По спирали, серпантинней

По спирали, серпантинней

А замерзшие жилы прошлого шепчут:

«Еще, еще, еще...»

Раскачиваются качели в зимнем пустыре как петля времени,

оленя никто не просил возвращаться, он сам вернулся

и смотрит на меня: «так вот кто вернулся раньше меня».

Шагните, шагните движимые воздухом долины,

нарядный навес льда на балдахине.

Не мешайте мне идти вперед, вы же знаете – не всегда будет пейзаж зимний.

У-у-у завывает ветер, как ветер, дующий в клавесине.

Вдруг, как нитку, которую кто-то перекусил, обрывается музыка.

Тихий, едва уловимый щелчок.

Досадно становится Вее, но недолго, как лоза и клевер вмиг поникает,

но потом вырастает еще сильнее,

в направлении времени вырастает в самое сердце дорога, по спирали, серпантинней.

Как ребра огромного белого зверя, которого никто не видел, появляется в дымке...

Лимонка

Время для легенд,

время выжимать лимон и разбрызгивать генофонд...

Вкратце расскажу,

с утра поступил приказ

принимать больших капиталовкладчиков

из Вашингтона,

на все про все два часа,

и все мои знания в MALDI-TOF и генной инженерии не пригождаются,

а пригождается врожденная грамотность человеческих отношений,

и я бегу организовывать комнату,

конференц-центр, комнат нет,

все занято, попробуйте в центре Бостона организовать комнату,

это вам не быстрый секс,

все расписано на месяцы вперед, а босс лютует,

если мне прострелят ногу меня никто не забинтует...

И я бегу: «Ксанночка, милая (секретарша другого чувака, который сидит на сто двадцати

миллионах),

спасай похоронный ансамбль,

если мы не найдем комнату меня в живых не вернут, Ксанна,

очень нужно,

Вселенная к моим мольбам навсегда равнодушная» ...

Жизнь удалась и вот я уже скатерти стелю,

развлекаю толпу,

и думаю о Мишках, как их в субботу сентиментально залюблю,

выжму лимон,

кислый, проглоченный, пилюлю, непроизвольно скривившись, но мне все равно, люблю его струи.

Ветлы серо светятся

Ты поймал стрелу, держишь ее в скованных руках и не знаешь, что делать. Она предназначалась не тебе, ты не царевна лягушка. Ты Лесной Царь. Можешь вернуть ее мне, можешь согнуть и выкинуть на свалку – как бы то ни было ты будешь прав. А можешь, вопреки здравому разуму, подозрениям, опасениям, предположениям, – оставить ее себе. Неужели во всем лесу не найдется применения одной стремительной, смертоносной, любовной, если быть точными, стреле? Ты можешь измерять по ней зигзаг молнии. Прямоту линии. Можешь воткнуть в частокол своего двора, вокруг прекрасного терема. Можешь нанизывать на нее ватрушки, баранки, протыкать ей бутоны цветов, вместе с бусинами и кристаллами создавать красивые орнаменты. Понимаю, что это не то, чего бы ты желал, но писать умею только правду.

Тот, кому была пущена стрела, привез меня в твой лес. Я прячу лицо, я тот ребенок, с которым ты говорил, которого схватил и которому сделал больно. Нежный мальчик в мрачной тьме – убаюканный, упляшенный, упоенный. Ребенок в руках отца, что станет мертв. Я прильнула к нему, и посему стану мертва в его руках. Он не отрицает твоего существования, но он боится. «Успокойся, укройся, в сухой листве – ветер шуршит». Ты говоришь со мной, а он нет. Ты пишешь мне, а он нет. Ты плененный красотой – силой возьмешь. Разве ты не слышишь? Он мечтает о том, чтобы я умерла в его объятьях, но он боится тьмы, света, Лесного Царя, и больше всего боится меня, ибо я люблю его, как никого другого. Раню зализываю раны и повторяю этот ритуал столько раз, сколько потребуется для величайшего, неизъяснимого блаженства.

Вообрази себе, что я запущу целый град стрел! Красные – как яблоки Амстердама. Распаленный видами дерзкой наготы, разболтанных пьяной походкой и танцем каблуков, ослабленных корсетов, дырявых чулок в сетку, размазанной поцелуями помады и оглушенный великолепным владением уличной руганью, – предвкушая накал ее во время утех, ты станешь неистово желать. Отборный поэтический сор. Зеленые, изумрудные стрелы – как марихуановая любовь. В душной, прокуренной комнате, в кресле будет сидеть твоя девушка, с длинными, спадающими волнистыми, русо-соломенными волосами. Одной рукой ты будешь ставить в проигрыватель пластинку, а другой отодвигать трусики, высвобождая себе дорогу. Голубые стрелы – где ты упрешься ей в живот, стоя по шею в воде бассейна, принимая ласки воды и губ. Желтый – самый животный. Скольжение, шлепки, взбухание, как в стократном увеличении съемочной камерой, в кино. Черные – вороны Воронежа. Плохой ночлег и беспробудный сон. Сиренево-фиолетовые – в темном стрип-баре, где ты с сосредоточенным видом и бардовыми бликами на лице будешь сидеть и смотреть снизу вверх, как она садится перед тобой на шпильках. Серые – это все я. Но я не была бы самой собой, если бы не посеребрила их, не приделала белых, пушистых наконечников. Они как ветлы серо светятся.

Лови их и переплавляй в искусство. Ибо выше искусства есть только любовь, но она высока, высока как звезда. Недосягаема…

Бриллиант покатился Он твой Страшнее искусства любовь

Эра мишуры и вешнего салата

Часы сегодня ночью с тобой сверим

и стрелки на секунду поумерим.

Пусть встанет в дымке кренделями терем,

мы знаем, что он есть, мы слепо верим.

И будем жить на время вниз не глядя,

мы ссоримся, но в ссоре тоже ладим.

И елка к нам подвинется на вечность пересядя.

Зажги огни и мишуру побочным результатом.

Выпускаю в небо несколько засосов синеватыми...

Зачем тебе эта встреча?

Терзания утра сменяются вечером,

в розоватых горах укатившееся солнце,

ты изменишься со мной, а без меня ты сталкер идущий,

посещающий заброшенную местность, неизвестные пещеры, замаскированных кроманьонцев

под людей,

а в их жилах струятся виртуозности огни,

а их глаза следуют за мигрирующими стадами на поиски лучшей жизни,

длинноголовый, ты хочешь быть любимым разновидностью

страшного животного, дикого?

Не ищи встречи со мной, слушай свое сердце, оно по тебе полыхает

и сверкает на возвышенности каменистый лунный пейзаж,

на фоне которого ты нагонишь меня как охотник со стажем,

длинною в жизнь километражем.

Готово все к сиесте, я прошепчу тебе,

расстегну платье, а ты приставишь к виску воображаемый револьвер

в знак сумасшествия мероприятия.

Я запущу руки в волосы твои, а ты в мои как в море золотистой пшеницы,

ты выплюнешь ругательство, а потом нежность светлой ночи любви,

совсем еще светло на закате.

И я с бесстыдством нащупываю твою шевелящуюся ширинку, вдыхаю запах шеи, груди, губ,

жадно выпускаю в небо несколько засосов синеватыми облачками,

потерпи немного, ты же хотел стоять в моей воде.

На литейных заводах работают мастера,

а мы еще не развились до них, и мы не существуем нигде,

кроме как в райских кущах полей, на которых колосится пшеница и сенью обновленной снится.

Запрокинув голову, ты жадно пьешь меня сзади непринужденнее того, что будет здесь в тетради

написано, в обычной позе, и я твоим револьвером до горла пронизана.

Все, что тебе рассказывали об этой женщине неполученными визами

порой зенитное, порой обидное, ничего не значит.

Они недальновидные и малогабаритные,

моя слеза лишь океаном и соломой плачет.

Где Эмилия?

О, Бэйби. Где эта женщина бывает? Кто ее манит и кто ее ласкает? О, Бэйби, кто ее гоняет по делам, а потом, уставшую, кладет вдали от глаз? Вместо лепестков и роз – у них все наискосок, сверх на голову и в крен. У него есть для нее только что есть у него, ха-ха, хи-хи, ха-ха, хо. С кем и с кем, и с этими ли, с теми? Хочешь узнать где она есть, опытных сыщиков найми.

Он сказал, что не пойдет и под вечер слаб, что закрыты шторы и закрыт столичный club. Но людей так много и в толпу еле пролезь, ты ее представил мне, а я, представь, умею. Слов много, много или мало это мне просто, я умею видеть в редьке хрен. Я хочу пролить его как жидкость или просто спеть о том. Ха-ха, хи-хи, ха-ха, хо. С теми? С теми? Мы не виноваты, он приходит о ней спросить. Хочешь курнуть затяжку, на, покрепче затянись.

О, мы толпе не рады. Но он приходит о ней спросить. О, мы толпой прижаты. Что же тебе не спится, синий?

Глаз блестит у психа. Только кто Мисс Эмилию ласкает? Где стоит ее подруга Миссис Вера? Кто к ней зажигалку поднимает? Кто ей ноги осторожно раздвигает? О, Бэйби, Бэйби, Бэйби...

Ты поролоновый как губка рот

Ты поролоновый, как губка рот,

ты из сметан, ты белый, сверху много ран.

Дурачок, ты прячешься за шип щетин,

но я-то знаю кто ты есть. Благодари.

Нам сны раскрутятся, соленый пот

польет из радуг, их не семь, семьсот.

Открой мне рот и покажи, где воды

идут туда, где чушь неглупый порет,

а зуб болит и чувства створит. Немного жжет,

но это так, покуда нежность вздорит.

Немного лести, подходи, не бойся.

Оборваны березовые коры.

Любовь

Как вода в бирюзе в синеву пригласит

памятный сувенир, водоем.

Или флот в небеса навлекут и ветра

визави синев, мы вдвоем.

Мы говорим и ближе быть хотим,

мы говорим и ниже их летим,

необъясним ее,

и не им, не самим от слепот и хрипот,

существо вдвоем.

Без хвостов и крылов ты ее ощути,

и из виду мутненого не упусти,

свойство ее.

Мы предстоим им видом таким,

непримирим, потише хотим,

недопустим.

Молча спим и поим, недопустим,

и потом повторим, и напишем им,

не повторим.

Может быть, мужчине нужна служанка?

Может быть, мужчине нужна служанка,

в белом фартучке, с гладко зализанной гулькой.

Сложно что-либо менять уже с утра.

В каждом сне голубизна прозрачных глаз сосулькой,

в кастрюльке два яйца приятно сбитых всмятку.

И уже ни крошки на ковре, пропылесошено

от крошки и до крошки, истоптано посередине, боже,

и сквозь стекло лучи ложатся на стаканов ряда спортплощадку.

Роскошный сюр капроновых чулков,

помада в тон раскосых уголков

опухших глаз, и ни улыбки на лице,

наклон пониже панацея от депрессивных слов,

и ласк спокойных, как беседа тихая, не бурная, и состояния необходимости нехватку.

Обаяние

С самого начала изучала предоставленный ассортимент

твоих стихов, чтобы поставить во главе списка акроним –

наивысшее, крайнее, ничего нет над ним.

Стрепет летит навстречу путникам,

а орел парит над вселенной одиноко.

Ни на кого не похожий говор, другого нет.

Строптивый нрав, и трус, и брав.

Я ставлю стул, чтобы дотянуться до тебя,

чтобы ты меня стряхнул с него,

повалил рядом, сам побит, сам пролит

кровью поверх стекла.

Мы живем одними мечтами, где серый мир дождлив,

условия срока прибывания не оговорит,

но он на то и мир, чтобы просто лить струю.

Пока гостим изукрасьте

причудливыми изображениями те стекла,

как звезды в ясной ночи.

Бери правления бразд, я

таю под тобой, когда летит, когда падает,

нагл и учтив.

На песке следы на песке,

на бруске железки в крючке,

в кипятке ромашки в венке.

Твою, твою, твою.

Понять значит почувствовать, влюбись, но дрожит,

обычно зло застает врасплох, насторожись,

но если миг слишком велик, великий миг,

то будет просто серость, смерть никто не избежит.

Я тоже трус, но сны ведут, в момент, имей в виду,

я закушу свою губу, если не сулит.

Хелло дождю, хелло гвоздю,

я так видения сведу, как сводит скулы

в августе фото зимний вид.

Измени оттенок

со мной вместе на колени став.

Я обожаю твой необузданный, артистичный темперамент, но

а ты знаешь сколько лет

я скрывала свой?

В розетке дымится адаптер. Часы бьют час.

Я хочу в твои объятья здесь и сейчас.

Такой миг, мир окрашен в хаки нас.

Серо-зеленый, как цвет твоих и моих глаз.

Я ложусь на живот, ты веди себя так

как будто ничего, ни времени... Тик-так.

Магические дисциплины

Плывут игривые дельфины

в прозрачных водах темно-синих.

Магические дисциплины

не позволяют игр глубинных.

Но я хочу тебя, пусть снова не пора,

и подхожу к тебе в ослепительно белых гольфах,

а на стене висит реклама антиалкогольная

и порицает выпивку с рисунками,

и порицает сопротивление юности.

Счастье мое многоугольное,

подари мне поэтическое удовольствие внешкольное.

Все экраны кинулись рвать наше изображение

Потягивая из стакана, приземистого стакана водки, что налил мне вижу, как тигр, пылающий в высоком снегу, прыгает на меня, щеки зарделись. В чем я? Я в спандексе. Ты в коже. Ты говоришь: «Какая безвкусица, негоже, это ненастоящее, мишура». Я настоящая кобра. Какая разница в чем я одета? Какая разница какой заголовок у стиха? Читать между строк, строка легка. Ржавая слякоть ли на столбе фонарном. Твои слюни ли, мои печали. Ты помнишь, как мы вдвоем кричали, как вороны, и как молчали. И возбужденное поведение и крайнее замешательство, и стоны, и дома, и мозгов предательство. Всякие там ревную, в сигарету дую. Психую. Ты сдерешь ее с меня и шлепнешь в мусорную корзину, ничего не объясняя, пальпируя талию осиную своей звериною. Тоненькая... Существуют предсказуемые тенденции, и они вне нашего контроля. Пусть ходят демонстранты с транспарантами, хотят нас свергнуть, но мы данность, мы выше жизни и смерти. Это так называемая любовь на две трети, творческий позыв на четверть и еще что-то. Моя звезда в твоей комете. Это не симпатия и неприязнь, это дрожь мышц в куплете. Я ошибаюсь? Переубеди меня в этом. Все экраны кинулись рвать наше изображение. Как ты думаешь почему? Потому что людям нравится ломать судьбу. Мысленно сравнивая себя с астронавтом, я просто горю. Покрепче прижимай свою змею.

И ты швырнул меня наземь. Любитель быстрых верлибров. Это рэп, милый. Маскирующийся под верлибр. Ради тебя стараюсь сделать его белым, прозой, любой позой я стараюсь сделать тебе приятно. Это возбуждало, голова в испарениях, я дрожала, ты входил и река визжала. Черная река времени вокруг нас бежала. Начал шириться стон от шлепков твоего кинжала. Змеюка занялась в рубашке, она полыхала. И тогда ты поджег меня как монастырь, которому нужен был поводырь, проводник, папочка, руководитель, вожак и твердый кулак. У них подскакивают камеры, но они не видят, что происходит на самом деле... Я тебя люблю. Не оригинально. Просто сладко сплю.

Облились бензином и чиркнули спичкой. Монахи горят не по привычке. Окреп, нес бурю. И сон граничит с тем, что еще не видала мгла. Не Бонни & Клайд. А алая клякса, ей с нами на небе сообразно. Взмывает в небеса и листьев роса. Повстанческие восстания обдолбанных пацанов не знают таких слов. Это не кредо новой культуры, от костяшек отхлынула кровь, в любви литературе демоническая сила и она мне по нраву, милый. Крошечное и мощное сливается в одном. И я пишу об одном. Ничего монументального, страдального, просто красота твоих деяний впутывается в мои и мне приращиваются знания о том, что не знаешь даже ты. Запрокидываю голову и поцелуи долгие открывают рот небу и дождю. И вождю я...

Композиторы влиятельные люди

Положила разлинованный блокнот себе на ляжку:

– Итак, я тебя слушаю.

– Я не любитель Моцарта.

Гнусавый выговор Бродского спародировал

как будто поэт собирался поубивать всех композиторов,

кроме Моцарта и остаться с ним пить один на один

любуясь несходствами,

делая из него Высоцкого.

Эмоция ссадины, зреющей в сердце.

– Ну хорошо, закоренелая ханжа, уж ты мне поверь,

музыка – единственное, что заставляет вращаться стеклянную дверь,

делая твое пребывание в стране легальным,

композиторы влиятельные люди

и в любой момент могут депортировать тебя

масонским циркулем обведя

не прямую линию, а круг

и по спирали отправить на лунную станцию недоступную абсолютному слуху.

И ты окажешься в изоляции со своими стихами,

будут к тебе только уродливым бурым причалом подступать волны печали.

– Буйная бравада, невесть сколько этих нот ждать придется.

– Ну я шагаю в росистую траву, мне вечер улыбнется

и уже музыка льется по Масс-Авеню,

а тебе вообще ничего не нравится.

– Мне нравится лихорадка субботнего вечера в Бостоне,

в те моменты я тоже с тобой плыву

прямо из Москвы

на облаке подобному моему щегольству.

И вдыхаю твою траву мураву, со мной еще немного просуществуй.

– Мне так нравилось смотреть на тебя в последний вечер,

ты казался вздрюченным и говорил особенно много,

быстро говорил, а не так как здесь в стихах измученным,

по слову сцеживаешь, издаешь,

как будто учишься их произносить.

Мне нравится быстрая речь, бесцеремонная, без душняка,

неугомонная речь твоя,

я и не знала, что ты умеешь так быстро говорить.

Наверное, ты волновался

и хлипкие, и опасные дни позади остались, и ты собирался прочитать то заветное,

то самое, самое секретное,

поверь, я страшно обрадовалась, когда его услышала,

как будто услышала, как ты дышишь.

Пойдем по живописной дороге еще немного.

– А что нам положено делать?

– Нам положено устраивать пикники у кромки воды под обвислыми кустами

и плавать голышом вдали от безнадежной суеты.

Золушка на службе

Борей на Осень хмурит брови И Зиму с севера зовет, Идет седая чародейка, Косматым машет рукавом...

(Гаврила Державин)

Старухи, сидя у ворот, Хлебали щи тумана, гари. Тут, торопяся на завод, Шел переулком пролетарий.

(Николай Заболотский)

Больше нет звезды на свете, чем в саду у поэтессы, поливай зимой и летом, нет ее стекла белесей. Нет в морозе чище, просто красота. Захожу, калитка, розы, cul-de-sac. Захожу в просторной рубашке и слеза бежит по мордашке, я с звездой иду в догоняшки, она меня пальчиком манит бежать поскорее за ней туда, где нету людей и нет ни стихов, ни идей. Она в темноте ко мне падает. Ее, может быть, заприметят, она чуть серее, сырей, чем те, что кометы приветят, забыв обо мне и о ней. Я ступаю по потухшей в саду золе, я дышу так же, так, но пореже. Я знаю, ты мне посылаешь сигнал так, просто работа была утром, а сейчас звезда, темнота. Я ступаю и ноги утопают в теплой золе, пролетарий не умеет жить слишком нежно, но золушке не нужна туфля, я могу и так, тем более, когда стучит и хмурит брови злой Борей. Дебют поцелуя в кипарисе, на макушке его, ворох записок. Что же так просторно и холодно в небе? Может быть, забыла, я опять в январе? Может, не звезда это вовсе, а лебедь? Я тебя люблю, прости, что снова о ней.

Ладно, иду домой хавать, я устала, я лапоть, я чернильный рабочий, жду серебряной ночи. Я башмак для проката, я работаю, вата только ночью в прикрасе. Ночь и вид безнаказан.

Знаешь, Бэйби, в этом звездном бронестекле есть какое-то странное, туманное, нежное. Ничего, что осень, я немного нервнее, я всего лишь золушкой воспринята.

Бел эдельвейс

И никем ненаписанных природы пониманий – листья березовые в венике. Пар и жар вместо умираний, пусть в твоей руке.

Я – поэт, ты – современных дней Шекспир, громадная карта, между нами пунктир красный, соединяет столетия простыми ответами, форму креста не увидит только атеист. Эдельвейс, бери и сажай и видом горного цветка гордись. Слова немалого вклада бывают мрачней реальности слепка, но бел эдельвейс. Слепи нам звездный салют, луна утихомирит. Анютиной музе на слово веришь? Там, где победными бьют Россия или Америка, шагает главный лунатик. Поэтов империя. Даже если потухнет под нами полмира, замыкание тока в геополитике, мы картина Репина «Эверест». Голубую звезду под биение сердца – он не только в стихах глубину мою мерит.

И никем власти испытаний состраданий, виденное мной в пленнике, трактовалось, как волна желаний, бой и наступление.

Губы в пене, свеча в керосине, среди кроватей мокрый и синий. И темнота, немного тепла, межотраслева любовный баланс. В этой тишине рубит воздух лопасть, он неспроста жидкий, ледовый, слезы в росе, вместо манны денег – Анны строка сыплет по библейски. Не предположение, не дикость, мы с тобой одного бзика, в голове, простите, срач, куда не тыкай. Какой-то проводок контактно перемкнут, оттого цветы и жемчуг диапозитива. В Венесуэле с водопада «Анхел» бьет вода. И скоро упадет вниз. Такой хардкор.

Копакабана

Все, неделя выдохлась

столичными элитами,

примерна и воспитана

с кривою ингибитора,

и девочки на кухне,

как дань иному знанию

разлили нам шампанское

одно на всю компанию.

Мы чокнемся и танец, рюмок ликование,

цветы и торт, и в хлам, будильник, опоздание.

И там за ликованиями, и утром опозданиями

наступит вся весна субботой препинанием.

Я в платье от Копакабаны

красивая как сочная весна,

волосы вбок, резинки, снимитесь.

Просто в шампанское слов окунитесь...

Я неисправная, если не сравнивать

с линией слов твоих я, вообще, плавная.

Я вся курьезная, я несерьезная,

но для тебя я вена межзвездная, жди свидания.