По коридорам Хогвартса

Сёстры Блэк

Злая судьба над родом волшебным властна, нить гобелена тянется золотая… Звёзды на небе вспыхивают и гаснут — но и на древе нашем таких хватает.

Первая — хлыст; удар рассекает кожу. Каждое слово — будто бы вязь проклятья. Будет ей Лорд немёртвый всего дороже и не удержат ни сёстры, ни мать, ни братья, станет она клинком у чужого горла, станет осколком в полном вина бокале.

И перед смертью глянет, как прежде, гордо — помнит любой, как эти глаза сверкали.

Холод — вторая, лёд и стальная воля; ни волоска не выбьется из причёски. Будет она с улыбкой давиться болью, таять, как будто вылеплена из воска. Станет женой красавца-аристократа, чтобы однажды пламя проснулось в сердце.

Нет для неё ни правых, ни виноватых — только семья, что ей помогла согреться.

Третья — улыбка, тёплая и живая; вроде мягка, но едва ль преклонит колени. Ей не идут фамильные кружева и больше не будет места на гобелене, сможет она отречься от прежних правил, плечи расправив, сбросит оковы рода.

Силы её годами ведут по граням полной любви и искренности свободы.

Злая судьба над родом волшебным властна, нить гобелена рвётся — какая жалость! Звёзды на небе вспыхивают и гаснут…

Но на ветвях ни звёздочки не осталось.

Альбус Дамблдор

Фигуры на месте — значит, пора ходить.

С годами сильнее стало болеть в груди, а призраки прошлого топчутся на пороге, ночами глядят с усмешкой: виновен, мол, — и жжётся касанье каждое, как клеймо.

Кто партию начал сильным — сильнее многих, — однажды уставшим сделался стариком. Застрял в пересохшей глотке колючий ком, и с губ не сорвётся в миг роковой ни слова. Ползёт, углубляясь, трещина по доске…

Со всеми учтив, ты не был душой ни с кем — и к смерти давно себя посчитал готовым.

И время фигуры, меры не зная, ест. Изменит ли их судьбу перемена мест? Ты двинешь одну, другую, и дрогнет пламя в камине твоём, и скорчится на полу мальчишка, приняв предательство, как стрелу,

а в снитче найдётся маленький чёрный камень.

Драко Малфой

Легко былой слетает лоск — так падает последний щит, что предсказали — то сбылось… Среди потерянных вещиц замрёшь бесшумно, не дыша, как кем-то позабытый хлам, от страха до ошибки — шаг, взмах белоснежного крыла.

Застынет в горле нервный смех, румянец не коснётся щёк. Ты в школу приглашаешь смерть и понадеешься ещё: пусть отвернётся, пощадит — должно кому-то повезти. Страх просыпается в груди и продирает до кости, и под ребром мясной комок дрожит, колотится не в такт…

Узнаешь, возвратясь домой, что стоят честь и чистота.

Том Риддл и Гарри Поттер

Под солнцем ты упрям и смел, но наступает ночь. Тебе всё так же снится смех — высокий, ледяной, и тонет в зелени под крик прекрасный хрупкий мир…

Умело разум отворив, укроюсь за дверьми, как на ладони предо мной сомнения и гнев, в душе спасителя темно — похожие вполне, мы словно сделались одним и разделили боль, до дрожи натянулась нить. Захочешь стать собой — её попробуй разорвать, избавься от меня.

В конце не надобны слова, чтоб сторону принять.

Под солнцем ты упрям и смел — и бесконечен день, накинув тонкий саван, смерть берёт моих людей, и зелень хлещет через край, и расцветает вкус металла на губах…

Я рад — но больше не смеюсь.

Теофил Слагхорн (ОС)

Ото дня ко дню ожидая казни я молчу, не смея закрыть глаза. Воротник, украшенной рунной вязью, вновь искрит, как только заходишь в зал, мне чужая ненависть столь привычна, что, пожалуй, стала уже скучна.

Мир меняет правила и обличья, но, как прежде, радостно бьёт по нам.

Остаётся, голову вскинув гордо, проживать с достоинством каждый класс. Позади война с полукровным лордом, только наша — даже не началась. Оттого, затихшие перед бурей, ждём, когда проснётся и грянет гром, рухнет всё былое — небес лазурь и смех друзей, и ненависть под ребром.

Пусть клубится пар над котлами зелий, пусть на мягких лапах крадётся ночь —

там, где правят бал серебро и зелень, вся семья стоит за моей спиной.

Флавия Уоррингтон (ОС)

Любовь мертва — остался долг, и я опять вхожу с трудом в холодный опустевший дом — считай, в могилу. Ползут минуты, как часы — возглавит род не старший сын, коль скоро близких волчья сыть похоронила.

Я — блик на острие меча, с ножами танец при свечах. Я — вспышка нестабильных чар, достойных Грани, и зелень, портящая кровь. Взгляд смерти пристален, суров, но нет среди её даров того, что ранит меня — я ранена уже.

Там, на забытом рубеже предплечья начинает жечь, и боль, как птица, на них пикирует с небес, и Лорд командует: «Убей!» — и те, кто чуток был к мольбе, теперь — убийцы.

Я жду — и гнев кривит лицо, и, окружив меня кольцом, вбивают в пыль грехи отцов, давя на плечи. Я жду — застыла в тишине. Мир беспощаден, страшен, нем,

но стали нужно прозвенеть — и будет легче.

Невилл Лонгботтом

Будто бы насмешка — золото и алый, фантик от конфеты жжётся сквозь карман.

Сколько бы во взгляде ни было металла, он не помогает не сойти с ума — станет кто-то тенью на больничной койке, ускользнув от смерти, от её косы.

Долго рос с Августой не солдатик стойкий, а вполне обычный, заурядный сын.

Но неумолимо пролетело время, позади остались годы без забот, и уже сегодня не мальчишка — кремень входит в самый тёмный, самый страшный год. Зло с улыбкой тонкой вторглось в школьный замок. Для ножей заточка — бунтовщик любой.

И не хватит Помфри зелий и бальзамов, чтобы до рассвета отпустила боль.

Тот, кто был обычным, ныне — карта шрамов. Он давно привыкший слабых прикрывать и глядит иначе — будто в сердце прямо, и для всех найдутся у него слова.

В наказанье пламя устремится в небо, но под шляпой — тяжесть славного клинка…

Над живым крестражем меч заносит Невилл,

и в момент удара не дрожит рука.

И снова Альбус Дамблдор

Закрытый, недалёкий брат, безумная сестра — я мог желать другим добра, но мною двигал страх остаться навсегда никем, не преуспеть ни в чём.

Сжимая палочку в руке, я знал, что обречён.

Прекрасный и бесчестный друг: ухмылка, острый ум — с ним отступал любой недуг и верилось в триумф. Он исступлённо хохотал, кривил изящный рот.

Я знал: душа его пуста, и он, конечно, врёт.

Мальчишка из приюта — Том, талантливый студент, в искусствах тёмных знает толк — с ним точно быть беде. У змей он был за своего — и стал змеёю сам.

Я знал, что чувство в нём мертво. Я слышал голоса.

С пути сошедший зельевар, теперь — двойной агент. Пусть Тому не нужны слова, чтоб он бежал к ноге, но лишь любовь была сильней — на что её менять?

Я знал, когда явился Снейп, что он убьёт меня.

Очки, вихры и шрам на лбу — легендой мальчик стал. Теперь, перехитрив судьбу, расставлю по местам, что не давало мне заснуть, коль смерть была грозна.

Годами чувствуя вину,

я знал,

я точно знал.

Всё было не так

Полон вокзал, но смех затмевает шум.

— Мам, побегу! Рон занял места в вагоне!

— Чаще пиши нам, милый мой.

— Напишу!

Ветер шальной осенние листья гонит, смотрит в упор Лили, поправляет шарф. Честное слово, дети растут так быстро…

Невыносимо сильно болит душа, и ощущается каждый хлопок как выстрел.

В чёрных вихрах у Гарри — перо совы, он улыбается лихо, как будто крёстный. Смотрит Лили — и тянет по-волчьи выть. Нужно молчать и снова остаться взрослой.

— Мам, ну пока!

И Гарри бежит в вагон — в клетке сова и ссадина на коленке...

Едет Лили на кладбище: каждый год Поттеры навещают Алису с Фрэнком.

Элишеба Гринграсс (ОС)

Мой печально прославленный предок был не любимцем — заложником злой судьбы и невиданной прочими ворожбы знал секреты, поэтому долго про́жил. Жаль, цена за влияние велика: не дрожала годами его рука, но однажды проклятие старика одолело, проснулось под тонкой кожей, никакое лечение не спасло, не нашлось в заклинаниях нужных слов.

Так семья погрузилась во мрак, и зло поглотило нас быстро и без остатка.

Сердце гулко, привычно стучит в груди — только мы разучились врага щадить, без жестокости вовсе не победишь, а победа была неизменно сладкой. Просыпаясь, я вновь принимаю бой, и растёт, расползаясь по телу, боль, взгляд из бездны внимателен и глубок, мир дробится на умерших и на правых. Старый дом балдахином накрыла тень, и среди позабытых лучами стен

продирает проклятие до костей, превращая чистейшую кровь в отраву.

Совиная почта

Ты вырос — время быть серьёзным, тихим, точным, и сердце иногда нет-нет да засбоит…

Но ждёшь, что прилетит письмо совиной почтой и Хогвартс распахнёт объятия свои, и шляпа, заглянув в твой разум беспокойный, воскликнет: «Гриффиндор!» (иль, может, Хаффлпафф).

Низвергнут Тёмный Лорд, давно забылись войны, есть Зал Большой, а в нём — счастливая толпа.

Что будет впереди? Уроки, Хогсмид, квиддич — за кубок золотой суровая борьба, и, если приложить усилия, увидишь: победу нам порой один приносит балл. Но вряд ли так важны в итоге факультеты — куда важнее то, что у тебя внутри, и замок, будто весь залитый лунным светом, с тобою по ночам об этом говорит.

Придёт ещё пора поссориться, влюбиться, найти таких друзей, чтоб рядом навсегда…

Ты вырос, и тебе уже чуть-чуть за тридцать.

Сова несёт письмо сквозь грёзы и года.