поэtry

Сара Тисдейл. Будут брызги дождя

Будут брызги дождя и запах земли,

Будут ласточки виться в синей дали;

По ночам запоют лягушки в прудах,

Белой пеной вскипит весна на ветвях;

И малиновок стайка, алый всполох огня,

Защебечет с ограды, песней звеня;

Здесь не знает никто, что такое война,

И победа ничья никому не нужна.

Птице, зверю, деревьям что за беда,

Если род наш людской сгинет весь, без следа?

Утром небо окрасит зари нежный свет,

И наступит Весна… а нас уже нет.

"There Will Come Soft Rains" (Flame and Shadow)

(War Time)

There will come soft rains and the smell of the ground,

And swallows circling with their shimmering sound;

And frogs in the pools singing at night,

And wild plum-trees in tremulous white;

Robins will wear their feathery fire

Whistling their whims on a low fence-wire;

And not one will know of the war, not one

Will care at last when it is done.

Not one would mind, neither bird nor tree

If mankind perished utterly;

And Spring herself, when she woke at dawn,

Would scarcely know that we were gone.

Сара Тисдейл. Зимние сумерки

На зимний лес лёг вечер,

Прозрачен, словно сон;

И в тишине чуть слышен стал

Ветвей хрустальный звон.

К земле склонились ели,

Молчанье лес хранит;

Звезда на западе зажглась,

И две взошли в зенит.

На миг я позабыла

Войну и горечь тризн:

Тебе спасибо, мама,

Что ты дала мне жизнь.

Winter Dusk

(Flame and Shadow)

I watch the great clear twilight

Veiling the ice-bowed trees;

Their branches tinkle faintly

With crystal melodies.

The larches bend their silver

Over the hush of snow;

One star is lighted in the west,

Two in the zenith glow.

For a moment I have forgotten

Wars and women who mourn--

I think of the mother who bore me

And thank her that I was born.

Сара Тисдейл. Счастье

Я от счастья пьяна, и мне

Безумно хочется петь,

Я любима, люблю — и теперь

Можно хоть умереть!

В небо взмыла душа, полна

Жаждой петь и любить,

Я по звёздам пройду, шутя —

Вот теперь можно жить!

Joy

(Love Songs)

I am wild, I will sing to the trees,

I will sing to the stars in the sky,

I love, I am loved, he is mine,

Now at last I can die!

I am sandaled with wind and with flame,

I have heart-fire and singing to give,

I can tread on the grass or the stars,

Now at last I can live!

Сара Тисдейл. Долги

За преданность любви твоей

Что я тебе должна?

Увы, ни крыльев, ни стихов

Мне не дала она.

А тот, кого любила я,

Любви мне не дарил,

Зато в заветный райский сад

Он дверцу отворил.

Debt

(Love Songs)

What do I owe to you

Who loved me deep and long?

You never gave my spirit wings

Or gave my heart a song.

But oh, to him I loved,

Who loved me not at all,

I owe the open gate

That led through heaven's wall.

Сара Тисдейл. Как рожь под ветром

Как рожь под ветром

Голову склоняет,

Поёт и устали

Не знает;

Как рожь под ветром

Клонится — и вот,

Несломленная, вновь

Встаёт;

Так я тихонько,

Устали не зная,

Страданья в песню

Превращаю.

Like Barley Bending

Like barley bending

In low fields by the sea,

Singing in hard wind

Ceaselessly;

Like barley bending

And rising again,

So would I, unbroken,

Rise from pain;

So would I softly,

Day long, night long,

Change my sorrow

Into song.

Сара Тисдейл. Звёзды

Стою на вершине

Совсем одна:

Вокруг лишь сосны

И тишина,

Звёзд полное небо

Над головой —

Цветные искры

Во тьме ночной;

Сердец мириады

Пылают огнём,

Теченье столетий

Им нипочём;

По небесному склону,

Соблюдая черёд,

Вся небесная рать

Величаво идёт,

И великая честь

Оказана мне

Чудеса

Увидать в вышине.

Stars

Alone in the night

On a dark hill

With pines around me

Spicy and still,

And a heaven full of stars

Over my head,

White and topaz

And misty red;

Myriads with beating

Hearts of fire

That aeons

Cannot vex or tire;

Up the dome of heaven

Like a great hill,

I watch them marching

Stately and still,

And I know that I

Am honored to be

Witness

Of so much majesty.

Сара Тисдейл. Сеть

Тебе я столько песен спела,

Но в них тебя я не найду –

Как в сеть стихов я не поймаю

Далёкую звезду.

Как, зачерпнув ладонью море

Из самой тёмной глубины,

Увижу, что в моей ладони

Нет синевы волны.

The Net

I made you many and many a song,

Yet never one told all you are--

It was as though a net of words

Were flung to catch a star;

It was as though I curved my hand

And dipped sea-water eagerly,

Only to find it lost the blue

Dark splendor of the sea.

Сара Тисдейл. Бессмертия вино

Мне ль умереть? Восторг пила я

Из чаши месяца златой,

Мне вместо хлеба — ароматы

Ночей июньских под луной.

Пусть все умрут, иную участь

Ужель найти мне не дано?

Мне, той, что в Красоте искала

Бессмертия вино.

The Wine

I cannot die, who drank delight

From the cup of the crescent moon,

And hungrily as men eat bread,

Loved the scented nights of June.

The rest may die--but is there not

Some shining strange escape for me

Who sought in Beauty the bright wine

Of immortality?

Сара Тисдейл. По именам я знаю звёзды

По именам я знаю звёзды,

Альдебаран и Альтаир,

И указать могу их путь –

Мне ведом звёздный мир.

Любую тайну прочитаю

Я по глазам людей,

Их мысли сделали меня

Печальней и мудрей.

И лишь в твоих глазах манит

И дразнит глубина —

Я не пойму: меня ты любишь

Или тебе я не нужна?

Я в жизни многое узнала,

Но мчится вереница дней —

Так и умру, того не зная,

Что знать всего важней.

I Know the Stars

I know the stars by their names,

Aldebaran, Altair,

And I know the path they take

Up heaven's broad blue stair.

I know the secrets of men

By the look of their eyes,

Their gray thoughts, their strange thoughts

Have made me sad and wise.

But your eyes are dark to me

Though they seem to call and call--

I cannot tell if you love me

Or do not love me at all.

I know many things,

But the years come and go,

I shall die not knowing

The thing I long to know.

Сара Тисдейл. Древо песен

Другим пою я песни,

А с тобой тиха;

На древе моих песен

Ни одного стиха.

Ты налетел, как ветер

Из грозовой дали,

Небрежно листья разметал,

Унёс за край земли.

И древо песен замерло,

По листве скорбя –

Другим я песни отдала,

А тебе — себя.

The Tree of Song

(Love Songs)

I sang my songs for the rest,

For you I am still;

The tree of my song is bare

On its shining hill.

For you came like a lordly wind,

And the leaves were whirled

Far as forgotten things

Past the rim of the world.

The tree of my song stands bare

Against the blue—

I gave my songs to the rest,

Myself to you.

Сара Тисдейл. Неугасший жар

Я думала, юность угасла,

Как гаснет огонь под дождём,

И пламени больше не вспыхнуть

Над стынущим угольком.

Не горя волна погасила

Юность в сердце моём,

А суетные тревоги,

Что капали день за днём.

Я думала, юность угасла,

Но вернулся ты —

Вспыхнуло, ветром раздуто,

Пламя из черноты;

Юность стряхнула пепел,

Ей не к лицу зола,

Чистая, как невеста,

Снова к тебе пришла.

Embers

(Love Songs)

I said, "My youth is gone

Like a fire beaten out by the rain,

That will never sway and sing

Or play with the wind again."

I said, "It is no great sorrow

That quenched my youth in me,

But only little sorrows

Beating ceaselessly."

I thought my youth was gone,

But you returned--

Like a flame at the call of the wind

It leaped and burned;

Threw off its ashen cloak,

And gowned anew

Gave itself like a bride

Once more to you.

Сара Тисдейл. Молитва

Пока душа не отлетела

И видит мира красоту,

Пока ветрам открыто тело,

Пока не впала в немоту,

Пока не кончен путь земной

И не погашен сердца свет,

Позволь любить мне всей душой,

Не требуя любви в ответ.

A Prayer

(Love Songs)

Until I lose my soul and lie

Blind to the beauty of the earth,

Deaf though shouting wind goes by,

Dumb in a storm of mirth;

Until my heart is quenched at length

And I have left the land of men,

Oh, let me love with all my strength

Careless if I am loved again.

Сара Тисдейл. Песни опечаленного сердца - 1

I. Дом для души

Душа, израненная в кровь,

Найдёт себе приют и кров;

Дом возведу я из камней –

На них следы моих ступней:

Там, где когда-то я блуждала,

Я крови пролила немало.

Но всё ж не зря пролита кровь –

Душе я дам надёжный кров:

Дом возведу я из камней,

С той самой неторной дороги,

Где я позабыла о Боге.

Interlude: Songs out of Sorrow

I. Spirit's House

From naked stones of agony

I will build a house for me;

As a mason all alone

I will raise it, stone by stone,

And every stone where I have bled

Will show a sign of dusky red.

I have not gone the way in vain,

For I have good of all my pain;

My spirit's quiet house will be

Built of naked stones I trod

On roads where I lost sight of God.

Сара Тисдейл. Песни опечаленного сердца - 2

II. Воля

Не стану я молить богов

Меня избавить от грехов,

На истинный наставив путь;

И ангелам я не позволю

Свою навязывать мне волю;

И пусть ночами не уснуть,

Пусть гложут страхи и сомненья,

Пусть огонёк легко задуть

Моей свечи – без сожаленья

Шанс на бессмертье я отдам,

Но душу не вручу богам:

Пусть не тверда рука моя,

Душе моей хозяйка – я.

II. Mastery

I would not have a god come in

To shield me suddenly from sin,

And set my house of life to rights;

Nor angels with bright burning wings

Ordering my earthly thoughts and things;

Rather my own frail guttering lights

Wind blown and nearly beaten out;

Rather the terror of the nights

And long, sick groping after doubt;

Rather be lost than let my soul

Slip vaguely from my own control-

Of my own spirit let me be

In sole though feeble mastery.

Сара Тисдейл. Песни опечаленного сердца - 3

III. Уроки

Мне б научиться на себя

Надеяться в беде любой,

Не опираться на тростник,

Тень не искать бы под сосной;

Не прятать глаз бы мне, когда

Встречаю Горя тусклый взгляд,

Навстречу Радостям идти,

Что мудростью меня дарят –

А коль не выучу урок,

Мне жизнь моя пошла не впрок.

III. Lessons

Unless I learn to ask no help

From any other soul but mine,

To seek no strength in waving reeds

Nor shade beneath a straggling pine;

Unless I learn to look at Grief

Unshrinking from her tear-blind eyes,

And take from Pleasure fearlessly

Whatever gifts will make me wise--

Unless I learn these things on earth,

Why was I ever given birth?

Сара Тисдейл. Песни опечаленного сердца - 4

IV. Мудрость

Когда я обломаю крылья,

Пойму, что тщетны все усилья,

И, даже если приоткрыта дверь,

Не избежать уступок и потерь,

Когда, спокойна и тверда,

На Жизнь взглянуть смогу, тогда

Жизнь принесёт мне Мудрость в дар –

И Юности погасит жар.

IV. Wisdom

When I have ceased to break my wings

Against the faultiness of things,

And learned that compromises wait

Behind each hardly opened gate,

When I can look Life in the eyes,

Grown calm and very coldly wise,

Life will have given me the Truth,

And taken in exchange--my youth.

Сара Тисдейл. Песни опечаленного сердца - 5

V. На погосте

Жизнь, наигравшись, меня бросит –

Останусь я лежать вот тут,

И ветер всколыхнет травинки,

Что надо мною прорастут.

И колокольчики охотно

Моих останков выпьют сок;

Впитав угасший жар мой, стебель

Лиловый выпустит цветок.

Душа моя, ужель не плачешь?

Ужель был тела чужд приют?

Она в ответ лишь рассмеётся:

«Пусть колокольчики цветут!»

V. In a Burying Ground

This is the spot where I will lie

When life has had enough of me,

These are the grasses that will blow

Above me like a living sea.

These gay old lilies will not shrink

To draw their life from death of mine,

And I will give my body's fire

To make blue flowers on this vine.

"O Soul," I said, "have you no tears?

Was not the body dear to you?"

I heard my soul say carelessly,

"The myrtle flowers will grow more blue."

Сара Тисдейл. Песни опечаленного сердца - 6

VI. Лесная песня

Вдруг звёздочкой во мраке леса

Три ноты вспыхнули, звеня –

Душа, изведав горечь странствий,

Опять нашла меня.

Пусть в песенке дрозда три ноты,

Она как путеводный зов:

И снова жизнь я обнимаю,

Не морщась от шипов.

VI. Wood Song

I heard a wood thrush in the dusk

Twirl three notes and make a star--

My heart that walked with bitterness

Came back from very far.

Three shining notes were all he had,

And yet they made a starry call--

I caught life back against my breast

And kissed it, scars and all.

Сара Тисдейл. Песни опечаленного сердца - 7

VII. Приют

Пусть ошибок горек вкус,

Пусть слабее бьется пульс,

Пусть надежд разбитых прах

Мне не удержать в руках,

Пусть не счесть грехов моих –

Жива я, если жив мой стих.

Невзгоды в жизни все не в счёт:

Душа приют в стихах найдёт –

Мой хрупкий домик из стихов

Не рухнет до конца веков.

VII. Refuge

From my spirit's gray defeat,

From my pulse's flagging beat,

From my hopes that turned to sand

Sifting through my close-clenched hand,

From my own fault's slavery,

If I can sing, I still am free.

For with my singing I can make

A refuge for my spirit's sake,

A house of shining words, to be

My fragile immortality.

Хартли Кольридж. Что есть любовь?

Что есть любовь – каприз иль чувство? Нет!

Как Истина, чиста любовь и вечна,

И с юностью не вянет быстротечно –

Любовь растёт и набирает цвет

В пустыне, где ручьёв потерян след,

Куда надежды луч не проникает.

Могильный мрак объятия смыкает,

Но теплится любви упорный свет –

Хоть красота растаяла бесследно,

Хоть клятвы обратились уж в измены,

Хотя страстей давно прошёл черёд,

И от мечты остался призрак бледный –

Средь перемен одна лишь неизменна,

Моя любовь вовеки не умрёт.

Sonnet VII

Is love a fancy, or a feeling? No.

It is immortal as immaculate Truth,

'Tis not a blossom shed as soon as youth,

Drops from the stem of life--for it will grow,

In barren regions, where no waters flow,

Nor rays of promise cheats the pensive gloom.

A darkling fire, faint hovering o'er a tomb,

That but itself and darkness nought doth show,

It is my love's being yet it cannot die,

Nor will it change, though all be changed beside;

Though fairest beauty be no longer fair,

Though vows be false, and faith itself deny,

Though sharp enjoyment be a suicide,

And hope a spectre in a ruin bare.

Хартли Кольридж. О, если б я умел летать

О, если б я умел летать,

На крыльях я бы прилетел

К тебе, любимая!

Да только птицей мне не стать –

Не жди меня.

К тебе лечу лишь по ночам:

Во сне преград мне нет, и я

Над миром господин,

А просыпаюсь по утрам –

Совсем один.

If I Had But Two Little Wings

If I had but two little wings

And were a little feathery bird,

To you I'd fly, my dear!

But thoughts like these are idle things

And I stay here.

But in my sleep to you I fly:

I'm always with you in my sleep

The world is all one's own.

But then one wakes, and where am I?

All, all alone.

Хартли Кольридж. Есть много дев её пригожей

Есть много дев её пригожей,

Она проста на вид,

Но улыбнулась мне – и что же?

Других она затмит:

Умом и нежностью дыша,

Из глаз глядит её душа!

И вдруг, как будто мне не рада,

Не смотрит на меня,

Но вижу за холодным взглядом

Я пылкий жар огня:

Улыбок дев других милей

Изгиб нахмуренных бровей.

Song

SHE is not fair to outward view

As many maidens be,

Her loveliness I never knew

Until she smiled on me;

O, then I saw her eye was bright,

A well of love, a spring of light!

But now her looks are coy and cold,

To mine they ne'er reply,

And yet I cease not to behold

The love-light in her eye:

Her very frowns are fairer far

Than smiles of other maidens are.

Хартли Кольридж. Жизнь не напрасна

Я верить не хочу, что жизнь напрасно

Дана мне, что лишь случай в том виной,

Не верю, что бесцелен путь земной,

И что судьба взирает безучастно.

Судьбою всё расписано бесстрастно:

Дождинке каждой путь предписан свой –

Прольют её над лесом ль, над травой,

Но не уронят ни одной напрасно.

Тень пчелки над головкой горицвета

Как ни мала, но все-таки нужна –

Исчезнет, и цветок заметит это –

Без тени яркость солнца не видна:

А капля вечной Жизни, отблеск Света,

Могла ли быть напрасно создана?

No Life Vain

LET me not deem that I was made in vain,

Or that my being was an accident,

Which fate, in working its sublime intent,

Not wished to be, to hinder would not deign.

Each drop uncounted in a storm of rain

Hath its own mission, and is duly sent

To its own leaf or blade, not idly spent

'Mid myriad dimples on the shipless main.

The very shadow of an insect's wing,

For which the violet cared not while it stayed,

Yet felt the lighter for its vanishing,

Proved that the sun was shining by its shade:

Then can a drop of the eternal spring,

Shadow of living lights, in vain be made?

Детлев фон Лилиенкрон. Битва за воду

барону фон Науендорфу, майору, и сержанту Вегингеру посвящается

Южная Африка. Пыль и зной.

Близ Калькфонтейна, в русле реки,

Вокруг родника зелёной стеной

Растут высокие тростники.

И призывно журчит ручеёк: «Испей!

Усталые ноги омой скорей

В прохладной и чистой воде!»

Воды! Но витбои насмерть стоят:

Три дня не стихает отчаянный бой.

«Воды! За глоток – хоть к дьяволу в ад!

За каплю рискну головой!»

Журчит ручеёк день и ночь напролёт,

Лепечет, бурлит, игриво зовёт

К прохладной и чистой воде!

Четвёртые сутки! В атаку опять!

Но черти-витбои стоят стеной.

Воды! Сколько будем мы здесь торчать?

А ну поднажми! Ура! За мной!

Вот так же и дома течёт ручей,

Журчит и поёт средь родимых полей

О прохладной и чистой воде.

Не вышло! Мы рухнули навзничь без сил,

Потрескались губы, песок на зубах;

Противник атаку вновь отразил,

И мы залегли в раскалённых камнях.

Русалки зовут: «К нам скорей приходи,

Тебя мы прижмем к холодной груди

В прохладной и чистой воде!»

«Воды! Воды! Хоть один глоток!» –

Кто-то хрипло взмолился в бреду.

Звенит на камнях говорливый поток:

«Господь не оставит, я воду найду!»

Журчит ручеёк, беззаботный, хмельной,

И прочь утекает, играя волной

Прохладной и чистой воды.

Замолкли пушки – покой гробовой;

И страшен Смерти немой оскал;

Вповалку лежат офицер, рядовой –

Снаряду неважно, в кого он попал.

А на той стороне ручеёк всё поёт:

«Раны омой в прозрачной, как лёд,

В прохладной и чистой воде!»

Стонет майор: он ранен в живот,

Три дня на жаре и доктора нет.

«Воды! Хоть глоток!» – он тщетно зовет,

Но только ад завывает в ответ.

И ночью и днем журчит ручеёк:

«Воды! Мне б хотя бы один глоток

Прохладной и чистой воды!»

Сержант, сам изранен, дополз едва:

«Осталась еще пара капель вина, –

Из горла с трудом прорвались слова. –

Вот фляга, майор, пейте до дна».

А ручей всё журчит, всё поёт в песках:

«Придите, так тесно в моих берегах

Прохладной и чистой воде!»

Майор от фляги отвел жадный взгляд:

«Да мне-то конец, как ни крути.

Спасибо, пей сам, мой верный солдат!

Ты лучше к орудьям сумей доползти».

О райских кущах поёт ручеёк,

Бежит по камням весёлый поток

Прохладной и чистой воды.

Сержант вдруг ткнулся в песок лицом,

Смешались с кровью капли вина,

Теперь им с майором всё нипочём:

И жажда, и раны, и эта война.

А ручей всё журчит в горячих песках,

И купаются камни в пенных струях

Прохладной и чистой воды.

В атаку! В атаку! Ура, враг бежит!

Победа! Скорее, всем хочется пить!

Повсюду звон стали и цокот копыт,

Жажда и боль не смогли нас сломить.

Облако гари стоит над ручьём;

Жизни и славе гимн мы споём

Иль прохладной, чистой воде.

Der Kampf um die Wasserstelle

Major Frhr. v. Nauendorf und Sergeant Wehinger.

Im suedwestafrikanischen Land,

Bei Kalkfontein, im Aubgebiet,

Liegt im ewig sengenden Sonnenbrand

Ein kuehler Kolk zwischen Roehricht und Ried.

Es singen die Quellen, sie bieten den Gruss:

Trinkt! Trinkt! und netzt euch den staubmueden Fuss

An der klaren, frischen Wasserstelle.

Wasser! Die Witbois halten es fest;

Um den Trunk tobt seit drei Tagen der Tod.

»Wasser! Dann mag mich fressen die Pest!

Nur einen Tropfen in letzter Not!«

Es plappern die Wellchen kokett und kalt,

Sie plaetschern und plauschen: kommt bald, kommt bald

An die klare, frische Wasserstelle!

Vier Tage! Wir stuermen zum fuenften Mal,

Und waere das Labsal von Teufeln umringt.

Wasser! Wann endlich endet die Qual!

Noch einmal gestuermt! Es gelingt, es gelingt!

Wie in der Heimat durch Wald und Feld

Sprudelt das Baechlein, o selige Welt,

An der klaren, frischen Wasserstelle.

Umsonst! Nun liegen wir muerb und matt,

Verdurstend, die Lippen sind rissig und wund,

Der Wahnsinn haelt uns am Boden platt,

Gluehheiss ist der Stein dem saugenden Mund.

Die Nixen winken: Bei uns ist es kuehl,

Kommt, badet mit uns im heitern Gespuel

Der klaren, frischen Wasserstelle.

»Wasser! Wasser! Nur einen Schluck!«

Einer ruft heilig, schon wirr ist sein Sinn,

Das Waesserchen drueben aefft gluckgluckgluck:

»Gott fuehret zum frischen Wasser mich hin.«

Das Wellchen schwatzt weiter und kichert und lacht

Und hat seine windigen Scherze gemacht

Auf der klaren, frischen Wasserstelle.

In der Batterie herrscht Graeberruh,

Offiziere und Mannschaft sind zermetzt;

Kein Schuss mehr, Hans Klapperbein schmunzelt dazu,

Gefallen fast Alles und zerfetzt.

Und drueben das Teichlein laedt ungestuem ein:

Trinkt doch und wascht euch die Wunden rein

An der klaren, frischen Wasserstelle.

Getroffen im Unterleib, aechzt der Major,

In der furchtbaren Hitze, drei Tage lang.

Kein Arzt. Er rafft sich vergebens empor:

»Wasser!« Er hoert nur Hoellengesang.

Durch Tag und Nacht hoehnt das Quellengegluck:

»Wasser! Ein einziger kleiner Schluck

Aus der klaren, frischen Wasserstelle!«

Da kriecht ein Sergeant, zerschossen wie er,

An seine Seite, muehsam, und lallt:

»Ein letzter Rest Rotwein, ich bring ihn her

Unserm lieben Major; nun trinkt alsbald!«

Die Quelle ruft drueben ohn Unterlass:

Kommt her zu mir, eilt an mein UEbermass,

An die klare, frische Wasserstelle!

Der Major, mit gierigem Blick, lehnt ab:

»Dank! Treuer! Trink du! Ich bin nicht mehr nuetz.

Du hast noch Kraft, du bist noch nicht schlapp,

Schlepp dich zurueck an Batterie und Geschuetz.«

Es murmelt das Fliess wie im Paradies,

Und klangvoll huepft ueber Gries und Kies

Die klare, frische Wasserstelle.

Der Sergeant bricht zusammen, der Rotwein mischt

Sich im mehlichten Sand mit dem sickernden Blut,

Waehrend beider Qual im Durst erlischt;

Und Alles feiert und rastet und ruht.

Die Quelle nur rieselt von Bord zu Bord

Und laeuft und lockt immerfort, immerfort

Auf der klaren, frischen Wasserstelle.

Vorwaerts! Der letzte Sturm gelingt.

Und Alles wirft sich kopfueber hinein,

Die Pferde zittern, die Nuester klingt,

Der Durst ist besiegt, und aus ist die Pein.

Um die Quelle verzieht sich der Pulverqualm;

Von Leben und Lorbeer flutet ein Psalm

Ob der klaren, frischen Wasserstelle.

Детлев фон Лилиенкрон. Вот это счастье

Смотрел я, помню, на тебя:

Спала в моих объятьях сладко,

Во сне звала меня, любя,

И улыбалась мне украдкой –

Вот это счастье.

Усталым от дневных забот,

Я приходил – развеешь горе,

Возьмешь всё на себя, и вот

О бедах позабыл я вскоре –

Вот это счастье.

Glueckes genug

Wenn sanft du mir im Arme schliefst,

Ich deinen Athem hoeren konnte,

Im Traum du meinen Namen riefst,

Um deinen Mund ein Laecheln sonnte –

Glueckes genug.

Und wenn nach hei;em, ernstem Tag

Du mir verscheuchtest schwere Sorgen,

Wenn ich an deinem Herzen lag,

Und nicht mehr dachte an ein Morgen –

Glueckes genug.

Детлев фон Лилиенкрон. У черты

Ещё снуёт стриж меж полей

Туда-сюда и снова в высь,

Но из пушинок тополей

Уже ростки стремятся ввысь.

Ещё кружатся мотыльки

И зелен луг, бегущий в даль.

Ужель взлетели паучки,

И ветер их уносит вдаль?

Ещё доверчив иногда,

И длится радости пора.

Что там? Харон гребёт сюда?

Когда ему прибыть пора?

An der Grenze

Noch fliegt die Schwalbe ein und aus

Und flitzt im Wege auf und ab.

Doch aus des Pappelbaumes Flaus

Sprang schon ein gelbes Knoepchen ab.

Noch treibt der bunte Schmetterling

Auf gruenen Wiesen hin und her.

Ein Faedchen, das am Hute hing,

Kams schon von kahlen Koppeln her?

Vereinzelt noch ein treues Wort

Und eine Freude dann und wann.

Was naehert sich, was schaukelt dort?

Die Hadesfaehre? Ankunft: wann?

Детлев фон Лилиенкрон. Вечность напролёт

В усталых сумерках, одна,

Царит прозрачная луна.

Поголубели небеса,

С травинок капает роса.

Мир замер: словно дикий зверь,

День просыпается теперь –

Встряхнётся, злобен и клыкаст,

И спуску никому не даст.

Путь пройден – солнце канет прочь,

Закат багров, безмолвна ночь.

В усталых сумерках, одна,

Царит прозрачная луна.

И время медленно жуёт

Себя всю вечность напролёт.

Fuer und fuer

(Aus "Nebel und Sonne", 1900)

Im ersten matten Daemmer thront

Der blasse, klare Morgenmond.

Den Himmel faerbt ein kuehles Blau, ;

Der Wind knipst Perlen ab vom Tau.

Der Friede zittert: ungestuem ;

Reckt sich der Tag, das Ungetuem,

Und schuettelt sich und bruellt und beisst ;

Und zeigt uns so, was leben heisst.

Die Sonne hat den Lauf vollbracht, ;

Und Abendroete, Mitternacht.

Im ersten matten Daemmer thront ;

Der blasse, klare Morgenmond.

Und langsam frisst und frisst die Zeit ;

Und frisst sich durch die Ewigkeit.

Детлев фон Лилиенкрон. Смерть среди колосьев

Два дня, две ночи уж лежит,

солдат израненный на поле,

среди колосьев позабыт,

сухие губы сжав от боли.

Собрав весь свой остаток сил,

взгляд поднял вверх – перед глазами

знакомый дом в полях застыл,

жнецы орудуют серпами.

Родимый дом, любимый край,

пусть мир пребудет в вас навеки.

Прощай же, родина, прощай! –

последний вздох, сомкнулись веки.

Tod in Aehren

Im Weizenfeld, in Korn und Mohn,

liegt ein Soldat, unaufgefunden,

zwei Tage schon, zwei Naechte schon,

mit schweren Wunden, unverbunden,

durstueberquaelt und fieberwild,

im Todeskampf den Kopf erhoben.

Ein letzter Traum, ein letztes Bild,

sein brechend Auge schlaegt nach oben.

Die Sense rauscht im Aehrenfeld,

er sieht sein Dorf im Arbeitsfrieden.

Ade, ade du Heimatwelt -

und beugt das Haupt und ist verschieden.

Райнер Мария Рильке. Осень

Всё падают и падают листы,

слетают вниз, ропща, как будто роща

увяла в высях горнего далёка.

А по ночам Земля, так одинока,

Всё падает из звёздной высоты.

Мы падаем. Земной нас тянет прах.

И в жизни всё кончается паденьем.

Но есть и Тот, кто с нежным береженьем

Весь падающий мир несёт в руках.

Herbst

Die Blaetter fallen, fallen wie von weit,

als welkten in den Himmeln ferne Gaerten;

sie fallen mit verneinender Gebaerde.

Und in den Naechten faellt die schwere Erde

aus allen Sternen in die Einsamkeit.

Wir alle fallen. Diese Hand da faellt.

Und sieh dir andre an: es ist in allen.

Und doch ist Einer welcher dieses Fallen

unendlich sanft in seinen Haenden haelt.

Райнер Мария Рильке. Осенний день

Господь, пора умерить летний зной.

Пусти на волю ветра дуновенье

и длинной тенью жаркий день накрой.

Дай запоздавшим фруктам краткий срок

впитать в себя нечаянную радость

последних дней и выдави их сладость,

чтоб гуще был хмельной бодрящий сок.

Бездомному уж не построить дом.

Кто одинок, уж одинок навечно,

не спит и пишет письма бесконечно,

всё бродит по аллеям под дождем,

где листья гонит стылый ветер встречный.

Herbsttag

Herr: es ist Zeit. Der Sommer war sehr gross

Leg Deinen Schatten auf die Sonnenuhren;

und auf den Fluren lass die Winde los.

Befiehl den letzten Fruechten voll zu sein;

gieb ihnen noch zwei suedlichere Tage

draenge sie zur Vollendung hin und jage;

die letzte Suesse in den schweren Wein.

Wer jetzt kein Haus hat baut sich keines mehr.

Wer jetzt allein ist wird es lange bleiben,

wird wachen, lesen, lange Briefe schreiben

und wird in den Alleen hin und her;

unruhig wandern wenn die Blaetter treiben.

Генри Уодсуорт Лонгфелло. Ветер в ночи

Рдеют угли, гуще мгла,

Вместо пламени – зола;

Только сон всё не идёт;

Посижу ещё немного,

Хоть сойдутся стрелки строго –

На часах уж полночь бьёт.

В треске отгоревших дров

Слышится мотив без слов –

Песня давних летних дней,

Когда мальчик шаловливый,

Беззаботный и счастливый,

Пел в тени густых ветвей.

Чу! Вот в трубах ветер взвыл,

Злобный вихорь полон сил;

В полночь, в темени ночной

Ветер воет страшно, дико,

Всё вокруг дрожит от крика,

Будто войско рвётся в бой!

На угольях пламена

Словно шепчут имена

И на подвиги зовут,

Но завоет ветер: «Ложны

Все мечты и невозможны –

Пламя гаснет, тщетен труд!»

Отблеск пламени падёт

На старинный переплёт:

В нём ещё живут слова

Мастеров времён минувших,

Наши души всколыхнувших –

Их мелодия жива.

Вновь зашепчет огонёк:

«Вот певец, вещун, пророк;

Их слова дошли до нас,

Путеводною звездою

Стали нам и за собою

Повели нас в добрый час!»

Только взвоет ветер: «Мгла

Их следы заволокла,

Не осталось ничего!

Молотом Кузнец махает,

Горн небесный полыхает:

Вы – лишь искорки с него!

Прахом стали все творцы,

В книгах – мыслей мертвецы

Строчкой выложены в ряд;

Лавры их давно увяли

И в кладбищенской печали

Еле слышно шелестят».

Затухает огонёк,

И не слышен шепоток;

И во мраке, без огня,

Ветер силу набирает:

«Наконец-то догорает

Мелеагра головня!»

И скажу я: «Что ж, пусть так,

Что забвение? Пустяк!

Я отправлюсь за мечтой,

И победы мне не надо;

Побежденным есть награда –

Упоение борьбой!»

The Wind over the Chimney

See, the fire is sinking low,

Dusky red the embers glow,

While above them still I cower,

While a moment more I linger,

Though the clock, with lifted finger,

Points beyond the midnight hour.

Sings the blackened log a tune

Learned in some forgotten June

From a school-boy at his play,

When they both were young together,

Heart of youth and summer weather

Making all their holiday.

And the night-wind rising, hark!

How above there in the dark,

In the midnight and the snow,

Ever wilder, fiercer, grander,

Like the trumpets of Iskander,

All the noisy chimneys blow!

Every quivering tongue of flame

Seems to murmur some great name,

Seems to say to me, "Aspire!"

But the night-wind answers, "Hollow

Are the visions that you follow,

Into darkness sinks your fire!"

Then the flicker of the blaze

Gleams on volumes of old days,

Written by masters of the art,

Loud through whose majestic pages

Rolls the melody of ages,

Throb the harp-strings of the heart.

And again the tongues of flame

Start exulting and exclaim:

"These are prophets, bards, and seers;

In the horoscope of nations,

Like ascendant constellations,

They control the coming years."

But the night-wind cries: "Despair!

Those who walk with feet of air

Leave no long-enduring marks;

At God's forges incandescent

Mighty hammers beat incessant,

These are but the flying sparks.

"Dust are all the hands that wrought;

Books are sepulchres of thought;

The dead laurels of the dead

Rustle for a moment only,

Like the withered leaves in lonely

Churchyards at some passing tread."

Suddenly the flame sinks down;

Sink the rumors of renown;

And alone the night-wind drear

Clamors louder, wilder, vaguer,—

"'T is the brand of Meleager

Dying on the hearth-stone here!"

And I answer,—"Though it be,

Why should that discomfort me?

No endeavor is in vain;

Its reward is in the doing,

And the rapture of pursuing

Is the prize the vanquished gain."

Генрих Гейне. Недвижно замерли звёзды

Недвижно замерли звёзды

И так веками стоят,

Любовной тоскою полон

Их пристальный взгляд.

Они говорят друг с другом,

И речи их слово мёд;

Увы, ни один филолог

Их языка не поймёт.

Но мне все слова их внятны,

Я звёздный язык не забыл:

Любимой лик прекрасным

Учебником мне был.

Lyrische Intermezzo

VIII

Es stehen unbeweglich;

Die Sterne in ihrer H;h',;

Viel tausend Jahr, und schauen;

Sich an mit Liebesweh.;;

;Sie sprechen eine Sprache,;

Die ist so reich, so sch;n;;

Doch keiner der Philologen;

Kann diese Sprache verstehn.;;;;

Ich aber hab sie gelernet,

Und ich vergesse sie nicht;;

Mir diente als Grammatik;

Der Herzallerliebsten Gesicht.

Генри Огастен Бирс. Филе aux champignons

Где скалы Гранд-Манана

Трясёт морской прибой,

Однажды утром рано

Гуляли мы с тобой;

Мими, что ж ты взгрустнула?

Забыть смогу ли я?

Цвела там Campanula

rotundifolia.

Хотя отвесны скалы,

Над ними зелен луг.

Что ж ты в траве искала?

Задумался я вдруг.

Ты низко наклонялась

Среди густой травы,

И твоя юбка малость

Ползла по ножке вы…

Ах, что ж ты хмуришь брови?

Тебе я не чужой.

Ведь мы родня по крови –

Кузен я твой родной.

Чего ж меня стыдиться?

Вот, право, чепуха!

И поцелуй, сестрица,

Наш чистый без греха.

«Ma belle cousine, скажи мне, –

Так задал я вопрос, –

Что у тебя в корзине?»

(Плетут из местных лоз

Индейцы их искусно,

И все, кто к ним забрёл

На рынок захолустный,

Корзинку приобрёл.)

Свела ты брови строго:

«Вам всё б читать стихи!

В том Браунинге много

Нелепой чепухи!

Вы поищите лучше –

В траве он утаён,

В зелёной самой гуще, –

Voila, le champignon!»

Обычно скрыт туманом

Весь Фанди, но из туч

Над синим океаном

Вдруг брызнул солнца луч –

Невиданное дело!

Задул весёлый бриз,

И чайки ошалело

Метались вверх и вниз.

На пастбище росистом

Бессмертник цвел, и а-

Ромат стоял душистый

(Ах, бабушка моя

На чердаке сушила

Целебных трав пучки),

А ты пойти решила

Пособирать грибки.

Под пнями и в ложбинке,

Где глупая овца

Подъела все травинки

До самого конца,

И средь травы высокой –

Повсюду он растёт,

Тугой, налитый соком,

Росы и солнца плод.

Ты говоришь, что гладки

Грибочки и белы,

И розовые складки

Нежны и так малы.

Но под перчаткой белой

Нежней твоя рука

И розовее тело,

Чем складки у грибка.

Бродили мы бездумно,

Довольны тишиной,

Вдруг храп и топот шумный

Раздались за спиной;

К тебе я прыгнул сразу –

Теперь не до грибов!

Рассыпались, заразы! –

А ты кричишь: «Un boeuf!»

Мы обернулись вместе –

Какой же это бык?

Наш враг, сказать по чести,

Сам прикусил язык.

Ах, чтоб тебя в жаркое! –

Умчался прочь баран,

Но ассорти грибное

Упало в океан.

Ты смотришь, чуть не плача:

Корзинку бриз унес!

И я, улыбку пряча,

Уныло свесил нос.

Грибы ушли в пучину,

Но мне не жаль ничуть –

Ведь ты, ma belle кузина,

Упала мне на грудь.

И я в притворной грусти

Смотрел грибочкам вслед:

Летят себе и пусть их!

Подумаешь, обед!

С тех пор я на полянку

С корзинкой не хожу –

Теперь в стеклянных банках

Грибы я нахожу.

BIFTEK AUX CHAMPIGNONS

Mimi, do you remember —

Don't get behind your fan —

That morning in September

On the cliffs of Grand Manan;

Where to the shock of Fundy

The topmost harebells sway

(Campanula rotundi-

folia: cf. Gray)?

On the pastures high and level,

That overlook the sea,

Where I wondered what the devil

Those little things could be

That Mimi stooped to gather,

As she strolled across the down,

And held her dress skirt rather —

Oh, now, you needn't frown.

For you know the dew was heavy,

And your boots, I know, were thin:

So a little extra brevi-

ty in skirts was, sure, no sin.

Besides, who minds a cousin?

First, second, even third —

I've kissed 'em by the dozen,

And they never once demurred.

"If one's allowed to ask it,"

Quoth I, "ma belle cousine,

What have you in your basket?"

(Those baskets white and green

The brave Passamaquoddies

Weave out of scented grass,

And sell to tourist bodies

Who through Mt. Desert pass.)

You answered, slightly frowning,

"Put down your stupid book —

That everlasting Browning! —

And come and help me look.

Mushroom you spik him English,

I call him champignon:

I'll teach you to distinguish

The right kind from the wrong."

There was no fog on Fundy

That blue September day;

The west wind, for that one day,

Had swept it all away.

The lighthouse glasses twinkled,

The white gulls screamed and flew,

The merry sheep bells tinkled,

The merry breezes blew.

The bayberry aromatic,

The papery immortelles

(That give our grandma's attic

That sentimental smell,

Tied up in little brush-brooms)

Were sweet as new-mown hay.

While we went hunting mushrooms

That blue September day.

In each small juicy dimple

Where turf grew short and thick,

And nibbling teeth of simple

Sheep had browsed it to the quick;

Where roots or bits of rotten

Wood were strewed, we found a few

Young buttons just begotten

Of morning sun and dew.

And you compared the shiny,

Soft, creamy skin, that hid

The gills so pink and tiny,

To your gloves of undressed kid,

While I averred the color

Of the gills, within their sheath.

Was like — but only duller —

The rosy palms beneath.

As thus we wandered, sporting

In idleness of mind,

There came a fearful snorting

And trampling close behind;

And, with a sudden plunge, I

Upset the basketful

Of those accursed fungi,

As you shrieked, "The bull! The bull!"

And then we clung together

And faced the enemy,

Which proved to be a wether

And scared much worse than we.

But while that startled mutton

Went scampering away,

The mushrooms — every button —

Had tumbled in the bay.

The basket had a cover,

The wind was blowing stiff,

And rolled that basket over

The edges of the cliff.

It bounced from crag to boulder;

It leaped and whirled in air,

But while you clutched my shoulder

I did not greatly care.

I tried to look as rueful

As though each mushroom there

Had been a priceless truffle,

But yet I did not care.

And ever since that Sunday

On the cliffs of Grandma Nan,

High over the surf of Fundy,

I've used the kind they can.

Стивен Винсент Бене. Окрылённый человек

Серп лунный, словно ятаган, вонзился в океан,

Кровавым отблеском зари свод неба осиян,

На скалах пурпур, киноварь разлита на пески –

Как птицы, в небеса взлететь собрались смельчаки.

Вот тот стоит, чьё мастерство превыше всех похвал:

Он Минотавра в Лабиринт навеки заковал;

С ним рядом сын стоит, огнем восхода озарён,

Бесстрашным сердцем и умом пытливым одарён.

Могучи, словно два орла, взлетают на крылах

Всё выше – видно их едва в безбрежных небесах.

С оглядкою летит Дедал, чтоб не расплавить крыл,

Зато Икар стремится ввысь, он обо всём забыл.

Не зная страха, мчится он сквозь гущу облаков –

В надзвёздный мир, в запретный мир, в пристанище богов;

Лишь точка в небе, в облаках он искорка зари –

Храбрец крылатый над землёй впервые воспарил.

На восток, на восток! Ветер ледяной жесток,

Каждый вздох с трудом даётся, путь неведомый далёк,

Но Икар летит бесстрашно, чтоб найти зари исток.

Он летит, он поёт: без вина пьянит полёт;

Выше, выше он кружится – небо тянет, как магнит –

И, свободен, словно птица, в небесах легко парит.

Облака позади, и до солнца полпути,

Вдруг забились тщетно крылья, перья сыплются дождём,

И напрасны все усилья, вниз летит он кувырком.

Неудача не в счёт: пусть смертелен был полёт,

О, Икар, твой смелый подвиг в нашей памяти живёт –

Не паденье мы запомним, а невиданный твой взлёт.

Ты посмел, ты взлетел, смертных участь ты презрел,

Невозможного возжаждал и в безумии своём

Против легионов Ада бился сломанным копьём.

Выше, чем парит орел, вечный он приют обрел,

Там, где холод смертью дышит и не греет солнца жар,

Там, вдыхая жгучий воздух, на крылах парит Икар.

Из далёкой вышины отголоски нам слышны:

Песню тихо напевая, он летает в небесах,

Всё ещё стремится к солнцу на обломанных крылах!

Winged Man

The moon, a sweeping scimitar, dipped in the stormy straits,

The dawn, a crimson cataract, burst through the eastern gates,

The cliffs were robed in scarlet, the sands were cinnabar,

Where first two men spread wings for flight and dared the hawk afar.

There stands the cunning workman, the crafty past all praise,

The man who chained the Minotaur, the man who built the Maze.

His young son is beside him and the boy's face is a light,

A light of dawn and wonder and of valor infinite.

Their great vans beat the cloven air, like eagles they mount up,

Motes in the wine of morning, specks in a crystal cup,

And lest his wings should melt apace old Daedalus flies low,

But Icarus beats up, beats up, he goes where lightnings go.

He cares no more for warnings, he rushes through the sky,

Braving the crags of ether, daring the gods on high,

Black 'gainst the crimson sunset, golden o'er cloudy snows,

With all Adventure in his heart the first winged man arose.

Dropping gold, dropping gold, where the mists of morning rolled,

On he kept his way undaunted, though his breaths were stabs of cold,

Through the mystery of dawning that no mortal may behold.

Now he shouts, now he sings in the rapture of his wings,

And his great heart burns intenser with the strength of his desire,

As he circles like a swallow, wheeling, flaming, gyre on gyre.

Gazing straight at the sun, half his pilgrimage is done,

And he staggers for a moment, hurries on, reels backward, swerves

In a rain of scattered feathers as he falls in broken curves.

Icarus, Icarus, though the end is piteous,

Yet forever, yea, forever we shall see thee rising thus,

See the first supernal glory, not the ruin hideous.

You were Man, you who ran farther than our eyes can scan,

Man absurd, gigantic, eager for impossible Romance,

Overthrowing all Hell's legions with one warped and broken lance.

On the highest steeps of Space he will have his dwelling-place,

In those far, terrific regions where the cold comes down like Death

Gleams the red glint of his pinions, smokes the vapor of his breath.

Floating downward, very clear, still the echoes reach the ear

Of a little tune he whistles and a little song he sings,

Mounting, mounting still, triumphant, on his torn and broken wings!

Эндрю Лэнг. Баллада о рулетке

Р.Р. посвящается

Суть жизни внезапно постиг

Я, в праздные впав размышленья:

День каждый и каждый миг –

Игра на просторах Творенья.

На black мы поставим прощенье;

На red – свежесть юных ланит;

Трепещут сердца в предвкушеньи –

Фортуны рулетка кружит.

Азарт игрока многолик:

У инока ставка – смиренье;

Красотка поставит свой лик;

Поэта заклад – вдохновенье;

Влюбленного – жар исступленья;

Всяк ставит то, чем дорожит:

Как замерли все в нетерпеньи –

Фортуны рулетка кружит.

Залп пушек и острия пик –

Вот кайзера ставка в сраженьи;

Британия выставит бриг,

Французов jeton – наслажденья;

Россини – аккордов сплетенье;

Де Гойи – картин колорит;

Хоть криво и косо движенье,

Фортуны рулетка кружит.

ПОСЫЛКА:

Какой же нам приз в утешенье?

Стряхнув наконец груз обид,

Забыть, что в извечном вращеньи

Фортуны рулетка кружит.

Ballade of Roulette

TO R. R.

This life--one was thinking to-day,

In the midst of a medley of fancies -

Is a game, and the board where we play

Green earth with her poppies and pansies.

Let manque be faded romances,

Be passe remorse and regret;

Hearts dance with the wheel as it dances -

The wheel of Dame Fortune's roulette.

The lover will stake as he may

His heart on his Peggies and Nancies;

The girl has her beauty to lay;

The saint has his prayers and his trances;

The poet bets endless expanses

In Dreamland; the scamp has his debt:

How they gaze at the wheel as it glances -

The wheel of Dame Fortune's roulette!

The Kaiser will stake his array

Of sabres, of Krupps, and of lances;

An Englishman punts with his pay,

And glory the jeton of France is;

Your artists, or Whistlers or Vances,

Have voices or colours to bet;

Will you moan that its motion askance is -

The wheel of Dame Fortune's roulette?

ENVOY.

The prize that the pleasure enhances?

The prize is--at last to forget

The changes, the chops, and the chances -

The wheel of Dame Fortune's roulette.