Поэма «Чернила для демона»

Глава 1 Завещание безумца

Перо скрипит по мертвой бумаге, Чернила стекают кровавой слезой. Я пишу тебе, Демон, в предсмертной отваге — Ответь хоть насмешкой, хоть вечной грозой!

Но в ответ лишь виденья встают из теней: Дым опиума, свечи мерцающий вздох. Там, в углу, где сплетались чужие змеи, Ты сидела, смеясь, с окровавленных губ.

Я поднес тебе трубку — ты втянула дым, И глаза твои стали как два зеркала. Я увидел в них пропасть, где тонем мы оба, Где любовь — это вечная жажда зла.

Ты сказала: "Напиши мне письмо кровью, Чтоб слова прогорали сквозь века". Я смеялся, не зная, что в этом бою Проиграю себя навсегда.

Теперь чернила — моя алая плата, Каждая буква — кусочек плоти. Бумага впитывает, как в тот вечер вата Впитывала наш пот в этом проклятом месте.

Вот оно — письмо. Но адреса нет, Лишь обратный адрес: "Ад, подвал, тьма". Я слабею, а строчки, как цепи, Тянут меня назад — в тот притон, к тем губам.

О, виденья! Опять этот запах, Смесь ладана, пота и роз. Ты склоняешься надо мной с чашей, Где мое отраженье — уже трупный наброс.

Я хочу крикнуть: "Верни назад Те минуты, где был еще чист!" Но чернила вдруг стали густыми, как яд, И складываются в фразу: "Ты сам это выбрал, певец тьмы".

Последняя строчка. Дыхание режет. Ветер с улицы шепчет: "Пора". Я подписываюсь — не имя, не вера, А просто кровавое "Был" без добра.

Письмо сворачивается в черный комок, Выскальзывает из мертвых ладоней. Но знаю — его подберет тот мальчишка, Что стоит под дверью с моими глазами и болью.

Глава 2 Танец с кинжалом

Тот бал был проклят ещё до начала — В зале зеркала лгали, свечи мерцали косо. Ты вошла, и мгновенно замолкли скрипки, Будто сам Сатана приподнял свой бокал за грехи.

Твоё платье — как вспышка пороха в ночи, Каждый шёлковый шорох — намёк на нож. Я смеялся, не видя, что в складках вуали Уже стынет металл... Но разве любовь — не ложь?

Мы кружили в вальсе, где каждый пируэт Был как шаг над пропастью. Ты шептала: «Смотри — Вон наш отраженья в зеркалах... Видишь? Они не дышат. Они уже впереди».

Я хотел целовать тебя — губы солёные, Как рана, что кровит, но не даст умереть. Ты отпрянула: «Милый, ты слишком уверен, Что достоин моей боли. Попробуй иметь».

И тогда — хрустальный удар! — твоя рука Вонзила мне в рёбра холодный клинок. Не больно. Лишь жар... Я упал на колени, А ты смеялась, вытирая лезвие об мой сюртук.

Гости аплодировали! Кто-то крикнул: «Бис!» Вино лилось из горл, как моя кровь из ран. А ты кланялась, будто исполнила номер — Убийство под музыку старых шарманок.

Я полз за тобой, оставляя кровавый узор, Ты бросала розы — их лепестки прилипали ко лбу. «Вставай, — ты шептала, — ведь это лишь игра, А настоящая смерть — это жить без меня».

Утро застало меня в пустом зале, Где шампанское смешалось с гноем в бокалах. Лишь один свидетель — слепой пианист — Бормотал: «Её глаза... В них же уголья в пепле».

С тех пор я ищу тебя в каждом ноже, В каждом блеске вина на краю стакана. Ты — моя распахнутая рана, Ты — танец, что кончился слишком рано.

Но когда ветер воет в моей конуре, Мне чудится звон твоих шпор на паркете. Я готов упасть вновь на колени, Если ты появишься снова в этом бреде.

Глава 3 Череп тьмы

Мы пили из черепа, выдолбленного во тьме, Где звёзды, как мухи, застыли на дне. Ты сказала: "Вкуси — и увидишь во мгле Своё отраженье в последнем вине".

Я приник к отверстию — и в черноте Увидел свой лик, но уже без кожи. Пустые глазницы глядели на меня, А зубы скрипели: "Мы с тобой схожи".

Ты смеялась, смешивая с вином мой страх, Каждый глоток был как нож в висок. А луна за окном, пробиваясь сквозь прах, Жгла мне грудь белым клеймом — нарок.

"Что на дне?" — я прошептал, теряя сознанье. Ты провела по краю ногтем: "Взгляни — Там зеркало, где ты убит на прощанье, Где я вечно молода, а ты — в тени".

Пол под нами стал чёрной водой, Мы тонули, но ты превращалась в туман. А череп звенел, как колокол больной: "Это дно! Но под ним — ещё океан!"

Я очнулся в постели. В руке — осколок. На шее — следы твоих голодных губ. Луна, как проказа, лизала потолок, А в углу череп тихо пускал пузыри.

Теперь я знаю: мы пили не сок, А время, что капало из наших ран. Каждый глоток — это оборванный срок, Каждый пузырь — не рождённый капкан.

Ты исчезла, оставив мне череп во тьме Да луну на груди — незаживший шрам. Я бросаю его — но во сне и во тьме Мы по-прежнему пьём этот ад пополам.

Иногда мне чудится: если быть точным, Мы до сих пор там, на дне пустоты. Ты смеёшься, а я — лишь отраженье в донышке, Давно умершее, но не забытое ты.

Теперь я пью один. Но в бокале опять Тот же череп, тот же мёртвый взгляд. Луна прижимается к ране, как мать, А я не могу вспомнить — где ад, где сад.

Глава 4 Ветер и тени

Ветер рвёт мои строки с проклятых страниц, Клочья правды летят над гнилыми крышами. Но они возвращаются — чёрные птицы, Чтоб клевать мои грехи острыми клювами.

Во дворе мальчишка с воришкиным лицом Шепчет строчки мои, заучив наизусть. Он не знает, что каждое выученнoe слово Прибавляет к его спине сутулость.

Я кричу ему: «Беги!» — но ветер смешал Мой предсмертный совет с воем сирен. Он смеётся и пьёт из бутылки, что украл, Повторяя мой путь — шаг за шагом в плен.

Тени! Тени на стенах! Они шевелятся, Принимая знакомые очертанья. Вот она — с кинжалом, вот я — с черепом, Вот мальчишка — новое звено в этом зданье.

Ночь. Фонарь. На асфальте — мелом круг. Мальчик пляшет, как я когда-то, пьян. А ветер бросает ему мои руки, Как перчатки, снятые с мёртвых рук.

Утром найдут его в грязном дворе С пустым бокалом и строчкой в груди. На груди — мои стихи, написанные иглой, А в глазах — тот же ужас, что был и у меня впереди.

Теперь их двое — теней на стене: Я и он, связанные одной строкой. Луна, как тюремный фонарь в вышине, Освещает дорогу следующей тени слепой.

Я бросаю перо — оно падает вниз, Пробивая бумагу, как гробовую доску. Но стихи уже живы, они размножились, Их поёт на углу пьяная подружка.

О, Париж! Ты — машина для вечных повторов! Ты берёшь мои кости, чтоб выткать новый миф. Вот уже на мостовой новый безумец готов Пить из черепа тьмы, целовать твой кинжал-риф.

Я закрываю глаза. Ветер воет в трубе. Тени шепчут за спиной: «Ты — начало беды». Но я знаю правду — нет ни тебя, ни меня, Только вечный карнавал мёртвой воды.

Глава 5 Конец

Шаги за дверью... То ли смерть, то ли ты, То ли ветер качает мой жалкий фонарь. Я прикрываю тетрадь, где все мои грехи, Но страницы шепчут: "Настал твой январь".

О, как медленно капает воск со свечи, Запекая мои пальцы в вечный коммент. Я бы плакал, но слёзы — давно уже клещи, Что вырывают последний документ.

Вот и ключ скрипит в замке ржавом, Вот и тень легла на порог. Я кричу: "Войди!" — но в проёме лунавом Только эхо несёт мой испуг.

Ты ли это? Нет, слишком лёгок твой шаг, Смерть ходит грубей, с костяной пятернёй. А может, я сам — уже тот самый прах, Что стучится к себе же домой?

На полу — мои буквы. Они убегают, Словно тараканы от света лампы. Лишь одна остаётся — "Ч" — и мелькает На моей ладони, как след от рампы.

Я дописываю её до конца — "Чужой" — и смеюсь, потому что знаю: Это слово подхватит ночная столица, Его выколотят на моей могиле, не тая.

Теперь я свободен. Теперь я — никто. Мой матрас впитывает последний пот. А за окном новый сумасшедший поёт Мои же стихи, но уже наоборот.

Ветер... Как странно... Он больше не воет, А поёт колыбельную. Тихо. Нежно. Я закрываю глаза. Кто-то роет Мне яму в сознании. Бездно. Безбрежно.

Последний вздох — и буква "Я" Отрывается, падает вниз головой. Но прежде чем кануть, успевает, звеня, Написать на полу приговор роковой:

"Я — точка в конце чужих грехов, Последний сон в чужих глазах. Меня не было. Всё — ложь. Лишь ветер... да стих... да прах..."