Под сенью Обители

Святые ворота

Осенние хладные дуют ветра,

На стену ведут воеводы Петра.

Пройдемся по «бою», по гребню стены,

Где шрамы осады доселе видны.

Где церковь над входом возносит кресты,

Cкрыты на стены крутые ходы.

Те всходы из камня — узки и темны,

Ведут на вершину кирпичной стены.

Князь Лыков толкает массивную дверь:

«Смотри, государь, — ты на стенах теперь!»

Разом открылся простор боевой —

Дорога проходит под самой стеной.

Обители южная эта стена,

К столичному граду обращена.

Два всадника в ряд здесь пройдут без труда,

Стоит нерушимо, щитом от врага.

Под Красною башней — Святые ворота,

Сквозь них мы въезжали в Обитель в субботу.

Пищали в колодах из дуба стоят

И на дорогу стволами глядят.

Царевич взглянул меж зубцов на дорогу:

«Кто приближается к стенам, к порогу?

Блещет оружие, всадники скачут,

Матушка молится в келье и плачет.

Дайте фитиль! — закричал воеводе.

—Видно, изменники там, на подходе!

Встретим их пушечным, грозным огнем,

Лавру святую ворам не сдаём!»

Михайло Иваныч свой меч придержал

И на дорогу в Москву указал:

«Нам на руку время сегодня играет,

Полки на подмогу уже прибывают!

Бутырских солдат генерала Гордона

Под бой барабанов ступает колонна.

Не нужно в пришедшее войско стрелять,

В Гордона солдат и боярскую рать!»

Пятницкая башня

Петруша стены толщиной изумлен —

Надежней защиты не видывал он!

Тяжелые пушки здесь могут стоять,

И конник с копьем навесу проскакать.

Царевич шагает по гулким камням,

Внимая военным и славным делам.

«Смотри, государь, — Лыков руку поднял, —

Здесь каждый кирпич супостата встречал.

В три яруса стены: подошвенный бой,

Здесь дробью накроем врага под стеной.

А выше — затинных пищалей ряды,

Чтоб не было Лавре от воров беды».

Царевич провел по металлу рукой,

По знаком особым, по бронзе, литой:

На пушках стоят три заветных клейма,

В них Лавры и крепости сила сама.

«ТРО» — Троицы свет, что обитель хранит,

«СЕР» — Сергий святой, чья молитва — гранит.

А рядом — «Казна» или номер простой,

Чтоб ведал пушкарь, за какою чертой

Стоит его пушка, какой в ней заряд

Положен в тяжелый, военный наряд.

Понятен был смысл этих тайных значков —

Послание дедов из прошлых веков.

«Мы встретим любого, придет кто с враждой!

Я знаю, Обитель — защитник и мой?

Все к Пятницкой башне пошли, к угловой,

Чья крыша виднелась над самой стеной.

Вот Пятницкой башни суровый порог.

Углах о шести пред стенами чертог.

Вниз черной дырою зияет проход:

«Смотри, государь, в казематы тут вход!»

Там пушки стоят — широки и низки,

Особого типа — дробовики.

Петруша дивился: под сводом крутым

Пушки укрыты за камнем седым.

А коль супостат полезет на вал —

То в каждом проеме есть свой арсенал.

Чугунные ядра лежат в стеллажах,

И зелье в бочонках — ворам на страх.

Лаз узкий отсюда ведет в глубину,

В холодную, мрачную, серую тьму.

Наверное, сокрыт здесь секретный проход,

А может — засыпанный временем ход.

Чтоб в дни, когда враг обступает кольцом,

Связаться надежно с тайным гонцом.

Келарская башня

Свернула тропа к башне старой и хмурой,

Где камень изранен свинцовою бурей.

Келарская башня — в проломах, в пыли,

Здесь самые тяжкие битвы прошли.

Петруша притих, изучая руины:

Здесь стены разбиты до самой средины.

Заметно, что кладку чинили не раз,

Но каждый кирпич — как печальный рассказ.

«Смотри, государь, — Шеин голос понизил, —

Здесь враг свою гибель и бегство приблизил.

«Трещера» лупила по этим углам,

Мечтая стереть монастырь просто в хлам.

Но иноки здесь за завалом стояли

И вылазки ночью отсюда свершали.

Хоть башня избита и в шрамах она,

Но духом она до небес взнесена».

Царевич коснулся неровного края:

«Я эту науку теперь понимаю.

Разбитую башню не станем скрывать —

Она нас научит, как долг исполнять!»

Пищаль

Вспомнил царевич рассказ о «трещёре»

Чем стены Обители рушили воры,

Тут любопытство мальчишки взыграло

Что же на стенах и в башнях стояло?

Петруша глядел на проломы в камнях —

Что помнят о прошлых, о грозных боях.

Обитель в ответ не молчала в бессилье,

Здесь пушки расправляли медные крылья!

До сотни стволов в нападавших стреляли,

Ядра и дроб по врагу выпускали.

«Смотри, государь! — Лыков глянул в бойницу, —

Отсюда пушкарь укротил колесницу.

Пищаль «Волкодав» — в ней сажень металла,

С раската она в супостатов стреляла.

Использовав лучший для пушки метал,

Ее мастер Чохов Андрей отливал,

Вот ядра ее — как чугунные дыни,

Их мощь не сравниться ни с чем и поныне.

Царевич у пушки застыл, как в строю,

Почуяв дыханье в грядущем бою.

Глаза загорелись, как чистый алмаз,

Капитан-бомбардир в нем проснулся сейчас.

Уточья башня

К Уточьей башне, под небом седым,

Петр дальше бежит по настилам крутым.

Там небо вплотную прижалось к зубцам,

И солнце восходит навстречу бойцам.

Где ветер гуляет, почуяв свободу.

На стену с Петром поднялись воеводы,

Вдруг вихрь налетел, озорной и шальной —

Сорвал с государя колпак дорогой!

Подхвачена ветром соболья шапка,

Стрелец изловил её быстрою хваткой.

Смеется Петруша: «Ты ловок, мой брат!

В дозоре не спишь, настоящий солдат!»

Царевич Петруша взглянул из бойницы,

Надеясь увидеть державы столицу.

Внизу на пруду — безмятежный покой,

Утиную стаю качает волной.

«Смотрите! — царевич рукою махал,

—Там тысячи птиц, кто б их всех сосчитал?

Дай, Лыков, пищаль! Я прицелюсь разок...»

Но князь улыбнулся: «Постой-ка, сынок.

Стрельба со стены — для врагов и тревоги,

А утку поймать — есть иные дороги.

Зачем же пальбой возмущать эту гладь?

Силком их поймать да к обеду подать».

Трапеза

Стуча сапогами по лестнице гулкой,

Слуга прерывает по стенам прогулку:

В палате трапезной уж стынет еда,

Пожалуйте скорее откушать сюда!»

Пушки оставив и шрамы камней,

Спешит государь в блеск парадных сеней.

В трапезной палате обед уж накрыт,

Царица Наталия с дочкой сидит.

На блюде серебряном, в травах сухих,

Утка в приправах лежит дорогих.

Подана птица в медовой глазури,

В шелке приправ и в шафранной лазури.

Хрустящая корочка, пряный настой —

Обед государев - обед не простой.

Доволен Петруша: «Силок не подвел!

Дара охоты достоин наш стол».

Лев Нарышкин

У монастырских, у кованых врат,

Дремлет в дозоре бутырский солдат,

Воз прикатился, сеном груженый,

Что перемешано было с соломой.

Возница испуган, оглядывал строй:

«Пустите, служивые, в город святой!

Везём мы корма для царевых коней»

А выглядит сам всё бледней и бледней.

Но сотник суровый к возу подскочил

И острою саблей поклажу пронзил.

Зашевелился подвязанный стог,

Рука показалась, стал виден и бок.

- Боярин! Вскричал удивленно стрелец.

Из града мятежного прибыл гонец.

Под стогом, в соломе и в пыли дорог,

Он вырваться тайно из города смог.

Точно! боярин совсем молодой,

На щеках пушок, рыжий ус над губой

Оборван кафтан, и в соломе лицо,

Дрожит на руке золотое кольцо.

В телеге под сеном был Лёва Нарышкин,

Брат младший царицы, почти что мальчишка.

Его из рогожи на свет извлекли,

Слегка отряхнули, сказали: «Пошли!»

Царица Наталья к воротам бежит,

Увидела брата — и сердце дрожит.

Сквозь слёзы смеётся: «Братишка! Живой!»

Богом спасённый брат Лева, меньшой.

К трапезной палате его проводили,

Студеной водицы ковш полный налили.

Свечи зажгли, усадили за стол,

А разговор сам собою пошёл.

В палате притихли. Свеча оплыла,

Лев шепчет: «Столица-Москва замерла».

«Я видел, Наталья, — он голос сорвал, —

Кирилла-отца как стрелец истязал.

Раскольник-расстрига власы вырывал,

Насильно, когда в монастырь постригал.

Как брата Афоню у церкви убили,

Как брата Ивана в куски изрубили,

В Москве — самовольство, в Москве — грабежи,

Мятежники точат секиры, ножи.

Меня лишь Господь в возе с сеном укрыл,

Чтоб я до Обители тайно доплыл».

Слова его жгли, как горячий свинец

И слушал их молча царевич-юнец.

Царица рыдала, закрывшись платком,

А в сердце Петра появился разлом.

Гнев Петруши

Ребенком он не был в сей тягостный час,

Хоть шок небывалый в глазах не погас.

Петруша не плакал — он губы кусал

И кулаки на коленях сжимал.

Взглянул на Голицына, Софью, бояр,

На тех, кто подстроил жестокий удар.

- Так вот какова же их «преданность» нам!

Жизнь нашу отдать тем стрельцам-бунтарям!»

Он вышел во двор, где сияла медь пушек,

Петру было явно не до игрушек.

Щека задрожала: «Запомню им всё!

Ждет каждого плаха и колесо!

«Я войско создам, где не будет измен,

И вырву Россию из варварских стен!»

—Петруша шептал, поправляя кафтан,

В нем зрел полководец и властный титан.

Гордон и Лефорт обменялись кивком:

Смущенье и трепет в молчанье людском.

Не просто царевич пред ними стоял —

А император свой дух закалял.

У монастырских ворот

В святую Обитель, сквозь стражу и лес

Пробрались все те, кто под саблей воскрес.

Окольными тропами, лесом, впотьмах,

С великой надеждой и болью в сердцах,

Их лица в рубцах, их кафтаны в пыли,

Они через ужас до Лавры дошли.

Стрелецкий топор над страной занесен —

В их криках и стонах послышался он.

Предстали они — не в шелках, а в крови,

Лишенные вотчин, добра и любви.

«Надежа-царь! — они пали ниц у дверей, —

Спаси от стрельцов, этих диких зверей!

Нас жгли, нас пытали, рубили во рвах,

Оставив от преданных слуг царских прах.

Царевич смотрел — задрожала щека,

И снова к мечу потянулась рука.

Московских стрельцов, что торговлю держали,

Слободские немцы весьма раздражали.

Грозили стрельцы весь Кукуй подпалить,

Жильцов порубить и дома разорить.

И пряча чины, иностранцы спешат —

Под видом прислуги спастись норовят.

Чтоб не погибнуть от пьяных клинков,

Они притворялись прислугой послов,

Рядились в ливреи, как слуги-лакеи.

До Лавры бы только добраться скорее.

А рядом — полковник и сотник-стрелец,

Кто бунт не признал, веря в царский венец.

В сермяги и в грубый зипун облеклись,

Под видом дворовых с трудом пробрались.

В мужицком обличье укрылись они,

Запуганы смертью и страхом резни.

Цари повелели: «В единый встать строй!

Бери мужиков, укрепления строй!

Учи ополченцев, как царских солдат,

Чтоб знали: мушкет — не от печки ухват!»

Чтоб витязи, что с ополчением прибыли,

Ловко скакали, стреляли и рубили.

Чтоб ополченец знал воинский строй,

А конник был войском, а не ордой.

Патриарх Иоаким

Над московских стрельцов разъяренной толпой

Патриарх Иоаким поднял крест золотой.

Он встал между смутой и царской семьёю,

Стрельцов призывая к смиренью, покою.

Чтоб кровью не красить кремлевский порог.

Святейший с стрельцами ведет диалог.

В их душах разлад, а в приказах нет лада

Раскольничья вера – миру преграда.

Титовы стрельцы двуперстно крестились,

Новый обрядов и служб тяготились.

В спорах о вере, назло закону,

Двуперстьем грозили служивые трону.

Забыв про уставы и клятвы слова,

К крамоле склонилась у них голова.

В стрелецкие слободы, в шумные станы,

Смиренно входили святые отцы.

Чтоб зажили в сердце глубокие раны,

Нрав свой мятежный смягчили стрельцы.

Игумны и старцы к смирению взывали,

Молили отринуть лихую черту,

И в долгих беседах стрельцов примиряли:

Великую ярость — в веру Христу.

Подумав о вечном, вспомнив о Боге,

Стрельцы присмирели в священной тревоге.

Арест и казнь Хованского

(17 (27) сентября 1682 года)

В тайне, пока не прознали стрельцы,

Во все города поскакали гонцы.

Боярам, дворянам и людям известным,

Собраться у Лавры с их войском поместным.

Полки воеводам в поход собирать,

Восстание московских стрельцов подавлять.

Именем Софьи и юных царей,

На помощь прибыть всем войскам поскорей.

Пока собиралась поместная рать,

Указ был, боярскую думу созвать.

Тайно, чтоб не потревожить стрельцов,

К московским боярам послали гонцов.

В селе Воздвиженском всем быть, непременно,

Иначе, считать государям измена!

Стрельцы уж не те, их былое величие

Сменилось на бунт и разбоя обличие.

Пехотой надворною пусть назывались,

На деле крамольным гнездом оказалось.

Забылось, как Стеньку в боях одолели,

Как в грозных походах шеломы звенели.

Как шведа теснили и польскую шляхту,

Неся у границ государеву вахту.

Ни с кем не желают стрельцы воевать,

Им бы дома по Москве разорять.

В поход выступать явно были не рады

Ни быстрого штурма, ни долгой осады,

Не обеспечат полки их и роты,

Бывших стрельцов из надворной пехоты.

Под стенами, в рвах не хотели полечь,

Когда сверху ядра летят и картечь.

Конечно, Хованский, про это прознал,

Последствия ссоры вполне понимал.

С царевною Софьей искал примененья,

Для власти своей вороватой спасенья.

В село, что в полсотни верстах от столицы,

Собрались московские важные лица,

Которые с бунтом покончить решили,

С днем ангела Софью поздравить спешили.

Обедню в церкви Воздвиженской служили,

Все по обычаю так совершили.

Гостей, притомленных, прохладной погодкой,

Царевна изволила жаловать водкой.

Боярскую Думу собрали скорей,

С участием Софьи и юных царей.

Им важный вопрос предстояло решить,

Боярским судом Таратуя судить.

Развернул, думный дьяк Шакловитый,

Свиток длинный, и лентой обвитый.

Все вины Хованского он зачитал:

Что он много казны по стрельцам раздавал,

Невинных людей он на дыбе пытал,

Бояр поносил, и грозил им копьём,

Полковников верных порол батожьем,

Он царевичей двух пожелал погубить,

Патриарха святейшего жизни лишить,

Царевен хотел в монастырь заточить,

Цариц двух вдовиц он хотел извести,

Раскольничью веру обратно ввести,

И мутил он народ супротив всех господ…

Бояре, не долго судили-рядили,

Изменнику смертную казнь присудили.

Оставалось собравшимся только решить

Как Таратуя в село заманить?

Царевною Софьей, предложен был план:

На ее именины Хованский был зван.

Отправили в Пушкино конным гонца,

Для храбрости, дав ему чарку винца.

Ту грамоту князь Таратуй прочитал,

Сыну Андрею такое сказал:

Софья ведёт себя, прям, как царица

Со мною желает он примириться.

С малою свитой, и сыном Андреем

Хованский отправился в путь поскорее.

Им ветер подул в бородатые лица.

Вот, сыну б его, на царевне жениться.

Ведь у него большая семья,

И неженатые есть сыновья.

Ведь он не Нарышкин, что пахнет овином.

Хованские, род свой ведут, от князей Гедеминов!

Лишь ветер на поле колосья качал.

Князь Лыков, с отрядом его повстречал.

Зачем тебе князь такой сильный отряд?

Разбойники вдоль по дороге шалят.

Кафтаны на всадниках были богаты

На многих кольчуги одеты и латы.

У седел расшитых, висят пистолеты.

Сабли в чеканные ножны одеты.

Князь торопил: «Заждались государи,

Там будут другие князья и бояре».

Софья-царевна лишь мира желает,

На пир именинный тебя приглашает.

Из поднятой копытами серой пыли,

Показался пейзаж деревенский.

Дом большой воеводы уж виден вдали,

Храм крестами блеснул Воздвиженский.

На околице, будто, предчуя беду,

Кони, как-то, тревожно, заржали.

Люди Лыкова, вмиг, окружили стрельцов,

И оружие у них отобрали.

Таратуя и сына стащили с коней

Не холопы, князья и бояре.

Лишь дубовую плаху увидят они

И стрельца с отвратительной харей.

На площадь мятежных князей отвели,

И веревками руки скрутили.

Шакловитый, обоим, прочел приговор

И Хованских, немедля казнили.

А стрелецкий конвой, с кем пришел Таратуй,

Во измене царям обвинили.

Всех, за грех за такой, на Убогой горе,

Всех пеньковой петлей удавили.

Видно злоба такая у Софьи была,

Отпевать запретила казнённых тела.

Их потом на телегу поклали,

Да в болоте лесном затоптали.

Хованский, мятежник, раскольником был,

Его патриарх хоронить запретил…

Посланники

В ту осень тревожную Сергия Лавра

Столицей второю фактически стала.

Цари молодые, их Софья-сестрица

В Обители древней устроят столицу.

Здесь Дума боярская, здесь же Приказы,

Где дьяки, подьячие пишут указы,

Сюда, под защиту стен и валов

Созвали для встречи заморских послов.

В назначенный день объявили царям,

Честь оказать иностранным послам.

В платно царям одеться положено,

Бармы златые на плечи возложены,

Вместо корон - венцы Мономаха,

Кафтан становой, из атласа рубаха.

Весит то платье почти целый пуд,

Под руки братьев ко трону ведут.

Два брата-царя в тиши гробовой,

На троне сидят, под парчой вековой.

Иван — словно призрак, угасший и бледный,

Петр — как огонь, как порыв заповедный.

На царство обоих венчали недавно,

Оба юны, скажем о главном:

Есть шторка у трона, как власти граница:

Там регентша Софья, бесстрашная львица.

За ширмой, укрывшись за плотным шитьем,

Царевна им шепчет о главном, своем.

Рынды

Стражники в белом, как ангелы светлые,

Роста высокого парни заметные,

Чисты лицом и широки в плечах,

Грамотны все и искусны в речах.

Холодный и строгий у стражника взор,

Сапожки - сафьян и жемчужный узор.

Атласный кафтан, шапка белой лисицы,

Попали такими на книги страницы,

Стражник – из древних боярских родов,

За государя хоть в пекло готов.

Топорик посольский блестит серебром,

Храня за спиною царственный дом.

Рынды застыли у трона стеной,

На страже династии, в буре земной.

В их взоре — три века гордыни боярской,

В заботе о безопасности царской

Был трон разделён, разделён и дозор:

У Ивана — печаль и событий укор.

У трона Ивана — Ромодановский встал,

В руках его хлодный секиры металл.

Иван Ромодановский – сын воеводы,

Стрельцов князь водил в боевые походы

Чей род, опаленный восстанья огнем,

О мщении думал и ночью, и днем.

Слева — Петрова юная стать,

Готов Бутурлин за него умирать.

Над Лаврой взошла двоевластия звезда:

Старинная знать и «птенцы из гнезда».

Переговоры

Но прежде чем слово послы принесут,

Голицын вступает, свершая свой суд.

В расшитом кафтане, с латынью в речах,

Европу готов удержать он в руках.

Все видит Петруша — не сводит с них глаз:

Ему интересен Посольский приказ.

Он слышал, скрывает парча и поклоны,

Оружия сталь и строй батальонный.

Тут дьяк бородатый всем объявляет,

Что шведских и польских послов принимают.

Цари лицезреть пожелали послов,

Не тратя на споры изысканных слов.

Под своды, где раньше царил лишь покой,

Вошли иноземцы нестройной толпой.

Скрипят сапоги их по гладким плитам,

Их взоры скользят по святым алтарям.

Шведы в камзолах и польский магнат

Пред царским величеством важно стоят.

Голицын кивает, Голицын хитрит,

За Софью-царевну, за мир ворожит.

Поляки вплывают спесивой толпой

В кунтушах из шелка, в парче золотой.

Их сабли в каменьях, их взоры — как пламя,

Пояс на каждом был вышит как знамя.

С закрученным усом, с латынью в устах,

Они позабыли о прошлых грехах.

Поклоны их низки, но в каждом лишь лесть,

Не мир нужен ляхам, а земли и месть.

Шведские следом проходят послы,

Их холодны лица, а взгляды кислы.

В их жестах — порядок, в их душах — металл,

Ведь каждый в походах не раз побывал.

Шляпы прижали к широкой груди,

Скрыв думу о том, что еще впереди.

За свитой послов, не нарушив покой,

Шли двое в одеждах, что веры чужой.

Один — католический ксёндз, словно шар,

В нем ладана запах и сытости жар.

Другой — лютеранин, сухой и прямой,

Как жердь, что взметнулась над грешной землей.

Был в черном таларе, без лишних прикрас

И мерил палату сиянием глаз.

Толстяк восхищенно глядел на иконы,

На злато, что дарено русской короной.

А длинный германец лишь губы сжимал,

Ведь роскошь в церквях он греховной считал.

Они пошептались о «схизме» и «тьме»,

Пока ночевали дорогой в корчме.

Встал князь пред послами, поправил атлас,

И ровная речь, как река, полилась.

Звуки Европы в Лавре слышны,

Латыни изящной удивлены.

«Pax vobiscum! — промолвил он, глядя в упор, —

Да будет ко благу наш мирный собор!

Пусть разум и право ведут наши страны,

Залечим былого глубокие раны».

Царевна внимает, ловя каждый звук,

Для ней подозрителен шведский испуг.

Латынь для неё — как отмычка к сердцам,

Понятна и шведам, и польским панам.

Ответила Софья, легко и певуче,

Речами разгладив посланников тучи.

И в каждом глаголе, в изгибе брови —

Гордыня и сила царственной крови.

Визит в дипломатии - кружево фраз,

Никто не подпишет суровый указ.

Послы удалились, оружием звеня,

В душе опасение тайно храня.

Не свитки везут они в дальний свой край,

А весть, что в России — не сон и не рай.

Швед тихо шепнул: «Царь младший растет,

Он нас не в посольство — на битву пошлет.

Глаза его мечут не искры, а гром...»

Поляк лишь ответил: «Поспорим потом».

Голицын доволен: «Прошло без помех!»

В Трапезной эхо звучало как смех.

Лишь Софья глядит на пустой коридор,

Чуя, как зреет великий раздор.

Верное войско

Людьми монастырь «под завязку» забит,

Святая обитель как улей гудит.

Поместное войско под стяг собирают,

Отряд за отрядом к вратам прибывает.

Ведут генералы бутырских солдат,

К воротам Святым сотни конных спешат.

За Шеиным едут отряды дворян

Их кони копытами топчут бурьян.

«Здоровья, надежа!» — кричали дворяне,

Мечами звеня в подмосковном тумане.

Звук барабанный - как грома раскат,

Приказ иноземный выводит солдат.

Полки строя нового — шаг в унисон,

Мушкет на плече и оружия звон.

Гордон впереди, в чеканной броне,

Строй возглавляет на статном коне.

За ним — ополчение, простой русский люд,

В кафтанах сермяжных толпою идут.

С рогатиной длинной, с котомкой, в лаптях,

Пусть строй их неровен, но вера в сердцах.

По царскому зову пришел простой люд,

Холоп, горожанин в единстве встают.

Все смуты в державе иметь не хотят,

Под стягом, под царским, пред Лаврой стоят.

Рейтары

Рядом — иной, удивительный строй,

В нём латы играют суровой искрой.

Рейтары в кирасах, в железных шлемах,

Со шпагой тяжёлой в сильных руках.

У самой луки, где прижата пола,

Два пистолета висят у седла.

И карабин вниз стволом у ноги,

Скрывают колено в броне сапоги.

Одетая сталью шеренга стоит.

Их вид одинаков, их выправка — щит,

У каждого конь под стать седоку,

В битве не сладко придется врагу.

Посреди поля стояли фашины,

С землёю мешки и с камнями корзины.

Ряд скачет вперед, выстрел — дым над травой,

Стреляет один — подменяет другой.

Меняя друг друга, рейтары кружат,

Сквозь дым от стрельбы их кирасы блестят.

Отведена каждому всаднику роль,

Танец смертельный кружит — караколь.

Грохочет железо, щёлкнет курок,

Мишени сбивает свинцовый поток.

Рейтар на скаку нажимает на спуск —

В щепки рассыпался вкопанный куст.

Но слышна команда: «Оружие вон!»

Ножен стальных слышен лязг, перезвон.

Вырван клинок из железных оков,

К атаке повторной полк снова готов.

Петруша глядел, затаивши дыханье,

На латников блеск и коней замиранье.

Ему лишь десятый исполнился год,

Но в сердце царевича буря живет.

Он подошёл и коснулся брони:

«Они как из камня, суровы они!»

Он видел не просто маневр караколя,

Пётр чувствовал в этом и силу, и волю —

Ту мощь, что державу сумеет сложить,

Московскому царству судьбу изменить.

Герои. Молитва о воинах

Петруша, заслушавшись, очи открыл,

Учителя-старца с надеждой спросил:

— О многих защитниках ты рассказал,

Но кто же средь них самым храбрым предстал?

Старик пред иконой челом поклонился:

— Помяни, о Господь, всех, кто в бою положился.

Под камнями Лавры легли в ратный час,

Молитвою вечной помянем мы вас.

Теперь же, царевич, к иконам пойдём,

Воинам павшим, мы славу споём…

Под своды, где облако ладана вьётся,

Пришли они вместе — пусть сердце забьётся.

Слыхал ли ты, Пётр, как крестьянин один,

Холоп Никон Шилов, душой исполин,

С товарищем верным, по прозвищу Слото,

Закрыли собой от неверных ворота?

Враг скрытно под башню потерну прорыл,

Миной коварной взорвать нас решил.

Герои в огне подорвали подкоп —

В бездну отправился вражеский скоп!

А был ещё инок, боец Феноген,

Не ведал он страха, не сдался он в плен.

Когда он один в окружении остался,

Словно утёс средь врагов возвышался.

Бердыш его острый, как пламя, сверкал,

Врагов без пощады в овраг он кидал.

Он насмерть рубился, врагом недвижим,

Пока не пробились в Обитель к своим.

Помяни воеводу, чей род знаменит, —

Григорий в бою был надежен, как щит!

Витязя вспомни, звался Алексей,

Что конницей нашей командовал всей.

И знать, и холоп за вождями стремились,

Чтоб стены родные в веках сохранились.

То инок, и пахарь, и славный стрелец

Пойдут на врага, принимая венец.

Петруша три свечи из воска достал,

Пред ликом Небесным смиренно он встал.

Пред Спасом и Девой, в сиянье лучей,

Молился за души ушедших мужей.

Пред Михаилом, чья сталь над землёй,

Поставил свечу он — за воинский строй.

За иноков храбрых, за верных стрельцов,

За всех безымянных в веках храбрецов!

Казалось ему, что из бездны веков

Тени явились ушедших полков.

Пусть в Книге Небесной горят имена

Тех, кем Обитель была спасена.

Мудрость

Ведут его в своды Казенной палаты,

Где в сундуках — не рубины, не злато.

Окованы медью стоят сундуки,

В них книги лежат, тяжелы и крепки.

Петруша притих, удивленье в глазах:

Тома на цепях на дубовых столах!

Блестит серебро, жемчуга и каменья,

Но цепью приковано к полке творение.

Чтоб не унес их лихой человек,

Цепь их хранит из столетия в век.

Прикованы к полкам, как узники, сталью,

Пылью покрыты, как древней вуалью.

Спустились в подклет, в тишину и прохладу,

По узким ступеням — в глубокий подвал.

Огонь трепетал, раздвигая преграду,

Где воздух особый меж стенами спал.

Там эхо шагов по камням раздавалось,

Тяжелая дверь проскрипела впотьмах.

Царевичу в этот момент показалось,

Что замерло время в тех древних стенах.

Достали из тьмы драгоценный ковчег,

Казалось, и время замедлило бег:

Там Епифаний Премудрый когда-то

Слова выводил, словно искры из злата.

То Сергия жИтие — древний пергамент,

Веры и правды незыблемый камень.

Царевич коснулся — и дрогнул душой,

Почуяв за буквами подвиг святой.

Мудрость

Ведут его в своды Казенной палаты,

Где в сундуках — не рубины, не злато.

Окованы медью стоят сундуки,

В них книги лежат, тяжелы и крепки.

Петруша притих, удивленье в глазах:

Тома на цепях на дубовых столах!

Блестит серебро, жемчуга и каменья,

Но цепью приковано к полке творение.

Чтоб не унес их лихой человек,

Цепь их хранит из столетия в век.

Прикованы к полкам, как узники, сталью,

Пылью покрыты, как древней вуалью.

Спустились в подклет, в тишину и прохладу,

По узким ступеням — в глубокий подвал.

Огонь трепетал, раздвигая преграду,

Где воздух особый меж стенами спал.

Там эхо шагов по камням раздавалось,

Тяжелая дверь проскрипела впотьмах.

Царевичу в этот момент показалось,

Что замерло время в тех древних стенах.

Достали из тьмы драгоценный ковчег,

Казалось, и время замедлило бег:

Там Епифаний Премудрый когда-то

Слова выводил, словно искры из злата.

То Сергия жИтие — древний пергамент,

Веры и правды незыблемый камень.

Царевич коснулся — и дрогнул душой,

Почуяв за буквами подвиг святой.

Рождение слова

Под сводом тихой кельи расписной

Поставлен у оконца аналой,

Здесь бородатый инок книгу пишет,

Сказали — глух он, ничего не слышит.

Монах выводит буквицу, как птицу,

Вплетая в птичий хвост цветов узор.

Украсив книги первую страницу,

Сосредоточив на листе свой взор.

И киноварью вспыхнувши в начале,

За буквой буквы вышли на простор.

Их твердою рукой на лист вписали,

Закончив мудрый, древний разговор.

Соседний столик, залит ярким солнцем,

Здесь краски, кисть под стрельчатым оконцем.

Здесь изограф, склонясь, рисует райский сад,

Где птицы дивные на веточках сидят.

Там травы вьются, зреют сочные плоды,

Сияют златом в капельках воды.

В подрамнике лист сушится второй:

Здесь воин в латах, Сергий в пустыни святой.

Смиренно инок молится в лесной глуши,

Медведь пришел к нему... Рисунки хороши!

Царевич смотрит — чудо пред глазами,

Как будто небо встретилось с лесами.

Под сводом третий стол большой стоит,

Листов стопа великая лежит.

Здесь мастер книгам делал переплет,

Дощечки гладкие из дуба он берет.

Покрыл дощечки он сафьяньей красной кожей,

И стали книги на сокровище похожи.

Вощеной нитью сшиты книжные листы,

Что вместе собраны, надежны и чисты.

Умелый мастер их заправил в переплет,

Где в каждом знаке вечность оживет.

На коже обложки — чеканный оклад,

Серебряных трав — затейливый ряд.

Послушны и крепки на ней уголочки,

Медные книгу закроют замочки.

Дар

Час близок обедни — по распорядку

Звон льется над Лаврой к молитве, к порядку.

Все вышли из сумрака к свету дневному,

Где колокол звал к торжеству неземному.

Прищурился инок, был свет очень ярок,

Царевичу вынес бесценный подарок.

В руках его — книга в окладе простом,

О силе народной, о крае родном.

«Возьми, — молвил инок, — сей праведный труд,

Здесь правды зерно, что века не сотрут».

Как Лавра стояла в лихой, горький час, —

Об этом Авраамий поведал рассказ.

В голосе детском вдруг сталь зазвенела,

Молвил царевич: «То первое дело: —

Прочесть об осаде хочу я страницы,

Сей сказ отнесите немедля в светлицу!»

Понял царевич: в книге есть сила,

В ней мудрость предков и судьбы закон.

И скука, что сердце с утра так томила,

Растаяла вмиг, как полуденный звон.

Он поспешил назад к своим палатам,

Псалтырь открыл и перышко поднял.

И в Часослове, золотом богатом,

Он каждый знак, как друга, принимал.

В Москву!

Землю застилает ковер золотой,

Пахнет дождем, пахнет прелой листвой.

Грачи улетели, и гнезда грачей,

Видны на деревьях средь черных ветвей.

Тянутся клином на юг журавли,

Дожди каждодневно холодные шли.

Царевич простыл и в кровати лежал,

Зарылся в перину и сильно скучал.

Первые в воздухе вьются снежинки,

На веточках иней, на лужицах льдинки.

Петрушка на землю поставил сапог,

Хрустнул под ножкой тонкий ледок.

Он слышал от слуг, что на день Покрова.

Возврата царей ожидает Москва.

Три дня занимает дорога в столицу,

С другом-монахом решил Петр проститься.

От мамок и нянек Петруша сбежал,

В келье учителя отрок застал.

С ним в Троицком храме просили у бога

Без происшествий была чтоб дорога.

Старец к Святым воротам выходил,

Знамением крёстным возок осенил.

С улыбкой Петруша взглянул из окошка,

Рукой помахал на прощанье немножко.

В путь! Царский возок за ворота проехал.

В охране рейтары в блестящих доспехах

На лямке висит карабин у бедра

В столицу с рассветом выходят, с утра.

Средь всадников синий кафтан замелькал,

Стольник галопом вперёд проскакал.

В пути догоняют служивых отряд

Бутырских солдат человек пятьдесят.

Гремят сапогами, оружьем бойцы

Веселую песню поют молодцы.

В шапке заломленной, парень удалый

Вышел вперёд, он был запевалой.

Уж скрылась Обитель синью лесной,

В Москву возвращается Петр, домой.

Уехал из Лавры не просто юнец —

Империи русской правитель-творец.

Ковался в мальчишке характер царя,

Чтоб вспыхнула новой России заря.

Няньки шептались, ступая за ним,

Царевич вернулся из Лавры другим:

Исчезла пугливость, во взгляде — металл,

Взрослее Петруша в сужденьях стал.

В стенах монастырских, средь верных полков,

Он скинул оковы былых страхов-снов.

Здесь воля крепчала, как сталь на огне,

Чтоб строить державу в родной стороне.