Плывущие облака и утренняя роса

Враг (Цзи-сунь У-цзы)

От силы, что гудит в твоих руках, густеет воздух и клубится прах на подметенных слугами дорожках. Твой голос обращает сердце в лед, хотя бывает сладок, точно мед, но эта сладость пряная тревожна. И кэак я скрою, что тебя боюсь — жестокую, холодную змею, яд в пузырьке, меч в драгоценных ножнах?

Как будто в свой — в мой тихий входишь сад, и от твоих шагов цветы дрожат, и замолкают на деревьях птицы. И, стиснув пальцы, закусив губу, в предчувствии безмолвных гроз и бурь, я начинаю небесам молиться, как о дожде, когда застынет зной, о силе гордо говорить с тобой, подняв глаза и глядя в ваши лица, где в сдвинутых бровях я вижу смех, где снисхожденье к мальчику и смесь презренья, равнодушия и спесь, сознанье власти и самодовольство... К любому унижению готов, приму любой позор из рук врагов — расчетливого, жадного посольства судьбы... Не дрогнет бровь, и голос мой не задрожит, предательски чужой, одетый в церемонный шелк приветствий. И не поникнут плечи, и спина по-прежнему останется ровна, когда мое разделите наследство.

Брат (Цзи Чжоу, Дао-гун)

Стойкость сосны заметна суровой зимой: зелены ветви и ствол под метелью прямой, и не страшны ей как будто ни ветер, ни стужа. Сыплется снег крупной солью и мелким пшеном, мы в павильоне сидим у жаровни вдвоем. Благоговейно внимаю словам благородного мужа.

Сердце прозрачно как лед, — про тебя говорят. Речь твоя искренна и не блуждает твой взгляд: тверд и спокоен — так вечные сосны стоят. Цины покорно твои исполняют приказы. Ты награждаешь достойных, виновных казнишь, не приобщая к ответу невинной родни: рядом с тобою всегда милосердье и разум.

Сердце твое как нефритовый скипетр в руке, гордо стоишь, не склоняешься ни перед кем. Сходит покой на Чжунго, установлен порядок: вожжи натянуты тонкой изящной рукой, правишь уверенно, путь твой лежит далеко, кони твои одолеют любые преграды.

Тихо вздохнешь, мой не одобряя восторг, молча протянешь камелии алый цветок — этот безмолвный ответ содержательней речи. Полуулыбка скользнет в уголке твоих губ. Я никогда поравняться с тобой не смогу: ты Небесами благословлен и отмечен.

Ветра в сосновых вершинах задумчивый гул, узких следов вереница на свежем снегу...

...А человек беззащитен и недолговечен.

Именем твоим (Цзи Чжоу, Дао-гун)

Зовут порядок именем твоим —

тот, кто согласен, тот, кто не согласен,

ты собираешь по крупицам власть, и

всем кажется, что ты непобедим.

И каждый раз, как шаткие весы

Срединных царств в движение приходят,

ты выступаешь — чист и благороден,

как солнце в каплях утренней росы.

Ты призываешь наказать порок,

ты усмиряешь мудрыми речами,

обуздываешь яростное пламя,

давая пищу — жертвенную кровь.

Непрочен мир — ты видишь это сам,

и кажется, считать себя так странно

наследником великого Вэнь-вана,

которого избрали Небеса.

Не удержать руками камнепад:

нет мира, нет покоя, нет порядка.

Рисует горечь меж бровями складку,

ты вновь стрелу пускаешь наугад —

и в такт, в мишень, в алеющий квадрат.

Знамена с солнцем и луною дразнят —

и эта честь страшнее лютой казни,

и с танцем в сердце входит темный страх.

Насколько Небесами ты любим?

Раздавят ли карающею дланью —

распад концом для государства станет

и скорбь — посмертным именем твоим?

Старый доспех (Цзи У, Сян-гун)

Из оружейной мой детский доспех принесли, в патине медной, в пепельно-серой пыли. Младшему сыну понравится должен подарок. Память смывая, безмолвное время течет, но никогда не забыть мне тот первый поход — так удивителен был он, так празднично ярок.

Названый брат накануне мне шапку надел в храме Чэн-вана, в присутствии сотен людей — помню, как голос дрожал, подгибались колени. Прятал Сунь Чжоу улыбку на донышке глаз — эту улыбку так ясно я вижу сейчас, помню восторг свой и детское благоговенье.

Славный поход — величавый военный парад, а над войсками союзными — названый брат гордо стоит, управляя великим движеньем. Этот поход — ритуальная пляска Да-У. В жилах течет грозных песен торжественный звук, в сердце стучат трещотки и барабаны. Связь с изначальным, с грохочущей битвой в Му-е, в душах бессильных потомков тех воинов есть, и торжество от великой победы У-вана.

Солнцем пронизанный воздух стоял ледяной, войско сходилось и расходилось вновь. Названый брат позволял находиться мне рядом. Армия царств, как единый живой организм, вверх по холмам затекала и двигалась вниз, и от союзников в ставку слетались доклады.

Трепет знамен, топот ног, торжествующий крик. После не раз я на битву смотрел изнутри, ведал и ужас, и опьянение боем, видел страданья, отчаянье, смелость людей. Но только в тот восхитительный солнечный день видел себя возвращенным из мифов героем.

Все начинания брата встречали успех, вместе мы пили из чаши удач и побед. Быстро я вырос: мой маленький детский доспех долгие годы, забытый, лежал в оружейной.

Брат ненавидел войну, был любезен с людьми, но молодым он покинул, он бросил наш мир, всех в Поднебесной обрекши на пораженье.

Предков наследие нам тяжело, велико — в патине медной, в пыли, под неверной рукой всё рассыпается и обращается прахом. Мифов, преданий сильнее могучая жизнь, свежей травой прорастает в развалинах лжи, мир изменяя, и мы цепенеем от страха.

Надо принять изменения, жить, наблюдать и, принимая Небес сокрушительный дар, стать хрупкой частью текущего вечно потока — полным любви, полным веры, надежд и тревог — собственной жизни, что мчит бесконечный поток, — мифов бессмертным героем, звездой без порока

Возможно всё (Сян-гун)

Я с колесницы у реки сойду, в тени деревьев у воды присяду. И вековечный дуб, свидетель дум, согласно в ветром закивает рядом.

Да, слабость вырастает из костей, мое наследье — скорбное бессилье. Там, в глубине, в гнетущей темноте, на самом дне, в густом и вязком иле пускают корни робость и тоска. И дерево у берега ветшает, в земной утробе, в ворохе песка гниет и тлеет веточка живая, отросток гибкий, что метнулся вбок, но в стороне от древа не прижился. Его съедает огненный песок, земля его вытягивает силы. Но можно ль переплавить кости так, чтоб ожил ствол, чтоб листья задрожали? Чтобы душа могла нефритом стать и золотом возвышенной печали?

«Возможно всё, мой добрый господин», — ты улыбнешься, чай мне подавая. И сквозь листву на небо поглядишь, и вмиг прольётся чаша голубая.

Зажги светильник (Цзи У, Сян-гун)

Тревога сумерек сгущается вокруг. Мой преданный слуга, мой верный друг, заправь светильник конопляным маслом, подай халат, что травами расшит, в жаровне медной угли вороши и говори о чем-нибудь прекрасном.

О том, что первая луна личунь, студеная вода, лишает чувств, подносит в чаше из зеленой глины сок первых трав, созвездий колкий лед. Восточный ветер бьется у ворот, примчавшийся из стороны пустынной.

А сумерек тревога холодит, ростки пускает вглубь в моей груди и ледяными ягодами зреет. Зажги светильник, пусть горячий свет играет в синих листьях и траве, и в комнате становится теплее. Сквозь ночи шелк, сквозь ветра водопад проступит контур — персиковый сад в сиянии весеннего цветенья. Он лепестки просыплет через край, но ты цветов волшебных не сметай, нет, подожди и насладиться дай реальности и сна переплетеньем.

Сон (Сян-гун )

Последнее слово сказал мне мой названый брат:

«Уйди».

Уходи, не мешай же ему умирать.

Но я все стоял и стоял у его постели. Просто стоял, стиснув пальцами край рукава. Пил, обжигаясь, отчаянья горький отвар, ждал, может быть, чтоб с небес журавли прилетели,

Чтоб с благовещих спустились они облаков и подхватили его, унесли бы легко к дивным бессмертным обителям, к чистому свету...

Сумрак сгущался, в Цюйво вызревал снегопад, но тишина набухала, дышал еще брат. Просьба «уйди» тонкой нитью рвалась без ответа.

Надо уйти, чтобы выполнить волю твою. Что же я врос в этот пол, почему я стою? Надо уйти и пустить в эти комнаты радость. Дать опуститься на землю цветным облакам — я их увижу снаружи сквозь прорези рам, и журавлей золотых непременно увижу из сада...

Я ухожу в мокрый ветер и в снежную мглу, но на мгновенье сквозь мрак пробивается луч — благословенье, последнее слово, награда.

Милый друг (Сян-гун/ Цзин Гуй)

Мой милый друг, к чему игра очей, осенних вод светлее и нежней: не нам течению сопротивляться. Мы рыбки-тяо, бабочки из снов, нам лишь резвиться и плясать дано, не слыша гула, скрежета и лязга цепей, что натянули времена, и горечь бытия нам не видна за опадающими лепестками. Нам остается только наблюдать, сквозь сон, сквозь шелк смотреть куда-то вдаль, в туман, что расстилается пред нами. Я глажу струны, ты целуешь шэн, и музыка встревожена в душе, как лепестки, кружащиеся в чаше, дыханьем потревожены твоим. И вечер тих, и мы с тобой молчим, а за пределом тишины так страшно…

Ожидая рассвет (Сян-гун)

Холод уходит, сменяясь весенним теплом. Разве не этого в зимнем отчаянье ждем? Но отчего же печаль никуда не уходит? Дождь в узких листьях бамбука, в траве, тростнике, ходит один по дорогам, по темной реке, ищет в тумане обрывки старинных мелодий. Сердце в тоске, или камень его холодит, лед синеватый, не тает прекрасный нефрит, полная льда тонко треснула нежная чаша. Гладкими перьями мягко блеснуло крыло, кто ты, мой друг, приносящий с собою тепло и открывающий земли, в которых не страшно? Тихо входящий в тревожный, изорванный сон — шелест дождя, голос ветра, искрящийся сок персика, солнечный запах коры разогретой там, где за радужным входом не смотрят назад, где от забот отдыхает мой названый брат в чистых прохладных потоках янтарного света.

Ночь отступает и гаснут прозрачные сны, их увлекает в течение лодка луны, день восстает из иллюзий, холодный и трудный. Медленный лещ — ярко-красные перья хвоста еле шевелятся, так он, несчастный, устал биться и биться с тоскою своей беспробудной.

Влагу весны иссушает большая жара. Кто ты, привратник, стоящий у яшмовых врат? Сколько до входа в твой сад мне пройти остается? Вьется дорога, река, ветряная печаль. В лаковой чашке-эрбэй ты протянешь мне чай, точно волшебной воды дашь испить у колодца.

Осень серебряным инеем звезд зазвенит, нижутся бисером, жемчугом мелкие дни, я тебе верю и следую вновь за тобою. Легче идти? То дорога пошла под уклон иль из садов Си-ванму дал отведать мне плод? Я ухвачусь за твое золотое крыло, выйду в сияющий сад из остывших покоев.

Тайный конец мой, твой черный загадочный ход, что непременно к рассвету меня приведет, если его для меня ты однажды откроешь.

Дворец (Сян-гун)

Цзи У (Сян-гун)

Государь построил дворец Чу-гун. Му-шу сказал: «В «Да ши» говорится: «То, чего желает народ, Небо непременно исполняет». Государь желает [царство] Чу, поэтому и построил его дворец. Если он вновь не отправится в Чу, то непременно умрёт в этом дворце».

В шестую луну, в день синь-сы, гун скончался во дворце Чу-гун.

Цзочжуань

Моей печали тонкая резьба и лак цветной на балках и стропилах, и черепицы розовой настилы, древесной пыли привкус на губах — между мирами теневой проход и встреч таинственных дворец запретный: в провалах темноты и нитях света движенье незаметное вперед.

Ступени на утоптанной земле, и жжет ступни нагретая терраса. Нам в этот мир дано войти не сразу, но шаг за шагом по теченью лет.

А я построил для себя врата и создал пограничную заставу. За ними — вечность, яшмовая заводь, и лодочка привязана в кустах. Склонилась ива, сторожит причал. Ступлю, слега качнусь на шатком днище. Пусть больше никогда меня не ищут — я оставляю позади печаль резных стропил, узорчатых столбов и горький аромат полынной гари. И больше я не буду государем — почтительным хранителем гробов. Пусть мне неясен долгий путь речной, но тяжелей, чем страх, чужая слава. Дворец — моя причуда и забава — сомкнет ворота за моей

Долгая зима (Цзин Гуй)

Девятый месяц: иней на траве,

с утра луна — разбитая ракушка —

лежит на дне, прозрачная на свет.

Я буду ветра колокольчик слушать,

безмолвно отзовусь ему в ответ.

Весь мир поет, но траур у людей

звучит унылым ритуальным плачем —

и я других теперь не знаю дел,

мой мертвый муж, мой повзрослевший мальчик,

ушедший за отцом в иной предел…

Негреющее солнце в вышине —

и мой челнок скользит туда — обратно,

по нитям пробегая многократно

вперед-назад — и завершенья нет

у полотна, соткавшегося в снег.

Десятый месяц, узкий глаз луны

глядит сквозь прорез на небесном шелке

и ночью льдом в мои заходит сны,

хрустальный взор, как бесконечность долгий,

как сумерки рассветные уныл.

И я встаю, и мнется синева,

но света дня ни капли не боится.

И стынет одинокая кровать…

Летят по чашке лаковые птицы:

пора вино для жертвы наливать.

Смотри, мой друг, сушеная хурма:

была горька, засохла — стала сладкой.

Так станет сладкой горькая утрата?

Кто я отныне? Не жена, не мать.

Лишь тень того, чем я была когда-то, —

тень на снегу.

И так долга зима…