал? Расскажу вам сейчас без обмана, Пусть и будет рассказ этот мал.

Иногда, когда хочется толка, Собеседника мне не найти. Но людей-то вокруг меня столько! Нужно просто ведь к ним подойти.

Но они там стоят, увлеченно О чем-то уже говорят. Ну а я лишь стою отвлечённо Хоть стараясь услышать ребят.

Говорить? А о чем говорить? Интересы их мне не знакомы. А своими боюсь утомить. Этот страх мне набил уж оскомину.

Может, это лишь возраста признак, Но мне кажется, будто один я, Что брожу среди всех, будто призрак, Не найдя так нигде пониманья.

Будто люди вокруг все пустые, Будто не о чем с ними болтать, Эти мысли, быть может, простые Заблуждения, но вот как их убрать?

Но бывает иногда просветление, Коль пишу человеку далёкому, И приходит ко мне ощущение, Будто я не совсем одинокий.

Но боюсь я и их утомить, Надоесть им, попасть к ним в немилость... Да, хватит мне вас стихом сим томить. Извините, это долго копилось.

И заместо других громких слов Напишу я одни только строки: Страшно в обществе быть одному. Лучше попросту быть одиноким.

Я расстрелян был на рассвете

Я расстрелян был на рассвете:

Пуля из латуни главу мне пробила.

Кто знает, где лежу я, убитый,

Где покоюсь я в братской могиле?

И всё мёртвой душе неспокойно.

Вспоминается грустно и мерзко,

Как я сгинул в землице холодной

В Катынском лесу под Смоленском.

Ах, Агнешка - жена моя милая,

И Марек - сын мой родной,

Ах, семья, так мною любимая,

Никогда не вернусь я домой.

Я молился, просил я пощады...

Вспомню – слёзы к глазам подступают.

Но не знал жестокой я правды:

Чекист не щадит, а лишь жизни лишает.

И все ж перед смертью я видел,

Как чекист на меня посмотрел:

Жалость в очах я заметил

И страх предо мной усмотрел.

И пусть человек он тоже,

Но приказу противиться он,

Пусть и грязному, но не может,

И был вставлен в "Вальтер" патрон.

Раздался выстрел , как гром секундный,

Повалился без чувств я в овраг.

Наверху, мельком взгляд кинув смутный,

Стоял русский - к несчастью, мой враг.

Вновь не буду согрет Солнца светом,

Польский стяг не сожму я в ладони…

Я расстрелян был на рассвете.

Быть может, кто меня вспомнит?..

Во Фландрию мчится смерть! (перевод немецкой песни)

На вороном коне Смерть бодро скачет,

Под колпаком свой лысый череп прячет.

Когда солдаты в поле маршируют,

Она вслед за ними весело гарцует.

Грозная весть!

Во Фландрию мчится Смерть!

На белом скакуне, в одеянии атласном,

Как херувим с Небес, она прекрасна.

Когда девчонки хороводы водят,

Она вместе с ними весело танцует.

На барабане громко Смерть играет.

Солдат, её заслышав, мигом застывает.

Она ж стучит всё грознее и всё строже,

Она стучит, стучит по мёртвой коже!

Грозная весть!

Во Фландрию мчится Смерть!

Один удар – и гул в ушах стихает,

Солдатское сердце мигом замирает.

Второй удар – всё прошедшее уходит,

Солдат в могиле свой покой находит.

Грозная весть!

Во Фландрию мчится Смерть!

А третья дробь тогда лишь затихает,

Коль солдат у Бога прощенье получает.

Та дробь тишину и нежность излучает,

Как-будто её мать ребёнку напевает.

На чёрном иль белом скакуне она всё скачет,

С улыбкой жуткой она всё бодро пляшет,

А дроби барабанные её всё слышны:

Умереть, умереть, умереть все должны!

Грозная весть!

Во Фландрию мчится Смерть!

Где кончились дороги (перевод немецкой военной песни)

Где кончились дороги, Походу нет конца. Совсем устали ноги, На нас уж нет лица. Сердца болят! Сердца кричат! Быть может, станем мы все пылью над ничьей землёй. Надежд пустых мы не питаем: нет пути домой.

Привет, мои родные, О вас лишь мыслю я. Под пушки боевые Ни победы нет, ни сна. Но цель одна: Убить врага. Мы отдадим свои сердца за кайзера! Вперёд! С трудом, но выдержим мы все напор французских орд.

Еда со вкусом гнили, Повсюду трупный смрад. В палатки через щели Всё льётся дождь и град. Обречены. Унесены. Хотел бы я с родной семьёй увидеться скорей, Но нужно защитить Восток от русских дикарей.

Пламя красное объяло Здесь всю земную твердь. А нам привычно стало, Что в затылок дышит смерть. Горит земля. Горит дотла. И разум, и душа совсем замучены войной. О, скоро ль лягу я, как все, в могилу молодой?

Обречены... Обречены... Обречены... Обречены...

В окопе утром рано Шёл я чрез груды тел. Тел тех, кто лишь недавно Был жив здоров и смел. О, Бог, зачем? Чего ж ты нем? Кто знает, сколько будет Солнце для меня сиять. Я лишь надеюсь: отпоёт меня родная мать.

Обречены.... Обречены... Обречены... Обречены...

Стены рухнут (перевод Я. Качмарского)

Он вдохновенен и молод был,

Людей вокруг было не счесть.

Он песней своей придавал им сил,

Он пел, что надежда есть.

Тысячи свеч зажигали ему,

Над главами струился дым...

Поэт громко пел: «Разрушим тюрьму!»,

Народ пел вместе с ним:

Вырви решётки, оковы сорви!

Колодки и цепи с народа сними!

А стены рухнут, рухнут, рухнут

И похоронят старый мир!

Скоро наизусть все знали песнь,

И она, пусть даже без слов,

Старую правду продолжила несть,

Дойдя до сердец и умов.

Напевали громко и хлопали все,

Как выстрел, их топот звучал.

Тяжелели оковы, всё не виден рассвет...

А поэт всё ещё напевал:

Вырви решётки, оковы сорви!

Колодки и цепи с народа сними!

А стены рухнут, рухнут, рухнут

И похоронят старый мир!

Увидели все, что их тут не счесть,

И поняли: их час настал.

Продолжая петь, что надежда есть,

Они шли по градским местам.

Рушилось прошлое, клич всё гремел:

«Тот с нами! Тот – супротив!

Тот наш враг, кто одиноким быть смел!»

Поэт же всегда был один...

Он слышал ровный народный марш,

Он слышал ритмичный звук шагов,

А стены всё крепли, крепли, крепли,

Ноги болели от оков.

Ещё раз соврите

В один день я был вынужден столкнуться с правдой, Хотя, после одного случая, мне это было и надо. Так что шпагатом мне ноги стяните И про Будапешт ещё раз соврите.

Утром будильник мой визжал, как от боли, Но проснуться не смог я, ведь был слишком сломлен. Так что верёвкой мне руки свяжите, Шпагатом мне ноги стяните И про Прагу ещё раз соврите.

Коль глаза я закрою, то вижу лишь пламя, Средь него – грязное от крови знамя. Так что глаза мои клеем скрепите, Верёвкой мне руки свяжите, Шпагатом мне ноги стяните И про Афганистан ещё раз соврите.

Своим носом я чую только копоть и дым, Да в придачу железный запах крови с ним. Так что нос мой луком забейте, Глаза мои клеем скрепите, Верёвкой мне руки свяжите, Шпагатом мне ноги стяните И про Чечню ещё раз соврите.

Где же вы были в момент преступления? Неужто предавались все вы развлечению? Так что уши мои серебром залейте, Нос мой луком забейте, Глаза мои клеем скрепите, Верёвкой мне руки свяжите, Шпагатом мне ноги стяните И про ******* ещё раз соврите.

Вы помните о «ценностях», но забыли о человечности, Вы разрушениями и смертями захотели запомниться в вечности… Так что рот мой неудобный заткните, Уши мои серебром залейте, Нос мой луком забейте, Глаза мои клеем скрепите, Верёвкой мне руки свяжите, Шпагатом мне ноги стяните И про ******* ещё раз соврите.

Братишка, закрой двери! (перевод К. Крыла)

Братишка, не плачь, то не ночные гады. Ты уже взрослый, это лишь солдаты, Что пришли к нам в стальных и крытых вагонах. На глазах слезы, мы глядим друг на друга, Мне страшно за тебя, держись подле меня строго, В ботинках тонких, на холодных дорогах...

Во тьме ночной дождь капает звонко, И по души наши пошел зверь. Во тьме ночной волк ищет ягнёнка... Братишка, закрыл ли ты дверь?

Братишка, не плачь, ты должен быть смелым, Не трать свои слезы, сохрани свои силы. Не вини меня, брат мой, коль мы не доберёмся. Ты песню запомни, ведь это не сложно, Положись на меня, я найду, где пройти нам можно... Пути назад нет, мы домой не вернёмся...

Во тьме ночной дождь капает звонко, И по души наши пошел зверь. Во тьме ночной волк ищет ягнёнка... Братишка, закрой дверь! Братишка, закрой дверь!

Горит наш дом

Горят наши стены, пламя повсюду, Горит наш дом, дом для психов. Но мы не хотим бежать отсюда! Мы арию слез разбавляем смехом!

Зачем нам бежать, коли все потушат? А потушат все скоро - мы в это верим. Так зачем убегать, пусть каждый и может? Да и огня не боимся - он нас даже греет...

Убегай, коли хочешь, но зачем тебе мёрзнуть На морозе, на улице, тебе незнакомой? И зачем тебе тьма ночи, зачем ветер грозный? То ли дело огонь - он полезный, он теплый...

Да, уж сгорела кровать старой женщины, И ребенок, что поближе, стал угольками. Да, нам жаль их, но жертвы те вынуждены Были сгореть, чтоб обеспечить нас местами.

Что, оставишь нас? Ну, беги же, предатель! Ты не понял, что пожар тот полезен нам всем, Что сгоревшие погибли общего блага ради. Не нравится? Уходи! Ты нам не нужен совсем...

"Ну вас к чёрту, идиоты! Не понимаете вы, А должно вам понятным стать, Что если здание пламенем жарким объято, То из него надо убегать!.."

Сентябрьская баллада (перевод Я. Качмарского)

День за днем мы это долго ждали, С опаской и, все же, с нетерпением, - Тот день, когда товарищ Сталин Войскам путь укажет одним движением.

Послышались выстрелы вдоль границы, За ними - снарядов свист и шквалы - Это, как гром, взведя бойницы, Красная Армия в бой вступала.

От нового польского раздела В голос возмущалась вся Европа - Это рук Молотова дело На пару с другом, Риббентропом.

Победой шаг отмечен каждый, Знамя свободы славой покрыто. Телами бравых польских граждан Дороги украинские забиты.

Подолье, Волынь уже в неволе, Крестьяне встречают порядок новый, Горят усадьбы и костёлы, А Иисус Христос будто распятый снова.

Над полем битвы вознеслись Богами, С голодом страшным открывая рот, Краснозвёздные люди из стали И грозный гитлеровский сброд.

И вот, стерт с карт "урод версальский", Свободны евреи и белорусы, Лишен был плетки полячек жалкий, Теперь та плетка в руках Союза.

Новый строй провозглашает "Правда", Мир облетела скоро, как всегда, Весть, что едины под одним штандартом Серп, молот, свастика и звезда.

Тех дней история не забудет, В душе мы правду храним не зря. Пусть будут вспоминать потомки Первое и семнадцатое сентября.

Танк (перевод Я. Качмарского)

Огонь пылает над высоким брегом Вислы,

Мерцая в линзе моего перископа.

Я вижу город, что находится так близко,

Лишь через реку, что уж стала нам окопом.

Броня, раскалённая от боевого жара,

Рвётся в атаку, сладость боя предвкушая,

Но мой мотор молчит, томясь от перегара,

Солдат сидит, табак куря, не поспешая.

Так отчего же я не вижу ваших знаков?

Устал глотать я чёрный дым с другого брега.

В радиоприёмнике я слышу крик поляков.

А ведь я мог тот город быстро взять с разбега!

Дайте мне в улицы гусеницами вгрызться

И огнём своим помочь баррикадам,

Ведь этот город находится так близко,

И не хочу я, чтоб потом называли меня: «Предатель!»

Но не ведут меня товарищи в атаку,

И дуло к берегу направить они не смеют.

Ведь танк тот русский, не поможет он полякам,

Ведь танк тот русский, подождёт он, пока их выбьют…

Когда не видно станет огненного блеска,

Танк заведут, и оживится кровь машины.

Смотря на город, что был к нему так близко,

Возьмёт без боя он развалины, руины…

Аншлюс

Была страна - и вот уж нету Её, свободной и счастливой. В нее солдат пришел с визитом, Пришел с довольной, наглой миной.

Пришел солдат - и нету власти Той, прошлой, а только лишь его. И нет покоя, лишь одно ненастье От "вызволителя" кошмарного того.

И "изъявил" народ желание быть рабом, Хваля захватчиков, освободителями клича. И оккупант, лукаво улыбаясь, порешил на том, Что это же народ ЕГО, пусть и в другом обличье.

И нет на картах больше той страны, Как будто ее не существовало. И, как ни странно, нет народа в том вины, Ведь он хотел отчасти лишь, и все же презирала

Часть населения "гостей", не приглашенных, Решивших закрепиться здесь и обирать народ. Но оккупант не слушал их, наказывал "освобождённых", И кровь под видом "правды" изрыгал тот рот.

Но помнят все австрийцы без напоминаний, Хранят в сердцах они воспоминание: "Нацизма первой жертвой, к сожалению, стали, Но с гордостью перенесли страдания

Те, кто не служил пришедшей сволочи, Те, кто нацистам не салютовал, Те, кто участия не принимал, и молча До новой вольности существовал"

Эпитафия для Владимира Высоцкого (перевод Я. Качмарского)

Моя дорога - от ада до ада,

Мой проход - через пространство снов;

Никто на пути мне не ставит преграды,

Никто на пути не сжигает мостов...

По грани! По грани!

Ах, как далек сей путь моего изгнания!

По сей дороге ты и трезвым не проедешь ни черта!

Лечу чрез ямы, огибая эту грань!

По грани! По грани! По грани!

Ах, как же тяжко это с жизнью расставание!

И проигравшие хватают за поводья и кричат:

"Остановись ты, дурень, о, постой же!", и зубами точат грань!

Моя дорога - от ада до ада,

Конь верный чуть не сбивается с ног,

В новом переводе "Комедия" Данте,

И вот на пути моем - первый круг...

"Ко мне же! Ко мне же".

Почуял вдруг прикосновенье девы рыжей,

Она за стремена хватает ладонью легкой, как во сне,

"Что с тобой случилось, князь мой?" - шепчет мне...

До ада! До ада! Да ада!

Уйди же, ведьма, мне тебя не надо!

Она же плачет: "Друг мой милый, знаешь ты, на что идёшь?",

Я ей: "В ад мой путь, и он конечен, ты меня не уведёшь!"

Моя дорога – от ада до ада.

У дороги – фигур чьих-то бледный строй,

Мой конь чрез него, будто шторм, пробегает

И несёт меня шустро в круг второй…

Ну, в лагерь! Ну, в лагерь!

Всех здешних предали и сюда сослали!

Ах, почто вы здесь страдаете, ах, зачем вам кости мнут?

Иль толкает смерть свободных вновь под кнут?

«Неправда! Неправда! Неправда!

Нам всем жалости твоей, поэт, не надо!

Нам в Раю несладко было, а тут наш угол, тут наш дом,

Здесь несчастье не настигнет, здесь нас не нагонит гром!..»

Протопи-ка нам баньку, хозяюшка!

Раскали камни ты добела!

Пусть уходят из душ наших боль и тоска,

И пусть пот заливает тела…

А у сердца, чуть левее, там Сталин дрожит

От залитых потом глазниц.

На грудях наших он специально набит,

Чтоб он чуял боль наших сердец!

Моя дорога – от ада до ада,

Ламп керосиновых свет виден вдруг -

Стоит там избушка в окружении сада,

Несусь я шустро в третий круг…

Заходь же! Заходь же!

Не знаю, кто ты, но приму, человек ты тоже!

Отведай сала, выпей чаю, самовар уже готов!

И самогонки-ка опробуй. Будь здоров!

Нам сносно! Нам сносно! Нам сносно!

Живём мы тихо, да, но зато не грустно!

Вот будем жить и пить, и пусть нас не узнает люд честной,

А как помрём, то пред концом, конечно, сядем и выпьем мы за упокой!

Моя дорога – от ада до ада,

В городе квартиры – на блоке блок.

Дрожь в теле чувствую, воздух вдыхая;

Шустро несусь я в четвёртый круг…

До цирка! До цирка! До театра!

ТВ же включишь – лживая там мантра!

Отец в запое, мать – налево, сын – играет, как всегда,

Повязан пионерский галстук и блестит звезда!

На Первомай все идите, идите!

Да, чтоб на вас не настучали, вы смотрите!

Но с соседом будь покоен – он не друг уже, а брат!

С ним разговориться можно; мир опаслив и осторожным только рад!

Моя дорога - от ада до ада,

На сцене Гамлет, в крови его бок,

Шпага, что ранила, обмазана ядом.

Вперед направляюсь я в пятый круг...

"О мама! О мама!

Ужель не вышла из-под чар его обмана?

В отцовской смерти он повинен, это он для нас - злодей!

Губитель датского народа, лиходей!

Тревога! Тревога! Тревога!

Не выбирайте меж желанием и Богом!

Еще не поздно нам вернуть былое, на круги своя... "

Цензор из второго ряда восклицает: "Выпускать сие нельзя!"

Моя дорога – от ада до ада,

Водка и пиво, лечебный настой,

Пристанище в Мекке – для лучших награда,

Шустро несусь я в круг шестой.

Ах, сверху! Ах, сверху! Ах, сверху!

Жить бы подольше там – вот была б потеха!

Один попробуешь лишь раз – и вот зависим от того!

Живут здесь за Царя все люди, то есть не за что!

Внизу же, внизу же, внизу же

Лишь чёрный хлеб и водка, о, мой друже.

Там наши души раздирают и молотят, как муку,

И в глазах у нас лишь тряска с огоньками, будто бы на всём скаку!

Моя дорога – от ада до ада,

Мрак нависает над головой!

Лампа мне бесов следы освещает,

И несусь я шустро в круг седьмой…

Сидят там бесы – и ни звука,

Им я известен, моё дело – их порука.

Они сверкают мутным взглядом и от них не слышно слов,

В движении челюсти, хоть нет у них давно клыков!

Стою, их движеньям внимаю!

Они страницы моей жизни всё листают!

И никак не понимаю, отчего покой теряю –

Где-то барабан играет, звук парада, а зачем – я сам не знаю…

И я понял, что хотят со мной совершить,

Обуял моё сердце страх!

Конь исчез, о пути можно уж забыть,

И песок в ушах и в глазах!

Не протянут ко мне боле ладони злой,

Пыток боле ждать мне не от кого!

Ожидает меня дальше лишь круг восьмой –

Круг восьмой, в коем нет ничего!

Вспоминайте обо мне, ведь я жил, средь вас жил!

Пусть бродил я пред вами, как тень…

Раскалите камни, чтоб превратились в пыль…

Я вернусь, коль начнётся вновь день!

На чёрных лядах

Смерть идёт по пятам, кривя ухмылкой свою пасть:

Зараз на земле чужой людьми она наестся всласть.

Мерцая красною звездою и штыками нам грозя,

Крик свой разносит по тайге: «Бежать пытаетесь вы зря!»

Конец пришёл бесславный, без медалей, без венков,

Без отпевания, без креста и без обряда.

Мы проиграли свою страну, и ныне наш удел таков:

Могила братская в глуши, на чёрных лядах…

Те, кто сгинул, ещё, быть может, позавидуют живым:

Развозят трупы их на телегах по хуторам родным.

Дети батьку примечают, жена не сдерживает слёзы.

Враг им заламывает руки и кидает в свои обозы.

Конец пришёл бесславный, без медалей, без венков,

Без отпевания, без креста и без обряда.

Мы проиграли свою страну, и ныне наш удел таков:

Могила братская в глуши, на чёрных лядах…

Отцы с мужьями, не хотим мы для родных такой судьбы:

Нам всем в неизвестности и тайне, среди чащи сгинуть бы.

Нам всем бы вырыть себе могильник где-то на выжженной земле,

Чтоб тела не нашли вовеки, опознать чтоб не смогли.

Конец пришёл бесславный, без медалей, без венков,

Без отпевания, без креста и без обряда.

Мы проиграли свою страну, и ныне наш удел таков:

Могила братская в глуши, на чёрных лядах…

Да, нам горько погибать без прощания с семьёй,

Но это всё, чтоб от большевизма защитить наш дом родной.

И пусть не вспомнит Беларусь, и пусть могильник зарастёт,

Но за нашей роднёй смерть краснозвёздная не придёт!

Конец пришёл бесславный, без медалей, без венков,

Без отпевания, без креста и без обряда.

Мы проиграли свою страну, и ныне наш удел таков:

Могила братская в глуши, на чёрных лядах…

Пуль осталось на дюжину выстрелов, а нас дюжина, как раз.

Пару секунд – и наши души хмурые покидают нас.

И лишь мальчонка живой остался, чтоб тела хоть закопать,

Сам он уйдёт – сирота, одиночка, ибо нечего ему терять.

И пусть помнит он один, как был ужасен наш исход,

И пусть семья про нас не узнает, пусть не узнает о нас народ,

И пусть от тел наших не останется ни фотографий, ни дневников:

Мы рады, что родных хоть защитили, пусть и удел наш теперь таков…

Конец пришёл бесславный, без медалей, без венков,

Без отпевания, без креста и без обряда.

Мы проиграли свою страну, и ныне наш удел таков:

Могила братская в глуши, на чёрных лядах…

Когда в армию забрали (перевод Я. Ногавицы)

Когда в армию забрали,

Одежду перед тем забрав,

Я ужас испытал немалый,

То, кем я буду, осознав.

Посадив меня в казарму,

Стали все меня учить,

Как хорошим быть солдатом

И как край свой защитить.

Лежа в койке в час отбоя,

Прислонился я к стене,

И от мыслей нет покоя:

Любимая все снится мне.

Её полгода дожидался,

Успев немного захворать.

Шаги услышав, оживлялся,

Хотел бежать её встречать...

Зря я только убиваюсь:

Поделать что она могла?

В любви отчаянно нуждаясь,

Себе она так помогла.

Случайно повстречав майора,

Она разговорилась с ним,

Узнав, что полный кошелёк его,

С ним испарилась, точно дым.

Кому есть дело до солдата,

Что девушкою брошен был?..

Бывай же, братец Франя Шрамек*,

Ведь напевать уж нету сил...

*- чешский антивоенный деятель, писатель.

У костра лесного (перевод песни литовских Лесных Братьев)

У костра лесного соколы сидели,

Грустно напевая медленную песнь.

Ветер доносил из чащи звуки трели:

Чудно было слушать, как подпевал нам лес...

В тусклом освещении лица их серьёзны,

Пламя догорает, меркнет уголёк.

Думы их - о крае, куда уж невозможно

Вернуться, ведь, к несчастью, он уж так далёк...

Лети же, песня, лети, лети далёко,

К братьям ты и к и сёстрам неси благую весть,

К матери-старушке, чтоб утёрла слёзки,

И к глазам любимым – одни такие есть!

Пламя затухало, словно мирно дремля...

Соколы, братья, довольно напевать!

В поход вы собирайтесь, пришло уж наше время,

Тьмы мы не боимся, нам ночь – родная мать...

Мы – партизаны, будем бить, как били;

Мы несём свободу на своих плечах.

Враг пусть не пугает нас своею силой,

Нас в бою кровавом не одолеет страх!

Марш интеллектуалов (перевод Я. Качмарского)

Вся моя доля выдалась сложной,

Но всё же я выбор сделал здравый

Между лагерем для ненадёжных

И лаской от власти в купе с наградой.

Мне, как философу, учившему Канта,

Трудно говорить на языке генералов

И носить униформу, но всё же нам надо

Спасать, что осталось, а осталось так мало!

Иные уехали. Что ж, флаг им в руки.

С них спросу не было, нету и ныне,

Но Родина требует – вот моя мука,

Ведь Родина и власть во всём едины!

Я знаю – я с вами мечтал о лучшем,

Идеальный мир представлял иначе,

Но для такого кулак нам нужен,

Мы уничтожим могилы, коль скажут!

Никто пусть правами меня не пугает:

Я имею право угнетать еврея!

Солдат рождён убийцей, и он убивает,

Даже приказа на то не имея!

Не напишет бредни ублюдок сучий –

Тот, кому свобода важнее стабильности.

Битва за принципы – мой хлеб насущный,

Ручку на дубину сменю без медлительности!

И пусть мне кровью руки не мажут –

История и не такие жертвы знает!

И коль либералы что-то против скажут,

То уже не уйдут здесь от наказания!

НОЖОМ МЫ ВЫРЕЖЕМ У НИХ НА КОЖЕ

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА И ГРАЖДАНИНА!

ЖЁН И ДЕТЕЙ ИХ – К СТЕНКЕ ТОЖЕ!

ПРОБЛЕМА РЕШАЕТСЯ ВЫСТРЕЛОМ В СПИНУ!

А коли всё вернётся в норму,

Трудов изученье войну нам заменит,

В шкаф мирно спрячем свою униформу,

Рука же дубинку на ручку сменит...

Облава (перевод Я. Качмарского)

Свернувшись в укромном месте, я спокойно себе спал, А рядом спали волчонка два, что глазки не продрали. Но вдруг вожак наш мудрый, что жизнь уже познал, Завыл протяжно, я встрепенулся вместе со всей стаей.

Скоро мой нюх почуял ненавистную вонь - Вонь, что лишает покоя и уносит все сны. И вдруг раздался где-то рядом резкий крик: "Погоня!", И понеслись по наши души суровые гончие псы!

Облава! Облава! То - на волков облава, На диких и горячих, гордых, вскормленных лесами! Псы по снегу пробегают, оставляя след кровавый - Они гонятся за вольными волками!

Тот, что на меня набросился, счастья не имел: Шеей угодил мне в пасть, кровь хлынула из раны. Я устремился прочь от смерти, бежал так быстро, как умел, Успев увидеть, как волчат настиг конец печальный!

Покинули наш бренный свет пушистые два клубка, Не зная, как жесток сей мир, не зная, кто убийцы; И сгинет также старый волк, пусть жизнь он и познал, Но потерявшую силы плоть терзают кровопийцы!

Мой пусть давался тяжелей, дорогу мерил я верстами, Но все же вонь, что смерть пророчит, бередила мое чутьё; А человек, что меня увидел, улыбнулся лишь глазами, И, не издав не звука боле, он поднял вдруг ружьё!

Сдаваться не было желания, я бросился рысцою, А пуля, воздух разрезая, царапнула мне затылок. В глазах уже темнеет, кровь течёт рекою, Стрельнул враг, целясь в спину, но на этот раз - мимо!

Скрывшись от облавы, убежал я в другой лес - Ах, сколько в этом счастья, наверное, каждый согласится. Лежал в снегу холодном долго-долго, как мертвец, Но из новоприобретённой раны кровь еще сочится!

Не кончилась облава, не спят еще те псы, И смерть еще волкам грозит! Не робейте вы, ну же! Не дайте шкуры свои сорвать! Защищайтесь и вы! О, братья волки, не дайте же забрать ваши души!

Облава II (С вертолётов) (перевод Я. Качмарского)

Лес чужой мы проходим, мысли тонут в слезах,

Но не от страха, а от злобы я плачу!

Забыв о дёрном покрытых старых волчьих следах,

Недобитки жизнь терпят собачью.

Из-за леса никто из нас нос не суёт,

Лишь спасенье ищем мы, глядя в темень.

И на волчьих троп поиск никто не идёт -

Волки знают, как пахнет погибель!

Слышу вдруг и ушам я не верю,

Пусть возвещают о том нам шаги...

Зверю жить уготовано зверем,

Но не волки, не волки уж вы!

Брат, подумав, что хитрый, схоронился сам в лес,

Но не Бог с ним воюет, а люди.

С пьяным криком, как будто вселился в них бес,

Нас лупцуют они из орудий!

И с небес, будто образ устрашающих снов,

Дождь свинца резанул острой бритвой -

Это уж не облава, не охота, не лов,

А планомерное вида убийство!

С вертолётов, не зная меры,

Нам с винтовок стреляют во лбы!

Чёрные пули и крик офицеров:

"Нет, не волки, не волки уж вы!"

Кто ушел от погони, кто от пули удрал,

Все пытается прятаться в норах,

Но уж нету укрытий, которые он знал;

И нагонит везде вражья свора!

Смотрит с гневом горящим на гончих он псов -

Он всегда их считал за врагов:

Они родича тащат до охотничьих стоп

Иль на месте терзают без слов!

Кто бежал - убит в час бега,

А кто встал, тот упал там, где встал!

Кровью братской выводим по снегу:

"Мы не волки, час смерти настал!

"Кровью брат истекает, и погас свет в глазах.

Что смогу? Ничего не смогу я!

Пала стая моя, но пусть даже и так!

Пусть прикончит меня злая пуля!

Старую рану на шее раздеру до крови,

Но коль кровь есть - волк средь живых!

Это точно не смерть - её острее клыки!

Триумф не мой, но и победа - не их!

Выть от страха для волка - позорно!

Покуда жилы от крови красны -

Первым брату вцеплюсь пастью в горло,

Чуть завоет: "Не волки уж мы!"

Песня о ветеране Наполеоновских войн

У старой пивной "У Жюльена" Ветеран табачок приминал, Опершись спиною о старые стены, Свои подвиги он вспоминал.

Молодняк же его жадно слушал, Он историям старым внимал. Те истории старые бередили их души, Пусть не все каждый из них понимал.

"Вот мы брали Египет... - вспоминал ветеран, - Жарко там - жуть, но как же красиво! Там строения, коих нет ни в одной из стран - Пирамиды и Сфинкс - что за диво!"

Тут спросил мальчуган: "Дядя, ты расскажи, Приносил ли с Египта ты хлеба?" И плевал ветеран: "Что, в Париже нет ржи? Что, вам мало всем мирного неба?"

"Был в Голландии я. - продолжал ветеран, - Там прохладно, но цветы там прекрасны! И девицы прелестны там - что за грудь, что за стан? - И лица их ослепительно ясны!"

Тут спросил мальчуган: "О, поведай-ка нам, А в Голландии была ли свинина?" И плевал ветеран: "Не дерзи, мальчуган! Зачем свинья, коли есть у нас вина?"

"Был и в Австрии я, - продолжал ветеран, - Там мы русских и немцев громили! Сколько там заработал я памятных ран! Сколько было тогда во мне силы!"

И опять мальчуган: "Расскажи, ветеран, Была ли в Австрии хоть кромка сыра?" И плевал ветеран: "Не проходи-ка ты грань! Я там бился, как все, ради мира!"

"А с Россией больнее, - продолжал ветеран, - Там морозец нам вымотал души! И крестьяне нас били, и грозна была брань - Ох, смогли они нам планы порушить!"

Вновь и вновь мальчуган: "Ветеран, а скажи: Есть в России коровы жирнее?" И плевал ветеран: "Ты рот-то свой придержи! Не важно что ль, что мы всех живее?"

"И в конце - Ватерлоо. - так кончал ветеран, - То с Европой был бой финальный. Но поиграл император - одна из ужаснейших драм! Пораженья запах был неприятный!"

И говорил мальчуган: "Ох, я был в Ватерлоо! Тоже там нет еды для народу" И возопил ветеран: "Тебе еще, друг, свезло, Что не продал британцам свободу!"

Отвечал мальчуган: "Толку нам всем от войн? Хлеба не было, нету и ныне. Толку нам от сражений, коль из растений лишь дёрн? Не побед бы - нам б жирного свина!"

Был такой разговор по Европе по всей: И в Москве, и в Париже, и в Вене. И с минутой дискуссия была все сильней: Что важнее - победа иль сено?

Зброя (перевод Я. Качмарского)

"Это символ нашей памяти, нашей верности нашим принципам. Не важно, что с нами случится, не важно, что делают наши враги - у нас всегда есть кольчуга нашей памяти и наших традиций, которые хранят жизни. У нас нет уже меча, нет орудий, но она всегда нас поддерживала и будет поддерживать" Я. Качмарский, 1986

Зброя - "броня", "доспехи", "латы", "кольчуга" по-польски. Сохранено без перевода для благозвучности.

Бог дал мне зброю, что веками повреждена;

Охочая до боя, в огне она крещена.

Но сделана для великана,

В ней трудно пройти и шаг,

И мне, что узок станом,

Не подспорье она для драк.

И пусть исчезли щит и меч –

Мне силы это не расстроит!

В бою важна одна лишь вещь –

Зброя!

Старинных рун фрагменты на ней уже не прочесть,

Она вышла из легенды и сама, как легенда, есть!

Она давит на тело слишком,

Не даёт ни жить, ни спать,

И смеются все над мальчишкой,

Что гигантом хочет стать.

И пусть исчезли щит и меч –

Мне силы это не расстроит!

В бою важна одна лишь вещь –

Зброя!

В пятнах крови ещё хранится её слава – я это чту.

Мне даёт она измениться, и я будто бы в ней расту.

Может кажется – я не спорю –

Но сила кипит во мне!

Сними с меня, Боже, зброю,

Если умру во сне!

И пусть исчезли щит и меч –

Мне силы это не расстроит!

В бою важна одна лишь вещь –

Зброя!

Вдруг вскрикнули вражьи воины! Орды подняли вверх мечи!

Уничтожен уклад спокойный, день от ночи не отличить.

Пылают свежие раны,

Но они нас не стеснят:

На нас на поле брани

Нашей памяти броня!

И пусть за боем бой кипит,

И посылает враг конвои,

Нас от падения сохранит

Зброя!

Они притащили порох, в ружья пули они суют:

И стращает любой их шорох, по словам и по людям бьют.

Пусть ружья не стреляют!

Пусть победа не будет их!

Пусть всех нас покрывает

Зброя памяти лет былых!

Пусть дымом солнца диск закрыт

И вязнут воины в разбоях -

Нас от упадка сохранит

Зброя!

Свиней они муштровали, потом продались им псы.

В святыне пустой создали алтарь они на крови.

И воют пред идолом хором,

И в грудь со всей силы бьют,

И с каждым новым словом

Закаляют нам броню!

Пусть кровь из раны не унять

И мысли тонут в паранойе –

Всегда нас будет сохранять

Зброя!

Зачем?

Зачем любить, горя от страсти, И, убегая от проблем, Себя не сдерживать, к несчастью, И руки распускать? Зачем?

Зачем к местам интимным жаться И, возбуждаясь, возбуждать? Не в том любви ведь выражаться Должно́. Такое может дать

Не наслаждение, а боль И в теле, и в душе. Зачем же снова Вы похоти даёте волю И врёте, клича то "занятием любовью".

"Занятие любовью"? Что за ложь! Вы хоть себе не врите, господа хорошие. Любви в интиме нету ни на грош, Дает он после чувство, что ты брошен.

Ох, вы любите, обнимая и целуя. Любите с пониманием, помогая, На раны милого с усердьем дуя, Своей заботой их усиленно латая.

Плач ЗОМОвца (перевод Я. Качмарского)

Лямку я тяну все годы ради корки хлеба,

От села к посёлку в этом гадском крае езжу.

И спросил меня хоть кто-то, что же мне потребно?

Иль под гром щитов, дубинок я о чём всё грежу?

Стоя пред закрытым входом, пыль угля вдыхаю.

Скажут ринуться в атаку, чтобы не побили.

Головную боль от газа боевого ощущаю -

Что меня лечить бы надо, видно, все забыли.

Сына в саде остальные дети гуртом травят,

И от жён шахтёров мне держаться бы подальше.

Здесь герои те, кому сапогом в грудь давят,

А меня начальство хвалит меньше раз, чем раньше.

Не дай, Боже, изменений, партии якшаться

С теми, кого я побил, и побил бы я их снова!

Они будут патриоты, а мне куда деваться?

Ведь окажется опять, что я во всём виновен.

Как схватили их за ворот, то тут же отпустили:

Может быть, затем, чтоб с безработицей бороться.

Ну а как иначе мы бы с ними поступили?

ЗОМОвец несчастен в мире под холодным солнцем.

Ах, довольно! Много мыслей, то - другая тема!

Дали б протестующих бить - я бил бы, вам известно!..

Но почему в провинции этой? Вот моя проблема!

Был бы в Гданьске - то хотя бы увидел бы Валенсу!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге