ПИТЕР ЛЕПИТЬ?

Не львиное

Прощай,

кто ты не знаю — опусти —

слабеет цепь,

как будто птица рвётся из груди,

а ей бы петь…

Не спрашивай меня, кто есть, кто был

я — Бог и Бес,

дыханье растревоженной судьбы,

полёт с небес…

И ночь бела, и призрачен уют,

открыт балкон,

львы на цепях, бледнея, стерегут

твой вечный сон…

Балтийский ветер, блеклая луна

последний вздох…

Два шага из погасшего окна

до облаков …

Карга

Подожди уходить, не спеши рьяно:

карнавал впереди — надевай маски…

Можешь Еву слепить из ребра?

Рано,

потому, что не Бог, лишь гончар–мастер…

Что не глины комок — целый сонм гарпий,

в лучшем случае ведьм, потаскух ночи….

Можешь Еву слепить из ребра?

Рано,

то ли рёбра не те, то ли дух волчий.

Мелкий дождик косит… За косой — небо,

Не сойдётся с кредитом чужой дебет,

тот, кто в прошлом лепил из ребра Еву,

и такую каргу, как она, слепит…

Повраждуем ещё, да не быть гневу,

гробовою доскою скрепи трепет…

Даже если не выйдет твоя Ева,

обращайся к Нему,

Он еще слепит….

Папа карлов

На холсте очаг старинный,

дверь открыл и был таков…

Как живется, Буратино,

в славном мире дураков?

По летам ли лик у чурки

на закате прежних дней?

В академии придурков

ждут балбесов помудрей…

Как же вырваться из плена,

деревянный гражданин?

С огнеметною системой —

«Буратино–ТОС-1»!

Артемон, Пьеро, Мальвина

ходят с внуками в кина…

Папа карлов с гривой львиной

в вечных поисках бревна…

Дуримары (из-под лавки)

возмущают белый свет:

их лечебные пиявки

предлагает интернет…

Пруд зарос… Просрали ключик

(по колено глубина)…

Что Тортилла?

Как огурчик!

Достает тротил со дна…

Зная бизнеса секреты

и прищурив хитрый глаз,

в театре драмы и балета

«меерхольдит» Карабас...

Друг сверчок куда-то згинул

и в Шушары хода нет…

Дремлет старый Буратино…

— Напили поленьев, дед…

Вот бы встретить

Вот бы встретить старость в добротном кресле,

не тревожась мыслью, что будет если,

в одинокий вечер не станет друга,

и страны советов с названьем Google...

Соловей откормлен в древесной чаще,

он не зря трудился, как настоящий,

заливаясь песней… Пропало лето —

в проходящий поезд полно билетов...

Нас учили книги, вожди, эпоха:

завтра будет лучше, не всё так плохо...

Пирожков пожарим на старом масле,

мы по жизни — деды, но ходим в ясли...

В лучший мир несёмся шестёркой цугом,

согрешивший сам да отыщет угол...

Где просрали душу, копаясь в теле?

И не стали лучше...

А так хотели...

Би моль

Питерский дворик... Загадочность

блеклой звезды одичалой.

В нашей истории сказочной

нет ни конца, ни начала:

не улетала бы, бабочка,

мрачную старость тревожа,

а трепетала под лампочкой,

зная — так проще. И всё же

вместе с потухшими чувствами

мыслей вчерашних не скрою —

быть нелегко Заратустрою,

рядом с орлом и змеёю...

Не истлевала бы молодость,

не остужала бы зрелость,

вспомнилось, что не исполнилось,

а загореться — хотелось...

Стынут, не гнутся конечности,

в зябких январских пространствах,

а до тебя, — как до вечности —

не долететь, не добраться

в неограниченность строчками.

В непостижимость врастая,

мАнит обоев с цветочками

ложная даль голубая.

Не потерять бы сознание,

не насладиться бы болью...

Не размещайте страдания

между лавандой и молью.

Вызов

Мысли мои однодневки—

вас не додумать,

женщин обманутых взгляды

слаще пилюли…

Если б Дантесом стал Пушкин?

Плюнул бы в дуло —

проще прикончить слюною,

нежели пулей.

Страшной трагедии хватит

наполовину,

жизнь обрывая на взлете

фразой паскудной,

если палить — только в память,

где ты,Мартынов?

Метишь в поэты? А толку?

Пошло и нудно!

С малым творцом дело проще:

врезать по роже,

средних — молчаньем, в гигантов

(вовсе не жалко:

взрослые дети, все ищут,

бесят, тревожат)

целься чем хочешь, а можно

даже из палки…

Клином по клину — и в лету,

нету минутки

на пересуды с костлявой,

Господи, Боже,

кто там на небе? Поэты?

Полноте — утки,

к счастью лицензии нет,

и охотников тоже …

В стране

Грядущее крадется по пятам,

но явно приближается не к нам,

и не дает ни часу, ни поблажки:

пустой король вещает по бумажке,

что нечет — чет, а чет сегодня — нечет,

при этом врет, и счастливо лепечет…

Мы верим слухам… Бедные тупицы:

наколотывсе слухи (по крупице)

на прошлое…

Тузы икороли

гордятся, что кого-то обнесли…

Все те же лужи грязи в подворотне,

и зелье лжи страшней и приворотней,

не для любви (как тяжек этот крест),

для тех, кто не работает, а ест…

Мы в страхе бьемся головою в стену

(предчувствуя вселенскую измену) -

дырявая…

Как дырки в решете

(разбитым носом хлюпая) — мы те…

Я пропускаю страшную Алису

в страну чудес, где властвуют кулисы,

в театр драмы главного лица,

которому подвластны даже вздохи,

мы снова на обочине дороги,

ведущей от казармы до конца…

В стране сильны чеширские коты,

усмешкойвозвещающие: ты!

все время лезешь в чье-то зазеркалье,

чем социальней, тем страшней…

Каналья!

Грядущее крадется по пятам

мужчинам говоря: pardon, madame…

И гонит нас, больших и малышей

взашей!

Дюймовочка

Пускай твердят:

— Иных уж нет…

Иных уж нет… А мы — всё вместе,

что остаётся? Те же песни,

которым больше зим, чем лет…

Надежду тайную лилею

услышать зовы Лорелеи,

ей всё равно, кто будет с нею…

Подслеповатый старый крот,

с пустой бравадой Джонни Деппа,

к столу подаст овёс и репу…

Его осанка так нелепа —

добряк, но форменный урод…

Её трюмо? В пыли заколки,

остались только кривотолки:

коварность глаз, нервозность чёлки…

Я не должник и не истец,

чуть больше дюйма — невеличка,

а голос, — трели певчей птички,

вразлёт торчащие косички

(смотрел бы под ноги, слепец),

Губам всевидящей горгульи

всё пофиг — водки ли лазури,

По мне — ядро, ну ладно, — пулю,

чтоб застрелиться кое-как…

Пусть будет мир ещё спектральней,

а из окошка старой спальни

всё также виден умывальник,

и между соснами гамак…

Из тени в тень перелетая,

возникнет новый день… Кто знает

каким он будет? Приседаю,

безжалостно качаю пресс…

Пусть места не нашлось под солнцем:

на мой коттеджик (в три оконца)

есть притязанья (не японцев)

— кто не работает, тот ест!

Спастись? Корявою заплатой

до облаков докину вату,

чуть больше дюйма — не утрата,

а без неё — невмоготу…

Какая будущность? Помеха!

Уехать или не уехать,

пиджак, лоснящийся в прорехах,

оставив толстому кроту?

Непредсказуемость игрушек:

чем меньше рост — тем глубже в душу…

Мало ли что случится

Мало ли что случится, не исчезай до срока:

молния постучится в черную гладь окна,

мавры уедут к морю, передохнув в Марокко,

ляжет на спящий город мертвая тишина…

В Летнем саду Эвтерпу ночью разденет ветер,

в горечи расставаний нету ничьей вины,

помню твое дыханье, сколько живу на свете,

верю, что ты на небе сладкие видишь сны.

Мало ли что случится, не оцифруешь даже,

мы на земле расставшись, встретимся вновь и вновь,

словно атланты встанем в портике Эрмитажа,

чтобы держать на пальцах нашу с тобой любовь…

В клетке моей каморки тягостно и тревожно,

будь неизменно рядом, не зажигай огня…

Старому Буратино было бы не возможно

жить, если б там, на небе, ты не ждала меня …

По Станиславскому

Не верить — трудная работа: толпе, вопящей — Бог подаст, правителям и доброхотам, актерам с рыбьим цветом глаз, сетям, торгующим сетями… Им — все равно, что будет с нами, нас мало, лживых — легион! Пшли вон!

Свобода — вечная кокетка, не отдается за монетку, сглотни слюну — приткнись к банкирам, сосущим свой крутой процент, политика — удел сатиров — дудеть в свирель по делу мира, за голоса и дивиденд! В момент…

Виват суфлеру Спасской башни! Его слова — как день вчерашний… Бегут века, ползут часы из пограничности рассудка: — Что Станиславский? — Верит? — Т-с-с-сы… А вера выглядела жутко! Слепой добряк, где Вы теперь? Не верь…

Не летнее

Не раствориться в сумраке зимы: на Невке — дождь (в аэропортах — мы), который обесценил наш рассудок (по образу летящих к югу уток).

Синоптики меняют календарь вмиг перепутав август и январь, и души, и движенья наши — ложны (а улетать надолго — невозможно)..

Мы поддержали зиму, но не смерть, твердя поэту: умирать не сметь… И не признали этот — лучшим днем (а как снежинки растворились в нем).

Но для кого-то стал последним день, когда он выл от боли и от слухов; и до смерти боялся медсестер (себе внушив, обманет, он хитер).

А Питер был, по-прежнему, суров: Раскольникова мучили старухи, что вы хотели? Хорошо не мухи (в компании клещей и комаров).

На опустевшей площади рассудка молчание повисло злою шуткой, и тело восставало из оков (чтоб пожалеть невинных дураков).

По Невскому прошли всего две пары на проведенный в панике парад… И, показалось, ехали гусары (как ровно двести лет тому назад).

И я услышу тишину

И я услышу тишину (здесь даже птицам не поется), испив из ветхого колодца продолговатую луну...

Пускай смежаются глаза, подворьем звуки не пропляшут, с ночных небес не скинет тяжесть не налетевшая гроза...

Не скрипнет дверь в полночный час, и думой тягостной проляжет тень одиночества, в нем даже не будет никого из нас...

В гостях у зыбкой тишины, в преддверье вечного покоя, отпустишь, память? Бог с тобою, надеждой не встревожу сны.

Пусть я один, и ты одна на мною созданной планете… Прекрасен мир, пока на свете есть эта ночь и тишина.

Никак

Ты лучевой ожог — не остановишь боль,

мой затяжной прыжок, выпитый алкоголь,

рушатся города, странствуют корабли,

мне без тебя нельзя, даже на край земли,

что от любви — зола, угли в печи пустой,

мне без тебя нельзя, хочешь повыть — повой,

знаю приворожишь — только не в этом суть,

Богом прошу, малыш, вечно со мною будь…

Призрак из бытия, словно недобрый знак…

Мне без тебя — нельзя, рядом с тобой — никак…

Оставляю тире

Время года — зима, на висках — серебром иней...

О любви – ни полслова, потрачено и забыто...

Выхожу из окна в глубину твоих глаз синих,

а недолгому счастью — приятного аппетита...

Истончились нервишки, не станут крылом плечи,

подсчитаю морщинки на старом чужом теле...

В лепрозорий души заходить с каждым днем легче,

с бестолковым плакатом гордыни: «Ну что, съели?»

Затянуть бы лихую — не радует, не допито,

вспоминая о той (в бликах солнца и конопатой)...

На покрытых помётом и скорбью могильных плитах

оставляю тире. Между первой – последней датой...

Параллельное

В параллельных мирах мы летим - горделивые птицы,

в параллельных мирах, где не встретиться и не проститься,

в параллельных мирах, постигая вселенский простор…

Параллельность миров разделяют заборы и стены:

/сохранив свое «Я» – мы возводим преграды из тлена/,

ни звонка, ни письма, ни привета, ни взгляда в упор…

Нам дороже Евклид, но правы Лобачевский и Риман,

наше первое: «Ма!» от прощального неотличимо,

мы не ценим счастливых мгновений до крайней поры…

Параллельны миры… Мы как линии в них одиноки,

не транжирьте любовь: быстротечны улыбки и вздохи,

и, пожалуйста, будьте добры, берегите миры!

Спальные районы

На донышке не выпитого дня

в бутылке есть немного… Для меня…

Плесни-ка грусти — посидим немножко —

на посошок, и дальнюю дорожку…

Панамки лампы смутные черты

пробьются сквозь препоны темноты…

Луной сверкнут оконные квадраты,

ни я, ни ты — ни в чем не виноваты,

здесь каждый — Гамлет — пить или не пить, —

хоть к Йорику, а с кем поговорить?

Опять глотнув, начнем пенять соседу

продолжить бесконечную беседу

о том, о сем, что жизнь — не для забавы,

мы все в шинелях Гоголя – и право,

осенних дней дождливее резоны…

Светает… Питер… Спальные районы…

Памяти Вертинского

Отточен каждый жест

и чуть надтреснут голос,

в петлице фрака снег

китайских хризантем...

А Ваш далекий взгляд

так бесконечно молод,

певец святой любви,

прекрасен Ваш Эдем.

Ушедших лет не жаль,

пусть у висков метели,

не стоит ни гроша

словесная дуэль...

Кому "сушить хрусталь"?

Ведь шпаги заржавели,

И умерла душа,

Ma chere, mademoiselle...

У церкви des Bois,

заплачут по старинке,

последнее прости,

далекая страна.

На Ваши, милый друг,

негромкие поминки,

корнеты всех времен

наденут ордена.

Увы, Ваш Божий дар

затопчут эскадроны,

меняя баш на баш

Отчизну, имена...

Любовь не отменить,

сто крат поправ законы,

Вертинский, выход Ваш,

держитесь, старина.

Знаешь, в Питере снег

Знаешь, в Питере снег...

Это необъяснимо,

ты умчалась, Бог весть,

к благодатным морям,

столь поспешный отъезд

спутал весны и зимы:

слишком холодно здесь,

слишком сладостно там.

Знаешь, в Питере снег,

а к приезду растает...

Он такой чистоты,

но прозрачен и бел...

Майский снег, майский снег,

это редко бывает:

ты еще не страдал,

ты еще не болел...

Знаешь, в Питере снег,

не привычно для мая,

он стучится в окно

на седьмом этаже.

Я еще попою,

может быть, полетаю,

только ты в этот мир

возвращайся уже...

Ты загадала дождь

Мы никогда не станем ближе... Под мой опустошенный взгляд ты загадала дождь в Париже, как тридцать лет тому назад...

Он все стучал по старой крыше, ночные мысли теребя... Пока живой, еще услышу я в наваждении тебя...

Приму твой вздох, и бархат кожи, волос волнистых силуэт... К несчастью ты куда моложе, чем та... Всего на тридцать лет ...

И мы не ближе, ни на йоту... Под рев моторов у земли с гусарской смелостью пилоты посадят самолет в Орли!

Не улетать, не возвращаться, не верить в колдовство примет, пусть дождь дочитывает стансы, той девочке, которой нет...

Я не дождусь твоей улыбки, с прищуром хитроватых глаз... В Париже дождь, и счастье зыбко, и ты еще не родилась...

Джаzzz

Губы твои горячие льются потоком нот, под раскладушкой прячутся и тишина, и кот… Ветер колышет жалюзи, между полосок свет, сколько у джаза джалости — жалости сколько лет?

В синем портовом городе красный портвейн — закат… Томный галоп синкопами клавиши дребезжат… Трубы сопят загадочно: фа или фа диез? Долго звучит мелодия, буду с тобой и без…

Может быть там, за стеклами рыщет подружка зга, не уходи, пожалуйста, вторит моя тоска… Счастью довольно малости — не исчезай в окне… В джаzzzе так много жалости, как и тебя во мне…

Стать бы летящим ветром

Стать бы летящим ветром,

Сильным, как великан,

Чтобы гонять по свету

Мыслями облака,

Чтоб устремлять по морю

Белые корабли...

На золотом просторе

Вспенивать ковыли…

Чтобы обрывки писем

Мчать сквозь тревоги дни,

В печке пустого дома

Искрой разжечь огни…

Крылья старинных мельниц

Сильной рукой вращать…

Знать, что кому-то нужен,

И оттого летать…

Чтоб не тревожить мертвых,

Не досаждать живым…

Не заметать погостов,

Вихрями снежных зим…

Птицей парить по свету,

Не нанося обид…

***********************

Стать бы крылатым ветром,

Тем, что утих и спит…

Октябрист

Преодолев CОVID-ные сомненья, октябрь жив и жаждет наступленья … Напрасно я грущу по октябрю, и вою псом, зализывая раны, еще вдали февральские бураны, и /странно/ по утрам волнуют дамы, которых нескончаемо люблю…

Фантазии, промолвите, мой друг, погладь сорочку, выключи утюг, где в капельках дождя /кривом стекле/ твое лицо знакомое живое? Двусмысленно шепнув, побудь со мною, уйдешь, а я остаток сил удвою, /не осень – просто ведьма на метле/…

Когда вокруг ветра, дожди и слякоть, поверь в любовь! И перестанем плакать, /из памяти уходят имена/,

плеснув в бокал янтарного вина,

пусть жизнь к закату /все как будто ясно/, но осень восхитительно прекрасна, а за зимою – новая весна…

По ссылкам

Почтою электронною к нам залетают письма — не открывай вложения, не растекайся мыслью… Новости опрометчивой не отдавайся пылко, с делом или от нечего — не заходи по ссылкам…

Не потакай ничтожеству, не искушай гадалок, путь от горшка до комнаты, как на Голгофу, – жалок… Сколько великих сломлено — будет еще немало — ссылками с возвращением к памяти коммуналок…

Стать пескарем с премудростью — верхний предел задачи, не обольщайся глупостью, а поступи иначе, если рука с синицею ждет золотую рыбку: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…»

Жизнь Винни-Пуха — праведна, пусть в голове опилки… Тезис в святом писании — не открывайте ссылки!

Паровозное

У Садовой в чебуречной легкомысленные речи постоянных постояльцев - круглых рыцарей стола… Политеховским студентам не хватало конкурентов, поднимая к небу пальцы, вспоминали: был - была…

Новый жаркий полдень лечит, нам сегодня выпить легче, поболтав о рок-н-ролле, потрындев о том, о сем… Пусть студенты постарели, и на попу ровно сели, запилили киноленту - виноват старик Басё…

Пили-ели, спали сладко, вроде было все в порядке, еле пили, жили-были, если что, нам по пути… Паровоз пускал барашки у виниловой Апрашки, разбавляя Чебурашку, легковесной группой Sweet….

Как заметил Ося Уткин с паровозною побудкой уезжай куда не надо: "как я рада, как я рад"… Мы же помним, это было: запивали пепси шилом, вот и нету Ленинграда, вместе с группой Ленинград…

Но стрелой промчались годы, в экономике невзгоды, где-то был глоток свободы? Не смогла, так не смогла… Наш чудак в большой фуражке паровозу дал отмашку, и флажком пришпорил время: Бу-дем! Бы-ли, был, бы-ла… Бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла……

Качели

Скрип качелей: — Не мы, не мы…

В опустевшем саду заброшенном…

Так натужно: — Всего хорошего!

Расставание до весны…

Через лужиц зеркальный наст,

звук шагов возвращает в прошлое…

На прощанье: — Всего хорошего!

Ясно слышится: — Бог подаст…

Не ноябрь, а наяд наряд,

с голью — гоголь, скрипит качелями

о любви, в которую верили

в сверх прозрачности ноября…

Сгинь, стыдливая нагота!

Подбираю слова корявые…

А качели губами ржавыми

все скрипели: — Не та, не та…

Ландыш серебристый

Позовите весну!

Только ландышам больше не сбыться…

Можно время купить? Можно запах: тоскливый, не тот…

Поживем, Ленинград,

вспомним светлые женские лица,

и духи со свежинкой, чья нотка из детства плывет…

Кто ее создавал

не поверив приметам столицы,

в терпкость «Красной Москвы», в высь бутылочек-башен "Кремля"?

Север тоньше, скромней,

здесь душевней и искренней лица…

Ландыш – мамин цветок, хоть ценой-то всего два рубля…

Поведусь и куплю,

поспешив надышаться упрямо,

сорок лет как с куста, и не будет других сороков….

Серебрятся виски,

как букетик на фото у мамы,

первоцветом тепла в колокольчиках белых цветов...

Хору дурацкого

Хорошо попеть хоровые песни, Хоровые песни поются вместе… Только в хоре каждый найдет призванье - Здесь важнее спеться, а не названье…

Мы простые люди, душа народа, Мы болезнь любую прогоним йодом, Хороша свобода для тех, кто ищет… Нас сейчас десятки, а завтра — тыщи…

Мы сегодня старше, но не мудрее, Наш костюм поношен, пальто не греет, Мы на сером волке в леса не скачем, От веселой песни подолгу плачем…

Если нету денег — споем задаром… Мы ковчег построим с винтом и паром, Поплывем за море, где Мона Лиза, Соловьям российским не надо визы…

Нам уже не нужно скакать в скакалки, Дирижер нас лечит дурацкой палкой, А поскольку это весьма не скоро, Вот и тянем песню Дурацким хором…

Невское

почем времен связующая нить,

что так тонка, а всё-таки не рвется?

грядет апрель, и Питер греет солнце,

и ангелу над городом парить…

расстроенный весною лед хренов,

хрустит как чипс — хвала непрочной жиже,

а злобные ливонцы даже ближе,

чем в сумраке тринадцатых веков…

пусть редкий зритель, не сомкнувший ряд,

забудет драму озера Чудского...

вдруг рыцари в заржавленных оковах

от нас живых потребуют доплат?

суровый край горнил не только меч,

в почете ковка бодрости, а с плеч

слетание голов… в худой лачуге

куда ценней наличие кольчуги…

представьте, как кровавый супостат

в ваш каплевидный щит ударит, гад,

чуть что, так Александр, ему поклоны

за годы без ордынцев и тевтонов…

рукой подать до неба и печи,

лишь смажем каплей мёда дёгтя бочку,

вдруг Бог услышит, и ссудит отсрочку

(от виселиц куда святей лучи).

но горьким оказался в Городце

медовый пряник: схима и забота,

в народе что? — рыданья до икоты

и скорбные раздумья на лице…

иной апрель, китайская кольчуга,

вопрос не нов, а встанем ли за друга…

что трепетать перед чужой свиньёй,

когда родные ближе? ой-ёй-ёй…

мы снова к Александру — честь, поклон

да здравствует весенний перезвон,

ведь лики на обGooglенном щите – всё те же,

а присмотришься — не те….

Эпитафия шумам

По улице, где были мы немы, с печальным вздохом странствуют шумы: стенания машин из шипа шин, да дробь дождя с заоблачных вершин…

Но город нам старается помочь: и грохот дня преобразует ночь в шумы галактик и небесных струй, которые стекают по стеклу…

Шумам подвластны сны и облака, в порогах дней бурлящая река, полет шмеля из летнего цветка, и уши, тех, кто слышит их пока…

А если будет тихо, как в раю, я не узнАю улицу свою - вдруг гробовою станет тишина? Ни звука из раскрытого окна….

Поняв все это, убавляю спесь: Хвала шумам! Спасибо, что вы есть!

Крещендо

Новой черной мысли так быстро не победить,

не смахнуть рукою, упавшую косо прядь

сладких снов, придуманных, чтобы еще пожить,

и тебя, мой ангел, напрасно не искушать.

Неказистый нищий квартал, что зажат в окне,

нам глаза мозолит, чтоб точно и в нужный срок

промурлыкать песню, которая снится мне,

с озорным крещендо! Bellissimo, дурачок...

И кругами ада по комнате пробежав,

размотаю память, как старый цветной шпагат,

пустоту измерив, в которой твоя душа,

уверяет Бога, что дьявол не виноват...

Штрихи

штрих за штрихом /и в единую форму слиться/ где этот дом из загадочной скорби лица

пляжа черта /на черта нам тела на пляже/ контур дворцов без привычного эпатажа

бывший тиран /молодым остается смелость/ штрих за штрихом карандашным /не скажешь серость/

грифель молчит /оставляя для мыслей щелку/ цвет глубины /из тональных не выйдет толку/

жизнь начата бесконечности нет предела только черта /как с листа на рельефно белом/

ластик дрожит /старый штрих за штрихом стирая/ вот она жизнь без цветов без конца без края

107

Ликинским автобусом /сто седьмой маршрут/ до свиданья с юностью несколько минут, вот оно Маринкино темное окно, жаль, что годы лучшие кончились давно…

Мальчикам и девочкам было не до сна… Улица зеленая, магазин «Весна»! С бойкою Маринкою целовались тут… Пять минут автобусом /сто седьмой маршрут/.

Зря ищу на глобусе твой забытый след, ликинских автобусов в Петербурге нет…. В повзрослевшем городе все наоборот: сто седьмой /живехонький/ в юность не идет…

Песенка Золушки, не угадавшей с размером

Блеснёт в руке иголочка. Нежданный поворот: задумчивая Золушка себе туфлишки шьёт…

Всю жизнь стирала, гладила, готовила обед, с залётным принцем ладила, глядишь, а жизни — нет …

И сёстры замуж выданы в Монако и Париж, прошедшими обидами таких не удивишь…

Всё в прошлом: туфли-лодочки и песня про жука… Налей полтинник водочки да кружечку пивка….

Промчались годы лучшие — союз ли двух сердец? Теперь бельё (по случаю), и дворник Шарль — подлец!

Туда-сюда по лестнице всё тяжелее путь. О чем грустишь? — Повеситься мечтаю как-нибудь.

Блестит в руке иголочка. Не прибрана кровать, стареющая Золушка шьёт туфельки опять …

На мостике Понте Веккьо

На мостике Понте Веккьо затихнет душа моя: уставшие человеки — Флоренция, ты и я…

По каменным тротуарам, стирая следы подошв, пройдут золотою парой гроза и осенний дождь…

Старинною галереей промчатся мои мечты, с Венерою Боттичелли такою смешной, как ты.

Во встречах и расставаньях вселенская скрыта суть: успеть бы слова признанья на ушко тебе шепнуть...

Не к мостику тихой речки, как тысячу лет назад, озябшие человечки навстречу судьбе спешат…

Мы в золоте магазинном с тобой отразимся… Но, добавишь скупых слезинок к зеленой воде Арно?

Ольгино

Покосились ставенки… Заколочен дом... Здесь, в каморке старенькой, жили вчетвером. Дачная мозаика — керосинок чад, вдоль платформы «Ольгино» поезда стучат...

Пара грядок зелени, медленный ручей, красный куст смородины, кажется ничей... «Не графья», а съемщики: каша да компот, Лето быстрокрылое под гору течет...

Босиком исхожены долгие пути, переулков-улочек нынче не найти... Обмелели заводи, пронеслись года... Со-сен-ки, ко-ле-си-ки: мчатся поезда...

Троллейбус

Боже, куда запоздалый троллейбус

мчится?

Мелочь в кармане… Похожи на ребус

лица..

Бледная немощь дворовых колодцев

или

шпили, как иглы (да/нет/уколоться),

были…

В грязных разводах оконных проемов

тучи,

липкий туман, говорящий, а дома —

лучше…

Гоголь в шинели под аркою — скука,

зритель…

Хлюпик в очках и поношенных брюках —

Питер…

Стоит добавить в продвинутый смузи

вопли,

(не романтично, слеза без иллюзий —

сопли).

Хлебною коркой прикрыты стаканы

в вечность,

встреча с тоской одинокой и пьяной,

лечит…

Город как город… И многие лица

— лица!

Только троллейбус куда-то все мчится,

мчится….

Семь бессмертных грехов

Зависть

Зависть змеёй заползает в души: не пророни ни кивка, ни звука… Точит внутри: не смотри, не слушай… Как бы не так… Невозможно, сука …

Зависть собака — грызет как мысли: мнилось пучком — опустились плечи, все, кто гнобил — испарились, скисли, лайк или гав —пофигизм из желчи…

Зависть — паук, распускает слухи… Денег, машин, барахла и тряпок — выше домов не летают мухи, не засидят /или кот наплакал/…

Зависть, умри! Наверху не тесно, выше всегда синева и птицы, /Бог рассудил — по таланту место/ в небе, которое только снится…

Скупость

Тряситесь, господа, над златом! Для примера из старомодных — фарс — комедия Мольера! Здесь скупость — школа лжи, закручена интрига, Миляга Гарпагон — законченный сквалыга… Отменный скупердяй, каких сейчас не мало, Ну, слава Богу, есть в отечестве аналог: В потертом сюртуке, подобие старушки - И ваш, и мой сосед — типичный скряга — Плюшкин… Одежда из прорех, обглоданные кости, не осуждайте /грех/, за черепки и гвозди… Напрасная тщета, легенда, небылица…. А если нищета? Все может пригодиться!

Гнев

Котенку не достались: поступь льва, огромная с усами голова, треть тонны веса и больш-о-о-о-ой прыжок… Все есть, но меньше, берегись, дружок…

Котенок в гневе! Тот же силуэт, да жаль когтей, клыков и рыка нет… НапИсать в тапки… И всего делов… Мораль понятна… Не гневи котов….

Чревоугодие

Недавно понял (сон или не сон?) обжорства грех в России истреблен… Остались правда, мелких шесть грешков: для похотливых, жадных, гордецов, скупцов, лентяев, гневных повод есть грешить по - новой… Только не поесть… Не потому, что лучше стали жить, а потому, что много не купить, раз цены на продукты бьют рекорд, мы всё стройнее, обожаем спорт… Обжорам несказанно повезло, их время незаметно истекло… Завидуйте, скупитесь… Только как грешить? Грешите натощак… И, кстати, быть моделями XL престижно, но такая канитель…

Лень

Я просыпаюсь еле-еле, а Лень уже в моей постели, с утра, в обед, в теченье дня она преследует меня, а вечером /ни дать ни взять/ твердит одно — давай в кровать… Хотите, эту госпожу вам безвозмездно одолжу? Я оскорблял ее и гнал, корил, не слушал, презирал, и Лень /капризна, как жена, что на меня обижена/, сложила вещи и ушла… И тут же потекли дела, без Лени их невпроворот! Иди, работай, идиот! Я передумал, Лень - люблю! И сплю, и сплю, и сплю, и сплю…

Похоть

А в целом все не так уж плохо, пока жива красотка Похоть… Но хоть немножко, хоть чуть-чуть, хоть иногда кому-то вдуть… Чем успокоить плоть и нервы? — Ты не последний, и не первый - шептала в ушко Похоть… Хоть не можешь разум? Пробуй плоть… Желание земных утех - не грех… /А может все же грех?/ А кто вдувает и кому? Известно Богу одному… Такая странная страна… Ну, на…

Гордыня

Тщета и гордыня, ваш замкнутый круг все теснее: посланец небес, властелин, пожиратель пигмеев, король, повелитель умов, император без трона…. Кумиры толпы примеряют венцы и короны!

Какие банальные, скучные, лживые лица... Хоть пару минут, хоть мгновенье, собой насладиться… Вкусить и забыться, вселенскую славу стяжая, Ну, вот она жизнь, о которой пеклись и мечтали…

Такие же бренные… Выше природы законы, чем челядь, которая жаждет объедков у трона… За пару хлопков под жужжанье проснувшейся мухи, уходят не боги, слепцы — старички и старухи…

Вафли

В магазине вафли Фабрики «Спартак» Кажется, все те же, Вроде бы все так….

К банке со сгущенкой Тянется рука, Гвоздиком две дырки — вот и нет пайка….

За игрой в «зарницу» Поредел отряд «синих» или «красных» Маленьких солдат…

Из всего отряда Тех далеких лет, Уцелело двое, Я и мой сосед…

Не свистят снаряды, Нет большой войны: Не живут в России Долго пацаны….

Солнце, лето, флаги… Жалит сердце боль… Пионерский лагерь… Шестьдесят восьмой…

Калинов мост

Декабря декада третья, целый день не рассветёт… Двадцать первое столетье: сильный дождь под Новый год! А стояли бы морозы? Так до косточек продрог… Мы наматываем слезы на асфальтовый каток… Всюду рытвины, ухабы на расхлябанной земле… В телогрейках злятся бабы, как яги на помеле… Под отборный мат прораба клонит в сон — не передать… Не уймутся наши бабы… Бабам — что?

Ни дать — ни взять… Всем родиться Терешковой и летать до самых звезд? Под забытою подковой Пол-Руси — Калинов мост… Пусть асфальт парит немного, хрен ли братцы унывать? В декабре — ништяк дорога… Кабы солнце ... Твою мать...

Бабушкино зеркало

Зеркало высилось /прямо,

как гренадер до парада/…

Зеркало ранено в раму

бомбой /осколком снаряда?/

Не испугалось обстрела,

долгой блокадной бомбежки…

Главное, что уцелело,

лишь помутнело немножко.

В той довоенной квартире

зеркалу не разгуляться:

комната — три на четыре,

и потолок — два пятнадцать…

Зеркало помнило деда,

бабушку, папу и маму,

светлые лики победы

/Бог с ним, что ранено в раму/ …

Мода сменяется модой…

Зеркалу нынче не спится:

в нем отражаются годы

и незнакомые лица…

Галичу

Мы выходим в тираж, грея в памяти славные были,

мы выходим в тираж, как когда-то с тоской выходили

вереницы родных бесконечно любимых поэтов,

оставляя в душе красоту гениальных сюжетов

песен, тех, что не спеть, а кому-то и петь не пристало,

искорежена твердь, что душе девять граммов металла?

Мы как струны гитар, но по новой натянуты нервы…

Нам воздастся и аз… Не последним, но может быть первым?

Мы выходим в тираж, как убого малы наши сроки,

мы выходим в тираж, истончая пространства и строки,

потому что они и просты, и не в меру велики,

в них просвет глубины, улетевшего времени блики…

В них вселенский размах и тоскливая песня до гроба,

погибай, Карфаген, а с коленей поднимемся оба,

пусть рассыпана соль, но пустыня становится садом,

здесь цветы прорастут, потому, что по делу так надо…

Мы выходим в тираж… С потаенной надеждой быть ближе

в песнях, мыслях, стихах… И твоем нереальном Париже…

Дед Зая и Мазаи

Зая, зая, а зая? И вопрос, и ответ… Зайцы ждали Мазая, помоги же нам, дед! Тут все сложно, и просто, наяву, как в бреду, я на Заячий остров по мосточку бреду… Петропавловским шпилем продырявлен рассвет, остров сказки и были, помоги, же нам, дед! В белокаменной… То-то не до зайцев сейчас, там важнее работа, нужен глаз-ватерпас… Зайцы ждали и звали, поделился бы, вот… Из заоблачных далей дед Мазай не плывет…

Зая, зая, а зая… Сник доверчивый зов… Зайцы, нету Мазая, и всего-то делов!

Предестинация

Кинь камнем слово –

расколешь привычный мир…

Начать ли снова,

чем склеить души стекло?

Иссохли слезы,

ты предан, седой кумир,

толпой бездумных,

воистину повезло…

Один и в поле,

как труден твой каждый шаг:

исколот болью,

под стягом дурных вестей…

Вставай, ты - воин,

прорежет твоя душа

стандарт стандартов,

банальность банальностей…

Заряжен злобой

дуплета смертельный залп,

венец терновый

не скинешь на вираже…

Вставай, попробуй,

коль духом не так уж слаб…

Взлети на небо,

тебя не убить уже.

Полюби меня нехорошим

Полюби меня нехорошим,

из морщинок и бороды,

словно дом, что уже заброшен,

как колодец, но без воды,

как костер, что в ночи не греет,

как росток, что давно засох,

полюби меня, как сумеешь...

Как сумеешь, подскажет Бог.

Воскреси меня - стану лучше,

сотвори меня и солги,

как-никак, не простой попутчик,

полюби меня, помоги.

Хоть каким-нибудь... Заклинаю...

Среди будничной маяты,

у хорошего - есть любая,

у плохого - осталась ты...

Спешить?

Куда спешить? Мне долго будут снится:

и белая на теле простыня,

и белый доктор, белая родня,

и белый свет на удивленных лицах,

и белый не задернутый халат,

и в белом сексуальная сестрица,

чьи белые тугие ягодицы

являли снег. Потусторонний взгляд

искал (тщета) на чём остановиться…

И белая бумага на столе,

и белая позёмка в феврале,

и белая пустынная дорога,

ведущая, как показалось, к Богу…

Всё в белом — ни просвета, ни огня…

Но вдруг Господь помиловал меня….

Полярный

Последний вечер в спящем городке, кружочком обозначенном на карте... Что будет сниться мне? Красотка ню? Как собственно и свойственно поэту... Нет... Стылый ветер, что несет газеты и всякую подобную фигню

по улицам, где выжигая спесь мы шли под ручку с мыслями – не здесь, а злобный ветер молча рвал металл, и хлопья снега нам в лицо кидал...

Так пусто в этих микрогородках, что кажется – ты на другой планете, и не понятно, на каком ты свете, и хочется вздохнуть, увы и ах...

Здесь чувства одиноки, даже жутки, как синяки замерзшей проститутки... И нету слов, чтоб прокричать впусти, и крючья-пальцы не согреть в горсти... Озябший мол, потянется, как кот, и ледокол уйдет за горизонт...

Весеннее паническое

Многие лета осталось? Беспечная старость! Всё что могло разболтаться — давно разболталось... Вот и весна, а не спится — ну, как тут не спиться, выйти в окно на балконе бескрылою птицей.

Птицы не люди, и бренностью тешатся фуди, Го к обороне (в том смысле — гражданской не будет), сколько у крошечной жизы осталось сюрпризов? Узи на пузе и изи последних капризов!

Ангелы лупят крылАми в набухшие почки, нега красавиц — не абрис фиговых листочков, сколько соблазнов, не девочки — лживые бл)ди, непостижимы сознанью прокисшего дяди.

Предощущенье последнего взмаха кадилом, кончились: водка, бумага, перо и чернила... Слово-гранату бросаю в коварного фрица, вот и весна... А не спится… Ну, как тут не спиться?

Пляжное

Длинных пляжей выжженная зона, вдалеке рыбацкие огни — до конца купального сезона остаются считанные дни…

Солнечные блики, шуры-муры, у воды покой и тишина, две полусожжённые фигуры слизывает теплая волна,

циклами накатывая: «… нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно…» в домик, возведенный возле дамбы на песке, как в сценке из кино….

Не свободны, не морские птицы улетать в неведомую суть, всё равно придется возвратиться, да и дамбу не перемахнуть…

Словно два кудрявых пеликана закалив в упреках голоса, под волненье моря-океяна на песке разводим словеса…

Вспомним пляжей выжженную зону в окруженье пляшущих огней — до конца купального сезона, как до расставанья, — пара дней….