По земным понятиям

Отдельно

Ты не идёшь за главным, потому что тебе важней второстепенный план: Не оптом, а отмеренные штучно сиреневых цветков колокола. Отдельные ручьи, озёра, реки, и горлицы, и рыбы, и зверьё, и свет отдельный в каждом человеке, отметившем рождение своё, и каждый обозначенный им контур, с веселием и горем пополам. И небеса, что там, за горизонтом, считают этот мир по головам.

2024г.

плоды

чифирём насыщенный через много лет говорил об истине мне на кухне дед: «веточкой проверено: коль захочешь фрукт, ты посадишь дерево. в наказанье- прут! по делам и станется- сахар или соль, вот тебе и разница- яблоко и боль.» если ветвь потеряна, что молится пню? сохнет моё дерево прямо на корню. всё дела рутинные - то хлеба, то квас, вот и магазинные яблочки у нас.

2024г.

отраженье

протекает кровля и в разводах нависает низкий потолок мы живем венецией на водах через мелкий пруд наискосок заросло всё ряской и осокой камышом у берега легло но такое видится высоко в отраженье зеркала его отражает яблоню и грушу и за ними близлежащий лес будто ты заглядываешь в душу глянув в отражение небес и себя увидишь в нём но краток этот миг когда ты навсегда убираешь личный отпечаток отойдя от берега пруда будто и не быль а просто небыль будто не жила ты а пока только рябь колышется на небе только ветер носит облака

2024г.

утро

на уличные швы распорот, луны сопроводив медяк, с рассветом тяжелеет город от моросящего дождя. ночная тьма теряет перья, пьёт воду небо натощак, и обнажённые деревья окутаны туманом, как чай остывающий в стакане. несёт органикой с полей. восходит солнце под ногами в зеркальных лужах на земле. над сквером носятся вороны, теряет очертанья дом. и каждый путник- посторонний в пространстве этом неземном. где всходит солнце, но сиренев туман сквозь водное стекло. где небо обретает тени, тебя включая в их число.

2024г.

ноябрьское

ноябрьский плод к зиме медовей сот. свинцовый свод купается в потопе. уходит в холода колючий год, как декабрист, отправленный на копи. Завьюжит, но бесснежие пока дождями умывает сад опавший, лиловые клубятся облака, и прохудившись, небо просит каши. а урожаи где-то позади- и яблочный анис, и смак антонов. и ноября стеклянные дожди до крови разбивают кроны клёнов. торчит горы трагический кадык, горьки озёр наполненные блюдца. и жизнь напоминает борщевик, к которому опасно прикоснуться.

2024г.

дороже

ещё земля носила нас с тобой как спелый злак для будущего хлеба над нами простирался купол неба под нами почва травы и покой стояли нерушимо как литьё так прочно что ступни врастали в землю и было больно ей и нашим стеблям теряющимся в недрах у неё вовсю воспоминания цвели как колос наливаясь новым цветом и тени приходящие с рассветом вдруг обретали контуры свои мы крепли и боролись как могли нас всё пытались выбросить на ветер мы жили как хлеба на этом свете а что дороже хлеба у земли?

2024г.

где

светилась голубая акварель сквозь дерева похожие на клетки. звенела птиц серебряная трель и оседала инеем на ветках. лежал пухово выстраданный снег, как чистая природная основа. вы уходили, кажется навек, но неизменно возвращались снова. туда, где слово твёрже чем алмаз в земле несостраданья и печали, где грешницы верней любили вас, чем те, кого святошами венчали.

2025г.

лиза

лиза вошла в гостиную взять варенье солнечный день сменила седая морось тычется носом кошка в её колени громко мурлычет заслышав хозяйкин голос тесно груди в блузочке из сатина пуговиц ряд расстёгнут и дышит кожа ветер доносит запах сырой осины кто то принёс под дверь и сложил в прихожей свеженькую поленницу до карниза на половицах влажные меркнут пятна нынче блаженство а завтра уедет лиза на небеса васильковые безвозвратно только качели запутались в гуще кроны в стеблях кувшинок колеблется пояс платья вот и накроют сокровники стол скоромный крест установят без имени и распятья грешной ушла по прихоти по капризу видно любила без памяти память греет ветер гоняет по небу портреты лизы каждое облачко профиль её имеет

2022г.

монолог берлиоза

он говорит застынь и я застываю после валюсь на землю окаменело тренькают рельсы мимо идут трамваи автомобили моё объезжают тело чёрные шины чертят вокруг овалы мне всё равно я мишенька годовалый я берлиоз не выросший ни на йоту вот и приходит воланд глядит сурово нынче шаббат малыш а затем суббота ты не расти писателем вот те слово будет дорога в ад ну а нынче к раю он говорит застынь и я застываю

я не расту я жду золотую манну утром пришёл подросший иван бездомный он литератор ночами строчил романы нынче молился долго перед иконой чтобы в гармонии были и дух и чрево он говорит небесную хочешь манну вырастешь клоп и в жены получишь деву тут по соседству живет комсомолка анна будет на масле жарить тебе котлеты круглые словно подсолнух на кромке сада ты посмотри какие кругом сюжеты хочется изложить но малыш не надо тише воды и вся голова седая он говорит застынь и я застываю

день миновал и мается ночь больная я замираю снова в своей палате маленькой птахой отставшей от птичьей стаи с тенью огромной выросшей так некстати рядом роман сторгованный за червонец раз прочитал и перешагнул эпоху если придёт какой-нибудь незнакомец не дожидаясь слов я застыну крохой

маленький миша без пафоса и амбиций только прошу вас можно без репетиций?

2022г.

осенний сплин

легионеру почести дороже цветущей вишни летнего дождя

сидит центурион со снятой кожей в игрушечную дудочку дудя

а сад гремит плодами зверь поджарый грызёт их и желтеющий ковыль

сквозь тело прорастает над пожаром осенней багровеющей листвы

у зверя голод. слух легионера подводит и мелодия звучит

как плохо сотворённая фанера фальшивой какофонией в ночи

так дует ветер что мешает свисту натужно воет падает плашмя

на залитую кровью кларнетиста больную плоть и облако семян

вздымает вверх как сорванные перья течёт с небес тяжёлая вода

и выползает зверь из подреберья голодный и поджарый как всегда

по земным понятиям

дождь сквозь тело пролетает просто иглами воды пронзает тело

входит ангел маленького роста с ним иосиф вызванный по делу

нужно всё обговорить и взвесить звёзды в небе мечутся как рыбы

над голгофой всходит яркий месяц ночь синеет только говорить бы

важная беседа эта дескать говорит придвинувшись поближе

на столе рубанок и стамеска под столом пила и пассатижи

всё при нём сообразно моменту посвящён в реалии и квоты

только зреет в каждом инструменте тонкая возвышенная нота

и поёт про будущую кару к сожаленью так а не иначе

и иосиф с ангелом напару пьют нектар божественный и плачут

это берег

ихтиандр говорит посмотри тяжело пребывать рогозубом мои верные поводыри разбрелись по корветам и шлюпам наступают иные дожди одолели шторма и алкены у героев хватает вражды как у храброго сына алкмены впрочем кодекс его не суди он божественных норм не нарушил всё что ждёт океан впереди это суша мой друг это суша эти беды и климат и дым и расплавленный воздух надкожный всё что кажется в водах простым на земле именуется сложным и на берег что в иле утоп выходя из подводного плена афродита не смоет со стоп безнадёжно колючую пену впрочем что ей забытой в миру не открыть ни любви ни америк одинокий каштан на яру - это берег мой друг это берег

2023г.

сад

шлепки дождя о почву - наказанье

погоды за нарушенный покой

мы платим небесам бесценной данью

не ведая цены договорной

дом дышит астматически но дышит

и слава богу мы ещё живём

латаем прохудившуюся крышу

и чистим неглубокий водоём

не за горами снег покроет плюшем

и дом и пруд и занесёт по грудь

откоса фиолетовую тушу

к осинке привалившуюся чуть

читай молитву небу тыкай мыкай

и бейся лбом в закрытое окно

куда тебе стучаться безъязыкой

где златоустам не отворено

где мир не прочен и не бесконечен

где даже мысль бурьяном зарастёт

и только сад тобой очеловечен

возможно эту боль переживёт

2024г.

всё силишься выстроить башню

всё силишься выстроить башню а надо бы сад домострой

взрастить за оградой вчерашней без разности языковой

в слиянии близких созвучий где зубы-забор а язык-

певучий тягучий живучий пристанищем к нёбу приник

где вишня и яблоня склонят ветвистую гриву и плод

тебе упадёт на ладони и словом в тебя прорастёт

здесь надобно пестовать время которое бьётся в висок

как больно когда через темя проклюнется этот росток

а дальше до неба колонна в пространстве немом и пустом

и тянется тень вавилона в тобой недостроенный дом

мой шёпот

мой шёпот тих но без огреха звучат его слова окрест я говорю и только эхо в ответ доносится с небес как прядь отрезана гекубы в миру покоится мой стих слова сильны у саблезубых – а у меня слабей шутих но всё же долгая усталость мой шёпот перестроит в крик когда почившая казалось мечта откроется на миг и день мой светлый но не ветший опять окинет чей-то взгляд и в сад мой заново расцветший возможно птицы прилетят когда заря вспорхнёт спросонок среди холодных декабрей и день свернётся как ребёнок в утробе матери своей

2024г.

журавли

сирень цветёт черёмухи кипень- изнанка жизни яркая основа перелицован каждый Божий день да ты и сам в душе перелицован не разберёшь изнанка ли фасад былые дни а может продолженье на небесах журавлики летят и как благословенно их круженье их небеса и это нечем крыть они звучат мелодией весенней безбожник не умеющий просить ты просишь у небес благословенья переиначишь или переврёшь и что тебе в той чаше непомерной в словах твоих бесхитростная ложь покажется изысканной и верной и зачерпнув суземистой земли весенний дождь по переулку брызнет- сирень кипит и в небе журавли- изнанка смерти или правда жизни

2024г.

крит

в парчовом одеяньe входит тит пакует дань согласно эпизоду

дневное солнце огибая крит ложится измождённое на воду

триремы расчертили знойный прах светила возлегающего ало

тит говорит на белых волосах покоится жемчужная тиара

играет где - то музыка и вот приходит ночь закутанная в пеплос

день начинает новый эпизод а старый вновь развеивает пеплом

мелодия сочится из щелей аплодисменты публики в партере

заходит в катагогию тесей махнёт рукой танцующей гетере

белеет кожа в лёгком декольте несёт даров ликующие лавры

и щерится победа на щите отрубленной главою минотавра

затем триремы солнце и парча гетеры перламутровое тело

и чёрный парус с барского плеча меняется на выцветший и белый

федра

она надевала плетённые сапоги обычно вставала федра не с той ноги с левой поднимется всё у неё кувырком вот и сегодня кипит и клокочет дом и даже ветер играет кронами злей где-то за морем сейчас её муж тесей а ипполит - её пасынок смотрит спело на мачеху федру на жемчуг её тела

я ли тебя не любила, шепчет она тесею ты за семью морями а я всё старею старею солнце садится и день невесом и краток мечутся лица на каждом стоит отпечаток слухов чёрных наветов и лжи постылой жить не могу без тебя я остыла остыла

сходит с триремы тесей потирает руки каждый по своему переживает разлуку каждому воздаёт по мере лихая година не говоря о потере обнимет сына на корабле привёз он запасы сандала кедра голос твой, с неба идущий, не слышит, федра.

спит одиссей

спит одиссей морфей в затылок дышит зелёный сумрак тянется незримо вдали видны итаковские крыши а наяву ль во сне неразличимо и золотую гриву треплет в сныти весёлый дух троянского покрова на деревянном выбитом копыте давно трещит набитая подкова он видит сны в них длятся километры его скитаний подвигов и блажи уже летят итаковские ветры и призывают к луку персонажа он спит как полагается герою не мучают кошмары и химеры и дышит завоеванная троя гекзаметром великого гомера

2023г.

он путает слоги

он гладит меня по голове, приговаривая: -марина- девочка с «волосыми голубами» - он путает слоги. за окном у соседей играет «roxanne» стинга, в доме напротив кривляется пранкер-блогер. да я и сама разыгрываю комедию дель — арте: -смотри,- говорю,-вон, солнышко как на блюде. два месяца, всего-ничего, доживём до марта, и будем гулять и петь соловьями будем. смеётся. и я смеюсь, мы - те ещё птицы, летим без маршрутов, куда-то на полюс , в холод. он смотрит в окно, пытаясь увидеть лица, но слившись в одно лицо, проступает город. профиль его горбонос из-за крыш и шпилей, и ни одной души, только стинг и блогер.. небо синее неона, ангела белокрылей, как не сфальшивить, запутавшись в монологе? я ему говорю:- ты мой ангел лепший, всё, что не скажешь, по мне-говорю,-к удаче.

«волосые мои голубы» — давно поседевшие. а он всё не верит:- марина, моя-и плачет.

апельсин

апельсин неказист, ему говорят аста ла виста

только апельсин оказался на удивление чистым

дивным как светлый праздник высок как небо

апельсин живой как вода как краюха хлеба

правда идёт направо а ложь налево

если взлелеешь дерево из посева

чтобы густая крона взлетела клином

то и слова твои вырастут апельсином

видишь раскинулись ветви от края до края

я оглянуться мой милый не успеваю

образ твой скроется скоро за косогором

там за спиною город а рядом горы

вид их уныл но и это уже немало

вырастет дерево жизни на голых скалах

здесь пробивает землю росток в лощине

люд прорастает как зёрнышки в апельсине

а ласточка не делает весны

а ласточка не делает весны одна она не стряпает погоду несёт на крыльях радужные сны но и они не радуют природу вот стая прилетит тогда тепло придёт за ней во множественных лицах взмахнёт из гипса девушка веслом и ото льда река освободится ты наблюдаешь медленный раскол как хОлода растаявшую притчу когда зимы скульптурный ореол взметнётся в небо и застынет китчем то ль облаком то ль девушкой с веслом в весенних водах в виде ширпотреба а за окном опять белым бело потрескивает гипсовое небо

2022г.

приходит сумрак

приходит сумрак и уходит прочь похоронив живого человека наступит день затем возникнет ночь когда стоишь на перекрёстке века без тени без защиты без следа весь вылеплен из ветоши детально сам канешь ты в безвременье когда пытаешься прорезаться в реальность сквозь небо сквозь деревья сквозь плоды за тот предел что каждому отмерен а там беда хоть выноси святых но и Всевышний в сумраке потерян

2023г.

по сути

и по сути, в действии легко,

заступает слово не за край ли?

гибкое как вензель рококо,

тонкое как ракушка в рокайле.

год от года тяжелеет слог,

словно бронза финикийских амфор,

вот и заступает за порог

речевых контекстов и метафор.

вот и отрясаешь по пути

со словес ненужную полову,

птицеловом сети распустив,

сам как птица ловишься на слово.

был ангел

был ангел глух был ангел слеп сидел на лестнице устало на сцене строили вертеп негромко музыка играла не в лад не в такт он подпевал в лохмотьях грязных и в короне неподалёку возлежал младенец в яслях на соломе над ним ютился потолок светился рампой в закулисье вертелся кукольный раёк на острие безгрешной мысли над золотистой головой слёз и прощенья не приемля уже вела по винтовой судьба его с небес на землю спускался ангел глух и слеп лежали куклы меркла сцена на ней валялись чёрный хлеб обрывки полиэтилена цвели носы как маков луг мелькали серые халаты рабочим сцены недосуг чтить театральные пенаты и разбирают люд и скот им всяк по сути одинаков а мимо них идёт в народ сошедший с лестницы Иаков

2023г.

кровинка

у авеля нет выходных, нет будней, он лёгок, он мается до полудня прозрачный и нежный на Божьей длани, он бредит путями воспоминаний нестёртыми небом. он - одуванчик, тонкий как пух, невесом и обманчив, зёрнами -крыльями кружит по свету, авеля ищут, авеля нету. сторож ли брат ему?

каин зевает. как одуванчик жизнь облетает. боль заедает сыром овечьим, слаб он, поскольку сын человечий, вот и вино сосудами брызнет. сам себе бог и хозяин жизни, но не хватает сна и покоя.

он попирает стебель стопою.

2. ---------- и тут же проступает между строк что пусто место зряшно как полова он попирает стебель но цветок на этом месте расцветает снова где зреет колос - вырос василёк сорвал цветок- настало лихолетье всё то что в этой жизни уберёг не стоит даже малого соцветья охота зреет в каждом существе на первый взгляд и нежном и невинном зелёный глаз таящийся в траве давно следит за телом голубиным так летописец бьётся над строкой стремясь добиться истины по крохам пока Творец тревожною порой заснёт на миг а промелькнёт эпоха

3.----------

у эпохи тоже свои круги то всемирный спор то глухая залежь то ли мир поднялся не с той ноги то ли ты сама не своя но знаешь как-то не с руки на миру плясать, каждый раз выкидывая коленца, и ещё мучительней замолчать, словно от груди оторвать младенца. много вод с рождения утечёт, волю дав везению или гневу. всё растёт и полнится этот плод, день за днём твоё наполняя чрево. и пока ты роешься в закромах, отделяя яхонты от щебёнки, кто-то принимает на облаках твоего спелёнатого ребёнка. и качает дитятко на руках, не давая бедному приземлиться, там где ждёшь кровинку как родника, и сама себе не даёшь напиться.

доппельгангер

у гофмана был в голове проём: через него входили в мир реальный кот, крошка цахес, в две опочивальни- два призрака, и съеденный живьём, барахтался в околоплодных водах медард, а ожидавшая приплода, мать разжигала тлеющий камин, в надежде доносить монаха в чреве, кричала: « я люблю тебя! Forever!», и сцеживала молоко в кувшин. колдунья собирала сок крапивы. непьющая в реальности мари вы- пивала залпом пиво из ведра, затем шла через чёрные ворота, дрожали меховые отвороты её сапог до самого бедра. и длинный день тянулся безнадежно, и что-то в этом облике сапожном щелкунчика отталкивало прочь. он уходил, на ник повесив анкер, а дева, превратившись в доппельгангер*, сквозь гофманский проём плевала в ночь. активна ссылка, неактивен профиль. а впрочем всё придуманному по фиг, когда ещё в материи, живьём, обычным днём так плакала мари на иерусалимском кладбище берлина, где смерть закрыла сказочный проём.

доппельгангер*-чёрная сущность

город

Сюжет покадрово бежит, сместив акцент архитектурный.

И город в готике ажурной, как дева в кружевном белье

с надетым облаком на плечи

глядит в лицо зеркальной речки, встав на колени площадей.

Ты смотришь, как внутри него вздыхают камни лёгким смогом,

встает заря, бордовым грогом синь запивая. Подшофе

кайфуют пёстрые кафе

на набережной у фонтана, и тени цвета баклажана

лежат на парковой траве.

Палитра дня в твоей руке. Рисуй, что за день накипело.

Татуированное тело чеканных городских оград

сердечно обнимают арки,

и венценосные цесарки глазами медными глядят.

В гостиных бражничает люд. А город делается выше

Растут дома, краснеют крыши, как губы ждущие любви,

Ввысь вознесённая "нимфетка",

Целуется с ветрами крепко, и кровля нежная кровит.

души

у дружка сандалии с крылами

у него коричневый пиджак

он летает между этажами

но не приземляется никак

потому что он когда-то слышал

ну а люди зря не говорят

что жилплощадь занял дядя миша

он скончался год тому назад-

пьёт нектар закусывает мёдом

ползает букашкой по стенам

а другая комната пилотом

месяц как уже заселена-

паутину вьёт в углу белёном

золотые усики во лбу

за окном малиновые клёны

тело задубевшее в гробу

только лампа светит вполнакала

и открытый шкалик на столе

я его на небо провожала

да пристроить нужно на земле

карантин- инструкция из рая

вот уже который год подряд

а на небо очередь такая

без конца и края говорят

воочию

играй моя дурацкая свирель

в пенатах Божьих сира и нелепа

когда лазурных высей акварель

зальёт по горло крашеное небо

осыплется створоженный снежок

на землю глинозёмную и злую

и веток незатейливый стежок

пропорет толщу неба вековую

тогда заговорит стихами мир

как будто на любовь заговорённый

и небеса затёртые до дыр

откинутся на дышащие кроны

под этою небесною пятой

лес кажется невызревшим и пресным

но птицы прилетевшие зимой

согреются под куполом небесным

и мы с тобой расправивши крыла

взлетим под распростёртые завесы

где наши сны сожжённые дотла

воочию не значат ни бельмеса

когда..

Когда свидетель всех событий,

Что на земле произошли,

Войдет в Господнюю обитель,

Забыв обычаи земли,

И глянет долу из-под века

На всё что он внизу забыл,

Теряя облик человека

И обретая новый смысл, -

И мы взойдём из безнадёги,

В пенаты въедем на коне,

Когда протягивая ноги,

Он слово молвит в вышине.

Рифмуя день, и пень, и манну,

Мы будем долго говорить

Тому, кому не по карману

Всю эту соль переварить.

И отрясая лишний ворох

Словес, что мелок и недуж,

В порожний дух сжигаем порох

Воспламеняющихся душ.

по сути

и по сути, в действии легко,

заступает слово не за край ли?

гибкое как вензель рококо,

тонкое как ракушка в рокайле.

год от года тяжелеет слог,

словно бронза финикийских амфор,

вот и заступает за порог

речевых контекстов и метафор.

вот и отрясаешь по пути

со словес ненужную полову,

птицеловом сети распустив,

сам как птица ловишься на слово.

****

ходил грифон по крышам ахарнеса над рощей изумрудной нёсся ветер

а впрочем мы не знали ни бельмеса о действиях творящихся на свете

и было страшно мне как иноверцу ходящему по лезвию с трубою

я говорю о греции но сердце моё страдает бело-голубое

и высекает то что мне подспудно бьёт по душе и отбивает в темя

и то что нынче неподвластно люду возможно остановят Б-г и время

утро

на уличные швы распорот,

луны сопроводив медяк,

с рассветом тяжелеет город

от моросящего дождя.

ночная тьма теряет перья,

пьёт воду небо натощак,

и обнажённые деревья

окутаны туманом, как

чай остывающий в стакане.

несёт органикой с полей.

восходит солнце под ногами

в зеркальных лужах на земле.

над сквером носятся вороны,

теряет очертанья дом.

и каждый путник- посторонний

в пространстве этом неземном.

где всходит солнце, но сиренев

туман сквозь водное стекло.

где небо обретает тени,

тебя включая в их число.

скудно

безоблачно, но виснет небо пусто.

и ты пуста как эти небеса.

утраченное время как у пруста,

прокручивает год за полчаса.

несладкий кофе стынет в кофеварке,

на плитке нагревается вода.

качаются растрёпанные галки

крестами на провисших проводах.

природой сотворённое граффити,

и кажется, что вместо проводов,

седых волос натянутые нити

опутали тенетами покров

снегов, что белы и сиюминутны,

как, впрочем, всё что в мире создано.

пейзаж, как мы на чувства, нынче скудный

заглядывает в снежное окно.

ноябрьское

ноябрьский плод к зиме медовей сот.

свинцовый свод купается в потопе.

уходит в холода колючий год,

как декабрист, отправленный на копи.

Завьюжит, но бесснежие пока

дождями умывает сад опавший,

лиловые клубятся облака,

и прохудившись, небо просит каши.

а урожаи где-то позади-

и яблочный анис, и смак антонов.

и ноября стеклянные дожди

до крови разбивают кроны клёнов.

торчит горы трагический кадык,

горьки озёр наполненные блюдца.

и жизнь напоминает борщевик,

к которому опасно прикоснуться.

распогодится

дожди который день подряд

отрада - книги да гитара

твой крепдешиновый наряд

распластан на диване старом

лежит его цветная плоть

а ты сама стоишь бесплотна

закатных сумерек щепоть

на сером небе инородна

живи себе как Бог велел

и не забудь расхохотаться

когда случится не у дел

тебе по осени остаться

да что дела? один дымок

то побегушки то рутина

и неба чистого кусок

струится шёлком крепдешина

любовь в париже

вздохнёт устало дремлющий париж

раскатом грома быстрою грозою

седое небо метит полосою

рельефность труб и островерхость крыш

и ты сама тех зданий позвонки

ласкаешь мановением руки

и кажется желаемое близко

поскольку любишь ратуши и высь

соборов схематический эскиз

подчёркнутый готическим изыском

а ночи подпирали своды дней

которые обличьем шансонье

нам пели о любви как вечном благе

и этот голос улиц городских

тебя своим прозреньем бил поддых

от замершего сердца в полушаге

о любви

на лирику потребностей сполна.

она всегда была непобедимой,

особенно в лихие времена-

желание любить и быть любимой.

но время по-иному говорит,

когда под провидением господним,

своей любви, воспетой на крови,

стыдишься, будто маешься в исподнем.

и прежде, чем напишешь пару строк,

себя неловко чувствуя и голо,

ты преступаешь нравственный порог,

жестоко наступив себе на горло.

и вот тогда, чтоб не сорваться в тьму

не утонуть в бессилии по крышу,

ты сам, не понимая почему,

рождаешь то, что продиктуют свыше.

читая басё

с утра летели птицы на юга

осенний день отметивши итогом

и облако с чертами старика

жевало их и сплёвывало смогом

на город опускался лёгкий пар

автомобилей или мотоциклов

и зданье магистрата как клошар

в его лохмотья куталось и никло

всё оседало близилась зима

деревьев кроны полные печали

бросали свои тени на дома

и чем-то род людской напоминали

который замер оттиском как всё

что кажется дышало накануне

бросай реальность и читай басё

пускай себе завистливые слюни

когда слова мешают как враги

на деле же простые как дыханье

и ты попробуй втисни в три строки

свой узкий взгляд на это мирозданье

ты говоришь

ты говоришь и мир кружится

стих вызревает до конца

как переспелая пшеница

на поле хлебном ждёт жнеца

а слова звук непредсказуем

запущен камнем из пращи

в зерне осыпавшемся всуе

ты смысла больше не ищи

но вдохновения источник

дарует радушную горсть

и кажется твой позвоночник

централен как земная ось

вокруг которой закрутило

твоих домашних сад и дом

и заходящее светило

и звёзды в небе голубом

грибная осень

грибная осень цвет шафранов

окрасил горы и поля

и кажется под целлофаном

потеет душная земля

гриб прёт на шляпке серебрится

дождя осеннего плевок

тебе осталось наклониться

подрезав ножку у него

и мхом как чистым полотенцем

протрёшь металла лёгкий сплав

боровичок ступнёй младенца

белеет под пелёнкой трав

какое чудо на планете

в разгар раздорных октябрей

грибы как маленькие дети

в корзине спрятались твоей

пульс

а крыши как большие плавники

плывут по небу вспарывая тучи

зелёный вечер встал не с той ноги

дождём асфальт прожаренный прищучив

и ты бежишь промокшая насквозь

наколотая бабочкой на струи

гортензии в изысканности поз

колышутся от шквальных поцелуев

ветра поют а в доме тишина

и пахнет мятой и домашним хламом

распятый у залитого окна

висит цветок на перекрестье рамы

и кажется вокруг полно воды

она заполонила сад и дали

и ты мне скажешь не было б беды

переживём не то переживали

дай бог нам в этой жизни пережить

и злую непогоду и несчастья

пока дождей сверкающая нить

пульсирует у мира на запястье

планета

когда вода в кастрюле закипит

щепоткой соли ублажу картоху

восходит жар особенный от плит

столовый согревающий эпоху

размах большой в проекте а пока

что там эпоха - часть седого лета

вот пар мой превратился в облака

картошка - в золотистую планету

она удачно мной сотворена

не съедена не тронута не ложна

её я перекатываю на

ладонях и легко и осторожно

на деле беззащитна и мала

она лежит но вновь со мной пребудет

мир сжатый до накрытого стола

с Землёю остывающей на блюде

крик

кругом так тихо звуков не слыхать ни писка комарья ни трелей мушьих

соседа поминающего мать соседкино кричание кликушье

живём мгновеньем в светлой тишине где ветер неприкаянный не дует

где солнце чертит зайцем на окне таинственную деву неземную

живёт в ней безграничная любовь в которой все расставлены акценты

где спит её младенец- плоть и кровь в горячем обрамлении плаценты

на нём лежит ответственность вдвойне он будет жить за каждого в ответе

мне кажется в любви и тишине рождаются Божественные дети

Творца уже ничем не удивить ни в небесах ни в море ни на суше

когда как матом больше нечем крыть и у Него закладывает уши

так помолчим проникнемся мой друг прикинем приблизительно по числам

когда нам биться будет недосуг с корявой рифмой и дурацким смыслом

когда придёт к тебе или ко мне пора вконец отбрасывать коленца

услышим как раздастся в тишине прекрасный крик рождённого младенца

ищешь зёрна

ищешь зёрна но снова полова ищешь смысл но скверный итог

отстаёшь от бегущего слова выдыхая потерянный cлог

всё скребёшь и скребёшь по сусекам и приходят на память как встарь

что ни буква -родство с человеком что ни слово- то божия тварь

осыпаются с неба по крохам где к лицу не увидеть лица

на трагичную сущность эпохи этих слов кровяные тельца

след их пылкий в пыли остывает покрывает их облако дней

и небесною ласточкой тает в бирюзовой свободе своей

с небес

светло как днём а день и был таков

дремуча ночь как дамские обиды

блеснёт луна монетою колхиды

и захлебнётся в волнах облаков

становится темно хоть глаз коли

но всполохи опять тревожат выси

и звёзды смотрят хищно и по-рысьи

на черные проплешины земли

как водится остался на бобах

ты настоящей жизни не отведав

сыграют чардаш монти напоследок

три музыканта с трубами в зубах

они летят как ветер за тобой

куда-то в дали к чёрту на кулички

и новый день воспламеняет спичкой

их восковые крылья за спиной

пытаешься прогнать парад алле

избавившись от сонного кошмара

но дуют в трубы падая икары

да ты и сам летишь уже к земле

не понимая ангел или бес

тебя подхватит задувая пламень

а гарпии с вороньими крылами

скандируют проклятия с небес

Ван Гог

ночь горяча как тысяча чертей два шага ступишь попадаешь в ад

у изголовья несколько свечей как в арле виноградники горят

темно кругом а может рассвело самоубийцы не приветят мет

стучит заря в оконное стекло алеет народившийся рассвет

июль безумный красками богат они и изумрудны и сочны

у гения час смерти невпопад но в вечности шаги его точны

пастозна непрописанная даль да и за ней не видно ничего

а рядом с ним безбрежная печаль и в смерти не забывшая его

и снова..

и снова стоят на местах

в простой чёрно-белости плёнок

шпана во дворе на дровах

и тонкие ноги девчонок

всё словно вчера но сейчас

стираются памяти грани-

заноза сидящая в нас-

кузнечиках детских мечтаний

и солнечный двор и забор

от этого некуда деться

как будто воткнули топор

в твоё деревянное сердце

о будущем думать милей

что впрочем не стоит мизинца

тебе не изжить хоть убей

девчонку заштатных провинций

когда промелькнёт между строк

твою потревоживший память

тягучий такой матерок

который ничем не разбавить

научись

не уходи меня послушай

беда без старта не лиха

я и сама случаюсь врушей

плыву по созданным стихам

за это я себя метелю

немало разбивалось лбов

когда сама себе не веря

я рассуждала про любовь

уж лучше бражничать в сомненье

не угождая никому

я ж за своё стихотворенье

соврав недорого возьму

воздушный поцелуй от силы

засохшей розы лепесток

ты только научись мой милый

читать всю правду между строк

август

спелый август шагает по спинам то загаром то лёгким дождём

журавли заострившимся клином протаранили сердце моё

созревают плоды и однажды брешь на совесть в грудине зашив

я сорву преисполнена жаждой с ветки чей-то медовый налив

пусть чужой словно клён в калахари проглочу я хрустальный кусок

и надену вишнёвое сари и пойду загребая песок

по пустыне куда непонятно неизвестно какого рожна

забывая дорогу обратно в одиночество погружена

в непонятном девичьем убранстве в приближении лютости зим

и плывёт как в небесном пространстве птичья стая по венам моим

написалось

тормозил ковчег кормой на песке крутился юзом

выходил на берег ной словно england из союза

что ему твои дела у него забот по крышу

закусивши удила шишел мышел взял да вышел

показав товар лицом каждой твари шишли мышли

следом за первоотцом мы с тобой на берег вышли

ах, какой кордебалет, необуты неодеты

ной наследовал завет мы поджарили котлеты

принесённый в жертву дар вызывал слезу и жалость

на планете млад и стар мы росли и размножались

и близки и далеки от даров того завета

нам бодаться не с руки с нашей песней недопетой

каждый воет свой мотив завывает год от года

не в ладу а супротив с окружающей природой

и мелодия плоха да и жизнь не буги-вуги

вот такая чепуха написалась на досуге

Точка невозврата

Горит ломбард. Зола и пена. И неба пального мазут. Пожарным - море по колено, Команду дай, и всё, что ценно Зальют, недорого возьмут.

Вердикт готов -дефект проводки. Армагеддон -ни дать, ни взять. А у второй перегородки, Опустошив бутылку водки, Оценщик поминает мать.

И дышит гневом и этилом Среди «родимых Палестин». А рядом готика с ампиром, Летят, как голуби над миром, В клубах дымящихся руин.

Ложится горек и увечен На стиль «Жакоб» отборный мат. Где крыть уже казалось нечем, Стоим без памяти и речи Мы, всё отдавшие в заклад.

Путники

Когда весна листвой зарукоплещет,

И станут дни по-летнему щедры,

Вдруг оживут потерянные вещи

И бросятся искать свои дворы.

Они пойдут нестройными рядами,

На землю не отбрасывая тень-

Рубашки, со втачными рукавами,

И детские береты набекрень.

За ними деревянные лошадки,

Сандалики, затёртые до дыр,

И ты, не преступив миропорядка,

Подтянешься, и встанешь в их ряды.

Оставив за спиной ветра и зимы,

Маршрут наметив, двинешь налегке,

Как поводырь, для них необходимый,

Как буква изначальная в строке.

По лабиринтам солнечных дорожек

Ведёшь, поставив роспись и печать,

В дома, где кто-то вспомнит их, а может

И некому их будет вспоминать.

харон

оставив в прошлом жизней череду в быту харон седой и некрасивый

приставив ствол как дудочку ко рту свистит на нём забавные мотивы

своё предназначенье позабыв оставив стикс и постигая сушу

он на прощанье траурный мотив сыграет оценив в прицеле душу

он -перевозчик был а не стрелок но нынче вот такая антитеза

как крысолов отмеривая срок высвистывает в дудочку обреза

очередной заказ и протокол транзитом отправляет на небеси

затем протрёт заслуженный обол прикинет душу и навскидку взвесит

а денежка то - сущие гроши на пару вин как скажет виночерпий

течёт река но нынче ни души пустой аид земля -она всё стерпит

драконы

драконы на нерест летят в запорошенный край

в безбрежные дали где дом их безмолвный и тихий

там солнце теряется в облачной неразберихе

и снегом холстина лежит хоть крестом вышивай

на серых крылах только пасмурный отблеск небес

лишь изредка дарит огни отдалённых созвездий

драконы над миром летят зависая в надежде

что род их не вымрет что свет засияет окрест

течёт не успевшая кануть в бесчасье река

ещё не покрытая льдом торопящая время

идущим на нерест лишь надобно вырастить племя

а там отогреют и княжество и облака

они просчитали давно все ходы наперёд

и вот высоту набирают искрятся пожаром

за крыльями слава былая не нужная даром

вслед лают собаки да бороды крестит народ

щурится валя

щурится валя на рыжих ресницах солнце

землю прошили его золотые нитки

кроны деревьев украсил весенний стронций

крыши домов из оранжевых бликов выткал

свадьбы кошачьи по марту уже в разгаре

после зимы возвращаются птичьи стаи

пара пинеток таится в ногах у вали

свяжет и снова распустит в клубок смотает

видно у каждой фигуры своя природа

враз подфартит когда хороша фигура

только у вали вся жизнь через пень колоду

как говорит языкастая баба нюра

вот и сейчас завидев смеётся звонко

что с неё взять пустая она свистулька

светят серёжки вали как два ребёнка

справа и слева качаются будто в люльке

груша и рубенс

погрузнела к марту груша не фасад а панорама

у неё одних веснушек весом больше килограмма

солнце дарит их с размахом щедро явит и на коже

белоснежной будто сахар расцветает сад пригожий

вот трагедия для тела груша их на мрачной ноте

выводила чистотелом только где ей солнца против

возрастной художник веня закатив глаза коровьи

признавался на коленях деве в пламенной любови

говорил что рубенс в вене поразил солидной дивой

и стоял красиво веня перед грушей некрасивой

корпулентных ног касалась полысевшая макушка

и румянцем заливалась сочно каждая веснушка

про любовь уставши слушать дева щурилась манерно

если веня любит грушу значит рубенс прав наверно

всё силишься выстроить башню

и млад и стар подсчитывают время за годом год

всё мягкое младенческое темя в себя вберёт

и ты идёшь вперёд не зная броду устал и крив

вступаешь в переменчивую воду ей супротив

пересчитать дары не хватит пальцев полно даров

а жизнь расставит - от данайцев иль от волхвов

ирит

характер свыше справедлив но крут твои мечты- воздушная химера

над лотом неба выцветший лоскут под ним земля горящая и сера

и город под тобой простёрся ниц как раб давно томящийся в неволе

ты оглянувшись не увидишь лиц таких живых и родственных до боли.

и вот переступив его порог застынешь позабыта перед бездной

хрустит кристаллом радужный зрачок и наполняет солью мир окрестный

сильна небес связующая нить как по кольцу идущая по кругу

где лот стоит не в силах отпустить своей жены бесчувственную руку

искариот

вечер небо накрыл парчой пропадают дневные блики

солнце жёлтою алычой красит волосы вероники.

испаряется сочный плод. месяц дождь проливной лакает.

ходит странник Искариот, рот открыт и слюна стекает.

он не стар, но уже старик, впрочем, смертным его не жалко.

на пути его проводник, то ли медиум, то ли сталкер.

в небесах воробьи кричат, вдоль дороги стоят осины,

проводник у его плеча всё бурчит непереносимо.

и когда открывает рот золотыми зубами мечен,

то смеётся Искариот, будто снова очеловечен.

будто снова другим не враг, наделён добротою щедро.

поводырь, ускоряя шаг, исчезает в горящих недрах.

Далила

Нерадостны закаты у Далилы. Всё ждёт, зайдёт, в плечах косая сажень.

Самсон на деле тонок и бумажен, Хрустит губами черными как сажа,

Что света нет, и не хватает силы. Придёт, закутан в полотно хитона,

Слепой, но видит правильнее зрячих. Богам удобно при такой подаче-

Далила любит и Далила плачет, Но на челе печать амфитриона.

В лучах послеполуденных алея, Пылает воин необут и бражен.

Нечёток абрис, лик обезображен. Далила, подвиг подлинный не страшен,

Но всё же одиночество страшнее.

горгона

«Какой может быть триумф, если вы побеждаете жертву?».

Лучано Гарбати

"ночь безмятежно спит в голосах цикад. месяц рогат покоится в небесах.

крылья мои поникли, персты дрожат, змеи заснули в нефритовых волосах.

волны трепещут, и в храме горит огонь, вот и весталка вступает в заветный круг.

ты протяни, не бойся, свою ладонь, как я устала от мраморных мёртвых рук.

взгляд мой опущен долу, святых святей. радужки удивительной синевы."

берегом моря идёт пожилой персей, долго стоит у каменной головы.

ветер прибрежный колышет его хитон, чайка вдали вычерчивает кружок.

дремлет сицилия. он достаёт смартфон:"здравствуй, харон. приезжай, забери должок."

предчувствие

ложится солнце киноварью сочной на кружево чугунное дерев.

к земле приникнув впадиной височной, небесный свод сканирует рельеф

слоистых сопок, дремлет лесосека, день мается неловок и тягуч

предчувствием невыпавшего снега. сосцы нависших в поднебесьи туч

налились под завязку снежным млеком, в заплатах сини пробивают путь

лучи светила, и над человеком такие толщи, что не продохнуть

от этой удушающей погоды, когда сомненья снежные грядут,

когда высот наливчатые своды разверзнутся и наземь упадут.

и кажется, что ими ты прижата, стоишь как древо жизни средь снегов.

ещё не в пик эдемского заката, а только лишь в предчувствии его.

женою лота

в грозу ты не выходишь за порог а кто выходит в молнии и слякоть?

смотреть как воздух превратился в мякоть и ты глотаешь этот кипяток

то взвесь — на выдох то пюре - на вдох прогретый по погодному ядрёно

ты словно бы сыта им раскалённым как смехом наводнённый скоморох

вверху сверкает молнией кулак наполненный потоком внутривенным

и он бежит по побелённым стенам стекая в неба бурного краплак

в нём расплываясь мается акрил- прошедших ливней мрачная зевота

и в эпицентре ты-женою лота где оглянуться больше нету сил

любовь леи

печальна ночь остывшая постель

томится чистотою нестелимой

у леи - дети но всегда рахель

для якова останется любимой

кувшин с водой на жилистом плече

качается как жизнь её и воля

томится лея в солнечном луче

желтеет край нескошенного поля

пасутся овцы и бесценен куш

приплод весомей и стада тучнее

и есть надежда что однажды муж

в любви своей признается и лее

она всё это знает наперёд -

семь лет вдвоём достойная награда

пятнистая порода восстаёт

приумножая вверенное стадо

и значит у лавана снова шанс

пристроить дочь и закрома пополнить

печальна лея в сумраке пространств

на краешке нескошенного поля

где солнца луч и горести и хмель

и в тон тоске невзрачная одежда..

над головой ликующей рахель

хупа* хоронит леину надежду

*хупа-свадебный балдахин

лида

в неброском жакете из твида добыв пианино внаём

с осанкою царскою лида играла нам шнитке на нём

резвилась на чёрном скитальце познавшем медийность кулис

её безупречные пальцы по клавишам резво неслись

и время казалось короче бросалось мгновеньем плашмя

на чёрные клавиши ночи на белые клавиши дня

где мы наблюдали в сюжете надежды далёкий фантом

уже повзрослевшие дети забытые в прошлом своём

выбросить на ветер

бездонны беды слякотны дела закрыть на ключ и выбросить на ветер..

тарелки с ненакрытого стола в узоре повествующим о лете

сгрудились на приставке у плиты

над козырьком подъезда спит омела бархотки незастеленной тахты

колышутся под музыку морелло

и занавески призрачны как мир всё застят свет который протестует

холодный призрак обжитых квартир -источник бед но вымышленных всуе

воскресной ночью это не вопрос -шутить со снами радоваться ёлке

луна темна как крепкий кальвадос или свеча зажжённая в светёлке

не снег но дождь висит над головой нет белизны и не иссякнут лужи

прошедший год невидимый тобой залёг в коробки ёлочных игрушек

неверные приметы бестолков его оскал но освещает грани

сожжением страниц твоих стихов на радужке моих воспоминаний

охота

охотник сам себе и швец и жнец, в цене опять естественные шкуры.

здесь выпал снег. и мечется песец, а может лис на белом чернобурый.

в пространстве безнадёжно одинок оскал его -и злой, и непокорный,

он мал как золотник, но дорог впрок, как зверь лесной, не по сезону чёрный.

и цепь следов вихрящихся и туч, напоминает комераж навета.

на светлом фоне сумрак так могуч, что разрывает зарево рассвета.

сочится пар из огненных ноздрей и оседает серебристой пеной.

смотри, как умирает на земле простое тело в шкуре драгоценной.

он, как щенка заботливая мать, споткнувшись на бегу, упав в развилок,

пытаясь встать и падая опять, хватает пастью душу за загривок.

лес

«был бы лес, соловьи прилетят» обживать его пустыри.

если вслушаться в листопад,- лес по- птичьи заговорит:

«прилетят» ,-говорит : «споют»,- так щебечет, что в горле ком.

«у тебя» :говорит- « уют, блещет солнце под ноябрём.

ходят рядом чертва и свет, то ли грешница, то ль проста..

оглянись»:- говорит «вослед, видишь, там за спиной черта?

видишь там за чертой мосты, больно вехи твои легки.

перейдёшь рубикон, и ты будешь зверя кормить с руки.

помоги ему, помоги!» он солжёт, а я подберу

золотую серьгу ольхи, свет мой яблочко на яру.

в ладони

не за понюшку табакa она пропала. видать звезда её на небе догорела,

она с работы возвращалась и упала, а может быть чуток не долетела

до своего порога. тонким жалом вонзился месяц в подреберье. стыло небо,

лазурью нежной по подкладке алой крыло её раскинулось нелепо.

и было так светло в небесной выси. всё вызревало снегом и морозом.

моргал закат раскосым глазом рысьим, вершились на земле метаморфозы.

деревья распахнули свои кроны, тревожно колготящиеся птицы

летали. В поднебесье шли колонны то ль демониц, а то ли ангелиц, и

их пение земли не достигало, хотя имели голос исполинский.

она свернувшись на снегу лежала как некогда в утробе материнской.

деревья, месяц, небо, Божья милость, весь мир земной и мир потусторонний-

казалось всё на свете уместилось в её полураскрывшейся ладони.

маленький принц

без котелка каши не сваришь скажет маленький принц забывший свою планету

сядет к столу икрой бутерброд намажет чай отхлебнёт затем развернёт газету

там на полях безбрежная калахари охрой течёт песок на пшено похожий

плачет малыш колышется птичкой тари бьётся птенцом а выше взлететь не может

не потому ль что солнце стоит в зените раскалено вокруг ни цветов ни злака

сердце юнца давно сожжено на крите душу его растворила в себе итака

может он одиссей заплутавший в деште и посреди пустыни в изгнанье чахнет?

господи думы такие хоть с маслом ешьте тут вам не африка грецией здесь не пахнет

будет зима когда то придут морозы только сегодня так нестерпимо жарко

снова забыл полить на окошке розу вот и засохла а выбросить вроде жалко

поле

"Ни один плуг не остановится, когда кто-то умирает"

И плуг бывает мёртвым, и когда

Уходит смертный- поле приголубь.

Так застывает ратай у пруда,

Распаханная месяцем вода

Стремится в небо, а течёт во глубь.

А поле-жизнь твоя, и ты идёшь

Оставив мёртвый плуг на тех грядах,

Где из земли восстал как злак, как рожь,

Тот, за которым следом ты бредёшь,

На деле не оставив ни следа.

Но жизнь всё тот же севооборот.

Сожни колосья-сделай ход конём.

Безмерен невозвратного уход,

Все смертны. Только знай, что каждый год

Он будет хлебом, ты-полова в нём.

болезнь

он снял перчатки бросил ей в лицо

и свысока а не заподлицо соорудил

плевок задул огарок

и кажется забыв о потолке

спустилось солнце к пурпурной щеке

минуя холод стен и шорох балок

за окнами ворчание ворон

меж рамами мушиный эскадрон

штурмует бастион прозрачных стёкол

он на неё глядит через плечо

и розовое облако течёт

как сукровица по бетонным блокам

она его забыла вот беда

а с осенью приходят холода

и пахнет день вином и разнотравьем

её затылок тянется за ним

и памятью потерянной храним

висит в пространстве между сном и явью

по-детски

запоминай мой маленький божок

как месяц надевает сапожок

прикладывает тёплые ладони

ко лбу по-детски излучая свет

и оставляя светлый силуэт

на пурпурном закатном небосклоне

не уходи родной не уходи

сидит лиловый падымок в груди

как ветвь сирени в кружевной пелёнке

я и сама рисую как могу

то белую акацию в снегу

то слабый след ушедшего ребёнка

кружат в простывшем небе журавли

тебе лететь недолго до земли

провисли крылья и тщедушны плечи

моя молитва для тебя слаба

но я твоя надёжная раба

да ты и сам давно очеловечен

человеческие

может в пьянство нам, няня, удариться?

выпей кружку и снова налей.

вот сквозь горло моё прорываются

золотые прожилки дождей.

набухают покатые плечи, но

их качает как серьги ольхи.

ночь несёт улетающим кречетом

на юга прописные стихи.

вслед за птицами, вслед за птицами

улетает и мой июль.

там сезоны с людскими лицами

пишут, матушка не горюй.

так хватают за горло стишное,

что не лезет в него кусок.

мы с тобою здесь, няня, лишние,

выпьем снова на посошок.

он всё пьёт и стихи кромешные

устилают небесный мрак

мы с тобой, моя няня, грешные,

а иначе никак, никак..

за сказкой

светлый эльф* дюймовочка

пронёсся год как стая гончих псов у времени свои координаты очаг не тлеет и не греет кров приходит ганс* в безлюдные пенаты где за окном вздувается туман клубится и пространственно и странно и персонаж съезжающий с ума уходит в сумрак этого тумана в нём зыбковатом кажется обман он признаёт за чистую монету он знает не отпустит океан родную его сердцу генриетту из облака появится цветок пышнее розы лилии белее она идёт по водам на восток туда где всходит солнце пламенея она идёт то девочкой-цветком то афродитой вышедшей из пены откроет двери и заходит в дом который сиротливый и нетленный где в спешке не застелена постель и образ всё ясней и ближе глазу он называл её мой светлый эльф а вот любимой не назвал ни разу

дюймовочка- светлый эльф* Генриетта Вульф * Ганс Христиан Андерсен

моя печаль

моя печаль - теория весны, митральный клапан на аорте взрыва.

цветы магнолий в воздухе красны срывает ночь, и линии отрыва

кровоточат в сиянии луны. я знаю эти алые восходы.

уходят люди, но приходят сны согласно расписанию природы.

в них всё не так, гармония не та, багровую тоску не упокоит

начертанная в воздухе черта широким троеперстием героя.

душа его наполнена огнём и в ней посланье буквенное пляшет

приходит ночью и уходит днём его двойник томителен и страшен.

но никогда за пологом вины, не выбирая лёгкого исхода,

он не желал себе иной весны без алых слёз магнолий и восходов.

на развороте плеч летит орёл, в его глазах желтеет небо грозно.

сметает в фиолетовый подол седая ночь серебряные звёзды.

пельмешки

а мама тесто замесила. и нынче планов громадьё.

какая внутренняя сила таится в рученьках её.

без суетливости и спешки ждёт, разогрев сковороду.

желтеют в маслице пельмешки как одуванчики в саду.

хрустящей корочкой покрыты. таит их жаркая плита.

птенцы накормлены и сыты, и вылетают из гнезда.

а дальше мир, и пир, и люди, где все тропинки замело.

но ждут пельмешечки на блюде, и материнское крыло.

хлебнувши жизненной науки, вдруг вспомнишь сквозь житьё-бытьё,

в муке испачканные руки, и одиночество её.

хлеба

мельник, выпив шардоне, веселится две недели.

и крыла свои раскрыв, улетает высоко.

на небесном полотне светит облако из гжели,

расписные журавли вылетают из него.

рассыпается мука белым снегом по заречью,

бродит публика вокруг оживлённа и пьяна.

осень золотом полна и печалью человечьей,

плачет моросью она, а у мельника весна.

он глядит во все глаза, как вокруг витают птицы,

машет словно самолёт переливчатым крылом,

и любовь его сильна к смуглолицей демонице,

а она в пылу страстей мечет молнии и гром.

из рассыпанной муки напекла толпа веснянок.

и мирошник словно стриж выплывает из пике,

возвращается домой он счастливым спозаранок,

пишет палочкой стихи на просеянной муке.

столько разного всего понамешано в мучице:

в ней таинственная связь, в ней и чувства и судьба,

и конечно страсть его к смуглолицей демонице.

ах, какие из муки получаются хлеба!

вирсавия

жар солнца расцветает словно мак

и день сухой испытывает жажду

я - спелый осыпающийся злак

в пустыне уродившийся однажды

я - мужнина забытая свирель

без выдоха и жизненного вдоха

баюкает пустую колыбель

единый миг как целая эпоха

что разделяет семя и жнивьё

любовь царя дарующая злато

он любит тело грешное мое

а я любила верного солдата

и вот теперь кротка и тяжела

былое вспоминаю поневоле

мою любовь сгоревшую дотла-

густой замес настоянный на боли

листает век опять за годом год

вхожу в него разменною монетой

я знаю всё действительно пройдёт

как скажет соломон пройдёт и это

сезонное

подрагивает солнце в озерке то пропадёт то заново закружит

и озеро похожее на лужу жизнь отражает в сжатом кулаке

водицы где живут водовороты где птицы то ныряют то плывут

приходишь и поношенные боты снимаешь неизменный атрибут

дождливых дней в воде плескучий ёршик ты по теченью ходишь босиком

и догорает ведренным деньком светило на стопах твоих замёрзших

картина маслом впрочем не сезон для ванн купаний прочей дребедени

где наплывают сумрачные тени и ветер занавески из окон

то к небу вознесёт то кинет кронам ты сам летишь как лист без тормозов

над солнечным потоком облаков в последний день текущего сезона

стих

у дерева плоды красней румянца откусишь сам окрасишься в бордо

природа словно живопись ватто галантных празднеств и осенних танцев

подкинет на октябрьский перрон где поезд опоздает на столетье

и каждый стих отмечен междометьем недоработан и незавершён

без сноса башни блажи и реприз не греют как твердит мой верный зодчий

что строит оды даже в междустрочьях не пропуская смысловой изыск

бегу как черт от ладана от од но не чураясь зодчества и смысла

луна в окне как яблоко повисла и стих повис в пространстве словно плод