Поэма ЗВЕРЬ

Поэма ЗВЕРЬ

Столы накрыты. Из окон день вуалью скользит по стенам, тени в клочья рвёт. Давно уж гости собрались, ждут Валю – девчонку паренька, что в Армию идёт. Все ждут, но, время не теряя, аккорды льются звонко. Эх, душа!.. Как тут – звонок... И тишина - немая, Лишь кто-то прошептал: «Пришла…». Открыли дверь. Вошла девчонка робко. По-быстрому разделась, причесалась, и в зал вошла. Сказала: - Здрасьте! – громко. - Вы, уж, извините - задержалась…

…И зазвенел хрусталь, вместив вино и слезы, Разлив печаль …до глубины души, разговорив мальчишеские грёзы, словами матери: - Не забывай, пиши!.. Отец грозил: - Смотри мне: будь мужчиной! Под козырёк брал это призывник, а сам смотрел в глаза своей любимой, и взглядом умолял её: «Дождись!»

Поник отец: он болен был серьёзно… Дождётся ли отец, - Борис не знал, и оттого, печалясь, беспокойно его к себе, как сына, прижимал.

Гуляли гости, а с заходом… - пели, да так, что было слышно их в саду, где призывник Борис, словно шинелью, объятьями грел Валю-сироту…

И целовал. И клялся – не позволить: быть оскорблённой ей прежней нуждой… - Вот стану, стану…, - грозно молвил, - Тогда узнаешь ты!.. «Постой-постой…», - ответит ему Валя. Голос дрогнет, она подставит губы – поцелуй дыханьем обожжёт... Вдохнёт, умолкнет, договорит потом: - …Целуй! Целуй!

И снова будут клясться …до рассвета: он – за неё умрёт, она – спасёт, А надо будет- воскресит! Ведь летом закончит медицинский… Дождь прольёт. Откуда ему взяться - не понятно? Хотя пора, выходит, - долг зовёт! Борис уедет… Но своих приятно он удивит, когда отслужит год.

«Я стану украинским офицером», - услышит мама, как-то. - Слышь, отец: Боря звонит! - … «Вот это - дело! – услышит в трубке сын – Ты молодец!»

Курсантом МВД он станет в мае, когда сирень тревогой опоит: Валюша, девочка его, переезжает В столицу… Он же – не велит!

Не встретятся они и годом позже, Когда болезнь отца отпустит в рай… За кухонным столом мать осторожно Напомнит сыну прошлогодний май: - Не знаю, Борька, что с ней приключилось, - сказала тихо, руки развела. – Стала врачом. На вид была счастливой, и комнату поблизости сняла. Как, вдруг, с порога – в слёзы и прощаться. Кулон вишнёвый в руки мне дала… Сказала гордо, – стала членом братства, а вот какого – я не поняла…

…Да вот же он – кулон (Борис увидит вишнёвое сердечко в серебре) - Просила не снимать, носить и помнить, Что любит. Крепко-крепко! В декабре она вернётся и готова будет женою стать тебе – только скажи. Сержант Борис Батюк подарок сунет В свой чемодан, услышит в след: «Служи!».

Декабрь накроет Киев чёрным смогом. Утонут в криках улицы, дома. А на майдане под призывы «С Богом!» сражается гражданская война…

На баррикадах – те, кому нет мочи мечтой кормиться лишь; не замечать, как их правитель, точно пёс средь ночи, глодает то, что должен им отдать.

Отдать по праву - веру в справедливость! Отдать по чести - нивы и поля! Отдать из прошлого – мечту, что дедам снилась, чтоб по закону все: воля, земля!

…Рвутся меха страстей, а гнев – им в тему… Не первый день фронт держит оборону, на линии огня – щиты и шлемы защитников порядка по… Закону.

И Валя видит их – она живая, в отличие от многих побратимов. Она довольно в жизни настрадалась, и потому – из сотни херувимов, сошедших с неба, чтоб убить заразу, расползшуюся по её стране. …Вот снова дробь щитов: шеренгой, сразу, берут в кольцо. - Ко мне, братья! Ко мне! - зовёт она. И побратимы рядом, - кто «ультиматум» выплюнул, как кровь, в лицо врагу. И «сотник» Валя с матом грозит: - Ну, подходи… Лишь тронь!

Щиты и шлемы – чёрное на сером, Ряды смыкая, немоту хранят. Но наступают. Окружают. Пеплом пересыпает ветер кровь ребят, что на снегу прощались и прощали своих убийц… Ах, сколько ж было их! Майдан не пал. Ведь и ему прощали - нет в смерти истины «от сих до сих».

Но… близко враг, слышны шаги, дыханье. Ну что ж, майдан готов в последний путь… Но перед этим: «Вот вам на прощанье…», - и Валя подожгла льняной лоскут.

И бросила в того, кто ростом выше - бутылка лязгнула, разбившись, и бензин Взорвал лицо врага… И было слышно, как враг, крича, страдал… Один, другой и третий, побратимы, пожгли огнём лишь снег и пустоту. Щиты и шлемы, молча, отступили. А тот пылал, – ворвавшийся в толпу.

«Он умирал – как странно, - на пороге майдана за Достоинство и Честь?! Но в это ж время на циновке в морге лежали побратимы… И сберечь их жизни – был обязан, по закону!» - так «сотник» Валя думала. Майдан сполз с баррикад - все целы. «Слава Богу!» - Пролепетал ещё совсем пацан…

Одна она осталась на погосте войны миров, где бьются свет и тьма… Ей было горько, страшно, и от злости себе ж кусала руки. И сама себя корила, вспоминая, – ведь врач она, и кто она теперь? А ветер в стонах рядом, подвывая, Как будто отвечал ей: «ЗВЕРЬ!»

Валя спустилась вниз. Пылали шины. Медянкой серой уползала мгла. Споткнувшись, поползла к тому мужчине - кто ростом выше был, кого сожгла…

Свернувшийся клубком, лицо прикрывший, Лежал, не двигаясь, он, будто бы уснул. Шлем укатился… Щит раздавлен… - Слышишь? Эй, ты!.. А он молчал. Дул тот же ветер и остервенело швырял то дым, то тлеющую ткань. - Эй ты! Эй, ты!.. – Валин, несмело, голос дрожал в предутреннюю рань.

И не дождавшись слов в ответ, ни стона, «сотник» коснулась своего врага: снег под его спиной шипел. Иконой ей показались открытые глаза….

Взгляд отвела. …Рвала мундир, рубаху - что не сгорело в «щент», но жгло ладони. К груди припала: дышит?! …Нет! И с маху ударила по сердцу… Точно кони, сорвались в ней весь ужас вкупе с криком: - Дыши! – приказывала. Эхо повторяло… Потом просила, умоляла… Мигом, Вдруг, стала отползать – и закричала.

Да так неистово, что …загремело небо над майданом, заискрилось… Щиты и шлемы – чёрное на сером, попятились назад и - растворились…

«Победа!», «Ми здолали!..» - побратимы торжествовали, обнимаясь, плача. А «сотник» Валя по другой причине, Заголосит под голос: «Пливе кача…»

Там, на груди врага, она увидит Свой медальон, что вишня в серебре… Падёт пред павшим, головой поникнет- и нет несчастней в небе, на земле.

- Борис, да как же это…, как же!.. Хлынут слезы на медальон, на грудь – роднее нет! Лица любимого коснётся. «Боже!» «Боже!» И станет омутом серебряный рассвет.

И на коленях, из души рыдая, стояла Валя - ветер стяги рвал - крестясь, волала без конца и края: - Прости мне, Господи!.. Но Бог молчал.