Писатель и художница

Сделка с ведьмой

Мы с тобой никогда не встретимся,

Два неизменных странника доли,

И однажды средь небес рассеемся,

Такой лишь судьбы мы достойны.

Посвящается некой В. она же М. и Л.

Художница, продавшая душу,

Писатель, что не был любим,

Я знаю, что завет нарушу,

Рассказав вам одну из былин.

Берлина улочки таят,

Запретных тайн забытое сказание,

И много кто будет не рад,

Пред ведьмой оказаться пьяным.

Так был не рад поэт печальный,

Что запивая горечь раны,

Узрел Роксаны изумрудный взор,

И голос, что тревожит недра гор:

"Не повезло тебе, приятель,

Пусть без метлы, а ведьма я,

Одним жестом заколдую,

Забудешь близкие края.

А впрочем, есть одна затея,

Коль согласишься – будешь жить,

Не просьба подлого злодея,

А женщины обычной мысль".

Писатель:

"Я соглашусь, лишь отпусти".

Роксана:

"Одну девицу должен ты спасти.

Она в хмеле от скорбной муки,

Не выдержав года разлуки,

Утратив совесть, честь и нрав,

С женатым завела роман.

Он был красив как снега Альпов,

Высок как сосны здешних мест,

Глаза подобны синей глади,

В которой место чуду есть.

Однако в той душе жила,

Лихая сердцу ворожба,

Он с падшим учинил завет,

Наивным в том спасения нет.

Вместив в слова пригоршню ласки,

На ходу придумав сказки,

Внушил ей: можно заблистать,

Коль душу падшему отдать.

Денёк лишь не успели света силы,

Чтобы свести его в могилу,

А дева та теперь грустна,

В чужих руках её душа.

Придумай, как ей здесь помочь,

Гони сомнений смуту прочь,

Успеешь, скажем, к воскресенью,

Тогда не быть твоему мучению".

"Э...что? Как? Где же? Погоди!",

– кричал поэт в своей груди,

Да только пьяные уста,

Немногословнее стола.

Художница

Исчезла ведьма в лунном свете,

Поэт решил поспать в кювете,

Прошла так ночь, настало утро,

Поэта разбудила коммунальная служба.

Под звуки веников, метелок,

Стряхнув рассвета ранний морок,

Посчитав прошедшее за сон,

Пошёл в пивную за углом.

Налили пенного, хмельного,

Златистого, в ручной бочонок,

И только преподнёс к устам,

Как ведьмы слышен смех в ушах.

И пена в её лик собралась:

"Ты что, дружок, попутал малость?

Сейчас же отыщи её!"

Писатель:

"Да я ж не знаю: где, кого?"

Ведьма:

"Нашла в помощники пьянчугу,

Иди-ка быстро вон отсюда,

Ступай скорей на Ницшештрассе,

Живёт художница в квартире номер 20".

И ведомый незримым батогом,

Скорее шёл поэт в оговоренный дом.

На узкой улочке старинные хибары,

Из кирпича, а всё же малость дряблы,

То из дыры времён Вильгельма,

По-свойски вылезет крысейка,

То голубь залетит в своё гнездо,

Ведь поколениями, на чердаке оно.

Ютились местные в маленьких квартирках,

Пусть мебель современная была в новинку,

Тем сводам, что у основания стояли,

И Рейн Великий столетиями наблюдали.

И вот, нашёл он нужные ворота,

Ступени там, наверх, за поворотом,

Известная от ведьмы дверка,

Вся синяя и в древности отметках.

Поэт хотел уж было постучать,

Но тут робость дала о себе знать,

"Что ей скажу? От кого? Зачем?",

– звучали мысли знакомых всем дилемм.

Отбросив прочь страхи и сомнения,

Занёс он руку, чтобы застучать,

Как вдруг открылась дверь, и дева,

В свой лоб с размаху приняла удар.

Она была не так уж высока,

Кудри каштана касались плечей пиджака,

Чуть видима улыбка спелых губ,

Прекрасна светлой кожей, будто златой дуб.

"Какого Фауста, вы мне так настучали?",

– она изысканно ругалась без опаски,

Писатель:

"Прошу простить меня, искал я с вами встречи",

Художница:

"Безумец вы?",

Писатель:

"Я от Роксаны, ведьмы".

Художница:

"Так это правда, голос мне шептал,

И от верёвки в темный час спасал",

Писатель:

"Всё верно, я..."

Художница: "Не важно,

Мне не нужна услуга грубого мужлана".

Сказав так – прочь спешила удалиться,

Писатель за ней следом, обратившись:

"Послушайте, я вас молю!

Поставил на кон я судьбу свою",

Художница:

"Что до судьбы мне незнакомца?"

Писатель:

"Альберт"

Художница:

"Диана"

Писатель:

"Так уже знакомы".

Вдвоем блуждали к переулку,

Где камень тупика прервал прогулку.

Художница в слезах была: "Послушай,

Сама я дура, мой известен случай".

Писатель ласково, с душою отвечал:

"Поверь, Диана, я не лучше поступал.

Давай, в честь нашего знакомства,

На кофе сходим".

Диана: "Нет, прости, работа.

Но, вечером, я жду тебя у дома".

"У дома прямо?" – парень удивился,

Диана:

"Не заставляй меня подумать, что ошиблась".

К вечеру, с цветами он пришёл,

И в вазе на столе им дом нашёл,

Они общались, мирно пили кофе,

Растрогавшись, Диана перешла на шёпот:

"Я думала, что я ничтожна,

И что души моей судьба,

Всю жизнь влачить неосторожно,

Неловко падая впросак.

И что таланта нет нисколько,

Что я бездарность, что я грязь,

Что я, что я, что я... довольно!

Я – дура, что ещё сказать?".

Альберт ей громко отвечал,

И руку девушки в свои ладони взял:

"Поверь, Диана, каждый ценник,

Побольше на душу примерит,

И когда выпадет момент,

Отдаст её за тридцать монет.

Тебя обманом взяли сло́ва,

И к сожалению, та наука мне не нова,

Я сам крутил другими как хотел,

В конце концов оставшись не удел.

С тобой я грех свой искупаю".

Диана:

"А верно, я тебя не знаю.

С чего довериться решилась?

Быть может, ты, такой же проходимец!".

Ладонь гневно вырывая,

Диана её нежно потирала.

Альберт:

"Я с ведьмой договор скрепил,

Иль помогу тебе иль паду без сил".

Диана:

"Тогда без ласки, просто слушай,

Что знаю я, и как меня спасти.

Тот падший отдал мою душу,

На сохранение, покуда знаю жизнь.

Арендодатель этих комнат,

Мужчина очень вероломный,

И окромя того что дружит с тьмой,

Вдобавок он тюремщик мой.

И шанса не упустит поглумиться,

Уже во снах мне начинает сниться,

И я боюсь, как что прикажет,

А откажусь – души моей не станет.

На шее этот дядька носит крест,

В кресте том ключик есть,

Тот ключик от ларца под половицей,

В которой душа моя томится".

Альберт:

"Откуда это знаешь ты?"

Диана:

"С горничной его подруги мы.

Я без труда в дом попаду,

Вот только ключик как достать не разберу,

Не скажешь, правда ж, к нему лезть на живот"

Альберт:

"А это был бы план"

Диана:

"Ща получишь в лоб".

Альберт:

"Найду ответ как ключик тот достать".

Диана:

"Учти, он мстителен, и рукою может бочки разбивать".

Кейрофф

На том расстались, ночью шёл поэт,

И думал про себя: "Спасенья нет,

И задала ты, ведьма, мне задачку,

Как вепря буйного унять, не схлопотав в придачу".

Только подумал – перед ним,

Платок пурпурный на камнях лежит,

Роксаны голос в теле раздаётся,

И душу так и трогает без спроса:

"Я дам тебе лишь два пера,

Одно – сирина, второе – алконоста,

Одно – содержит жгучий мрак,

Второе – радость, из ушей что льется,

Запомни, кто себя отдаст,

Тот в Раю место обретёт на раз,

А вепрь тот в пивной часто бывает,

В какой – и без меня ты знаешь".

Испужавшись, ввысь прыгнул поэт,

После прилёг спать, упав в родной кювет,

Опять на утро шумные уборки,

Заставили проснуться с ранним Солнцем.

Забрав платочек с перьями чудными,

В пивную за углом писатель ринул,

И точно, как и сказывала ведьма,

В пивной ходил арендодатель Ке́йрофф,

Огромный, круглый, точно пивной бак,

Со складками от жира будто хряк.

Кейрофф имел разные бумаги

На всякий случай, даже две на каждый,

И смерти не боялся мук,

Ведь ей ссылал условленную мзду.

Любил, однако, вкусненько покушать,

Затем хмельным запить и песни слушать,

Вот только скучен смертных говор,

Тому, кому давно за двести сорок.

Он от того придумал себе песню,

Напевал её повсюду, повсеместно,

Вам ниже строчки, от буквы до буквы,

Я предоставил, полные подгнившей сути:

"Пиво – пенное, пиво – сладкое,

Пиво, пиво, пиво, пиво,

Чтобы жизнь была красивой!

Я чревоугодие не жалую,

Я его поедаю по утру,

И алчность рукою схватываю,

Да, я грешник, ну и ну!

А зато в котле всегда горяча водичка,

Ох, и вкусная же вяленая рыбка,

Да, я грешник, ну и ну,

А вы, будто святые? Ну-ну!

Пиво – пенное, пиво – сладкое,

Пиво, пиво, пиво, пиво,

Чтобы жизнь была красивой!

Пусть ломятся бочоночки,

От хмельной заготовочки,

Пусть бродят хмель и квас,

Рад, я буду, пить вас.

Да, я выпил бы и море,

Коль оно бродило тоже,

Небо, горы, окиян,

Если пить – как в последний раз!

Пиво – пенное, пиво – сладкое,

Пиво, пиво, пиво, пиво,

Чтобы жизнь была красивой!".

Кругом хлопали в ладоши,

И работяги и вельможи,

Ведь боялись тех бумаг,

Что хранит в своих складах.

Шумно выдохнув, поэт,

Гулко крикнул: "Эй, певец,

Может, что-то из" Рамштайна",

Или горло не потянет?".

Кейрофф:

"Ты, я вижу, паренёк,

От хмеля попутал слог,

Ничего, сейчас я шею,

Твою, с радостью огрею".

Альберт:

"Подождите, Карабас,

Есть состязание для вас,

Кто из нас будет потешней,

Тот других угостит хмелем,

Да не просто – так что б спились,

И забыли что в Берлине".

Кейрофф:

"А мне нравится затея,

Ставьте мебель – будет сцена".

Верил Кейрофф в свою силу,

И в потешность, и в харизму,

И в подкупленность народа,

Что за деньги сдаст и Бога.

Враз – поставили столы,

Рядом лавки для толпы,

Принимали также ставки,

Кейрофф – 85, Альберт – 15.

Слащаво в реверансе Альберт произнес:

"Я уступлю вельможе первый ход"

Кейрофф:

"Да разве ж я дурак: от форы отказаться?

А впрочем, чую хитрость в этой схватке.

Давай сначала ты – покажешь, что умеешь,

Быть может зря я буду силу мерить".

Альберт:

"Хоть и с хитростью: мне ль с тобой тягаться?"

Кейрофф:

"Давай вещай, пока есть чем, салага".

Забулькотало Кейроффа нутро,

Так он почуял в схватке плутовство.

Однако план немного поменялся,

Недолго Альберт в поклоне сокрушался,

Рукой поддев перо Рай-птицы,

Он гласом заблистал, воркуя небылицу:

"Я помню, как-то раз, сюда пришли два друга,

Один – трезвей стола, другой – вообще пьянчуга,

Один себе заказывал сосиски,

Другой же допивал опосле пива ви́ски.

Пока один девицу звал на танец,

Другой всё также пил, хоть был уж голодранец.

И когда муж очередной красотки,

О стол избил первого в ошмётки,

Его дружище, пьяно так, сказал:

"Вот видишь, друг мой, лучше б выпивал".

Перо златое без звука шуршало,

И смех в толпе скоро поднимало,

Что даже Кейрофф не сдержался,

И хохотал, как будто свиньи в ставнях.

Кейрофф:

"Да, хороша, не слышал я такую прибаутку,

В ней есть хмельная истина, и шутка,

Всё то что любим мы в народе,

Ну, полно смех держать, отвечу вот чем:

К любовнику девица как-то шла,

Надела платье – прямо до бедра,

Казалось бы, так в чём беда?

Любовник был скупей меня.

Сказал: "Зачем тебе такси?

Садись ты на трамвай, потом к дому иди",

Она послушалась, ведь чувства на измене,

А окромя того – сама на марафете.

На каблуках зашла она в трамвай,

И что там было? Не при дамах знай,

Трамвай тот полон был студентов,

Что с пар к общаге ехали, наверно.

Кровь молодая в жилах так играла,

Но нет сидения для прекрасной дамы,

Студент не растерялся, предложил:

"Мне на коленки сядь, поверь, буду учтив".

Она, конечно, было отказалась,

Но как назло, в дороге, каблуки сломались,

Как результат: на всех она сидела,

Любовник – не увидел того тела".

Альберт перо второе потирал,

Он знал, сальные анекдоты здесь – нектар,

А потому зеваки шумно выдыхали,

Точно поведал новость о Рейхстаге.

Кейрофф:

"Да, видно стар я стал для шуток,

Ей, наливай, да так чтоб не проснулись".

Девицы мигом разносили,

Подносы полные от пива,

Вот только мало денег взял с собой игрок,

И попросил записать на его счёт.

Он от налогов сокрывался,

Потому с наличкой только обращался,

Но зная нрав местных пьянчуг,

Хозяин попросил в залог чего-нибудь.

Немного глупо осмотрев всё тело,

Сорвав с себя четвертьметровый крестик,

Домой шатаясь побежал игрок,

Поэт узрел в том выгодный исход.

"Послушай, дай полюбоваться,

Крестом тем, с рук, уж больно он гигантский",

Хозяин:

"Ага, я дам – тебя потом ищи,

Разве что... дашь чего взаймы".

"И что же дать? Я нищий как пьянчуга"

– так думал Альберт, молясь безмолвно чуду,

И точно, в кармане старых джинс,

Платочек шелковый, без перьев, но красив.

Альберт:

"Платочек есть, он дамы высшей лиги,

Меня она ним как-то наградила,

Принюхайся – ещё пахнет шафраном,

А также ладаном, что в спальнях у кроватей".

Хозяин:

"Право дивное, ты чей же фаворит?"

Альберт:

"Той дамы, что в затворниках сидит",

Хозяин:

"Не может быть! Я понял, понял,

Не беспокойся, сей платок я скрою".

Так крест заполучив тихонько ключик вынимал,

А после преспокойно крестик возвращал,

И дальше быстро из пивнухи выбегал,

Дабы себя свободным хмелем не смущать.

Ларец с душами

Альберт звонит не ведая печали:

"Диана, ключ в руках"

Диана:

"Неужто правда?

Прости, сейчас я на работе,

И после прошлого, не выбраться до ночи,

Давай, ты дома всё расскажешь".

Альберт:

"Хорошо, Диана, как прикажешь".

Здесь не лихая сила доли,

А дурость юношеской крови,

Шептала: "Будь ты ей героем,

И награди искомым так покоем".

Решивший подвиг совершить,

Глух к гласу разума, не видит здравый смысл,

Альберт найдя Кейроффа дом,

Ограду перелез тайком.

Широкий двор покрыт газоном,

Дверной фасад крыт позолотой,

Как здесь зайти? Те двери крепче стали,

Но позади окно открытое кто-то оставил.

Внутрь Альберт ловко проникал,

И по паркету тихо так ступал,

Найдя чуть гнутый пол средь сводов зала,

Он понял, там – душа Дианы.

Поддев доску, достав ларец узорный,

Что камнями блистал как чудотворный,

Ключом открыл замок и поднял крышку,

Где на тряпицах половых лежали души нищих.

Сгребя в охапку те огарки сути,

Он выбежал из дома алчной жути,

Не зная, что открыв ларец,

Сорвал печать, что охраняла сейф.

Развязка

Так ведьма получила доступ,

Ко всём бумагам, что хранил негодник,

Однако алчность склонна к размножению,

Роксана заразилась жёлтой смертью.

Возникла перед парнем вся в убранстве,

Как птица перед пиршеством ужасным,

В том переулке только двое оставались,

И между ними судьбы чуждые решались.

Роксаны:

"Отдай мне души, молоде́ц:

Исполнил данный мне завет,

Уж время клонится к закату,

И воскресенье скоро грянет.

А за доставку этих душ,

Исправлю мелкий твой конфуз,

И слава Пушкина нагрянет,

Тому, кто как шутить лишь знает".

Альберт:

"Эти огарки все дрожат,

Тебя бояться как огня,

Я их отдам только владельцам,

А не тебе – прислуге тени".

Роксана:

"Ведь не чужая тебе я,

Невеста, бывшая, твоя",

– сказав то двинула рукой,

И образ перед ним другой.

Альберт:

"Не может быть! Ты мной играла!

И душу злобно выпивала,

Ты монстр, ты вампир ты....как?!?

Как мог так долго жить впотьмах.

Я тебя любил, я тебе писал,

Я тебе все стихи посвящал,

Я готов был душу за тебя отдать,

А оказалось что ты...не хочешь меня знать".

Роксана:

«Тогда, ты мне платочек – поспеши вернуть»

Альберт:

«Его у меня нет»

Роксана: «Так в этом суть,

Тебе лишь два пере дала,

А за платок другая плата».

Альберт:

«Их все равно я не отдам»

Роксана:

«Ох и упертый ты баран!»

Альберт:

«Я не упертый – честь имею,

И совесть не продам злодею».

Роксана:

«Ты честь имеешь? Как же так,

Ведь глаз – известный мне-то враг,

Не раз глазами раздевал,

И в мыслях разных…»

Альберт:

«то пустяк, Лишь дурость юношеской крови,

Азарт и чары…»

Роксана:

«чары? Что ты,

Ты чарами меня ласкал?

И тело страстно лобызал!

Прошу тебя, отдай мне души!!»

Альберт:

«Не соблазнишь отдаться стуже!»

Роксана:

"А между тем, тебя любила,

И душу страстно бередила"

Альберт:

"Ты подарила мне лишь страсть,

Ты грех накинула как снасть....

Нет больше сил, я весь потерян,

Но не отдам я души эти"

"Тогда, тебя я заберу",

– Роксана, кратенько вздохнув,

Собралась умертвить беднягу,

Как слышит крик: "Постой, не надо!".

Вы угадали? Это, верно,

Бежит Диана как пантера,

Ведь не найдя Альберта дома,

Подумала, что дело, видно, плохо.

К тому же вспомнила она,

К петле толкала женщина одна,

Сложив все данные в картину,

Осознала – Роксана здесь повинна.

Диана:

"Меня бери, его не смей ты трогать,

Меня хотела ты давно ведь взять,

Так вот я, пред тобой, бери как хочешь,

Не трогай только душу паренька".

Альберт:

"Диана, нет!"

Диана:

"Я так решила"

Роксана:

"Постойте, дети, что за диво?

Я вас обоих заберу,

Вы оба мне уже вот тут".

Произнесла и закружила,

В пурпурном вихре черной силы,

И двое смирившись со своей судьбой,

Закрыли очи, ожидая впереди покой.

Но что это? Свет Божий небо рассекает,

И ведьму в бездну Ада низвергает.

Там где двое жертвенность несут,

Там тьмы останется лишь хладный труп.

А что художница, писатель?

Забыты в древности сказаний,

А я то знаю, ведь я был,

Одним из тех кто пиво пил.