Песня о разуме: Песня первая

Глава 1

Давным-давно….

Где-то ближе к самому Началу, когда еще не было ни Первого Слова, ни аккордов и звуков Изначальной Песни, ни Великого замысла и его исполнителя, в мире уже вовсю властвовали Они – вечные и извечные Звезды.

Холодные, чистые, необъятные и неприступные, раскинулись они подобно величественному лесу, украшая собою великое небесное Ничто.

Звезды были преисполнены жизни -они рождались и умирали, двигались и говорили, любили и ненавидели.

Звезды пели и танцевали, кружились в медленном, вековечном вальсе, затевая свои собственные игры, войны и интриги.

Звезды обладали индивидуальностью – одни жили что бы одарять своим светом других, заботиться и согревать, другие были замкнуты и самолюбивы, живя только для самих себя, наслаждаясь лишь молчаливым восхищением каменных шаров, водящих вокруг них свои призрачные хороводы. Эти бесплодные, угрюмые и немые зрители кружились вокруг своих родителей словно холодные разноцветные яйца, из которых никогда не проклюнется настоящая жизнь.

И вот, в одном месте и в одно время, не слишком далеко — наверное на расстоянии одного полета мечты и не слишком давно — в позасегодняшнем дне умирала старая одинокая Звезда. Она жила далеко от других собратьев, в полном затворничестве и уединении, в маленьком мирке, сотканном из своих плоти и крови, прикрывшись нежным розовым саваном прекрасной полупрозрачной туманности. Никто и никогда не видел ее настоящего света, никто и никогда не слышал ее дивного голоса, словно бы она прятала от чужих и алчных взоров какое-то дивное сокровище.

И на то, поверьте были немалые причины, ибо там, в купели водородного хаоса, среди осколков комет и обрывков странного, причудливого газового мира, словно в разверстом гнезде, рядом с самим ласковым и беспощадным Иным Солнцем зарождался настоящий, Живой Разум. Облаченный в прекрасные тела, отливающие чистым металлом, резвился он посреди призрачного мерцания своего мирка, дитя своей стихии, великого бескрайнего Звездного Леса. Молодой, необузданный, непознанный и свободный.

Но, увы, Звезда была уже далеко немолода и отживала свои последние считанные оботроты. С каждым разом она светила все мягче и нежнее, словно склоняясь над чем-то и в последние мгновения, и перед тем как с громких *АХХХ!* истаять в прекрасном протуберанце огня, другие Звезды были готовы поклясться что услышали самый дивный и нежный из всех слышимых когда-либо ими голосов. Голос преисполненный любви и счастья.

И казалось бы — звезды умирают и рождаются повсюду и всегда, и в случившемся нет ничего особенного — это лишь элемент круговорота вещества в природе, если бы не один необычный факт: в последнем акте этой вечной драмы, своим последним вздохом умирающая звезда не сожгла, но развеяла по бескрайнему Ничто биллиарды крошечных стальных икринок.

Подобно семенам они неслись через бездны пространства, блестящим роем искр повинуясь течениям Иномирья, огибая провалы черных дыр, избегая гибельного ветра прямых излучений в своем великом и опасном путешествии.

И благосклонное пространство и время сложилось, смилостилось над ними и пронесшись через пучины расстояния, ростки спящего и нерожденного еще Разума пали на пложородную почву на другом конце Млечного Пути.

И мир снова зацвел. Он рождался словно отраженный в тысячи тысячь причудливых глаз, разом и постепенно, далеко и близко, с осознанием одной великой мысли — «Я ЕСТЬ!».

А вокруг уже был вечнодвижущийся Каменная Лес — край блуждающих теней, место рождения исполинских кристаллов, слюдянных плесневых пленок пылевых болот и цельнометаллических кораллов. Позади же мрачным сплетением цветоносных клякс и разводов висела громада газового исполина и тихо кралась по своим орбитам его мрачная каменная свита.

Никто не знает — были ли все это принесенным изаделка, или росло здесь уже сотни тысячь витков, но место это уже было полно жизни и до прихда Разума.

Он считал себя Солнцерожденным, единым и неразделимым хоть и слогался из множества внешних индивидуальностей. Независимо и едино во всеобщем порыве знания, не имея ни того, что можно было бы назвать культурой, ни вложенной уже звне памяти прошлых поколений, они уже считали себя семенами солнечного ветра, первенцами Живого Солнца, не имея ничего помимо твердой и непоколебимой уверенности.

То немногое что у них было с собой при новом рождении — лишь смутный сон о том как что-то большое и нежное, качая их на своих волнах, уносило вдаль напевая печальный мотив далекой мелодии.

Разум, свободный от всех пут и оков пустил корни в этом месте, основав новое гнездо. и У него было все — сила изменять и возможность изменяться, стремление созидать и возможность рашрушения, стремление к самопознанию и возможность самообучения.

Имея такие колоссальные возможности Разум ничего не создавал — не было цивилизации, была лишь разрозненная общность. Ему не нужны были города, ни храмы, ни острый камень, ни длинный металлический прут, ни тепло термоядерного синтеза, ни даже сказки на ночь.

Наверное, кто-нибудь подумал, что в таком случае Разум вскоре исчез бы, одичал, деградировал и истаял. Но Разум был Разум, и мог лишь расти и шириться, познавать новое и создавать нематериальное, умственное, мысленное, не жалая увековечить себя ни в камне, ни в металле.

Время было для Разума понятием крайне абстрактым ибо оно текло где-то мимо, не затрагивая его своим крылом, не внося изменений ни в облик, ни в уклад жизни. и трудно теперь судить сколько и по каким счетам лет минуло с тех пор как солнечный ветер принес семена новой жизни в эти просторы...

О чудо — странное понятье: бывает добрым, реже злым, бывает маленьким и колким, а может очень быть большим. И лишь в одном есть постоянство — привносит каждый новый раз, чего-то нового понятье и в корне все меняет в раз.

Не чудо ль, право, все осмыслить в раз, что жизнь твоя имеет смысл, что есть идея, есть запал, бегущий искрою по жилам?

Не чудо ль, правом обладать прикосновения к исходам? не чудо ль, право, понимать что ты и род твой — не бездомны? что есть и угол, есть и кров, способный обогреть, спасти, утешить... что одиночества печать Творец над родом не повесит...

да, это Чудо. но какова ж его цена тогда?

...И каждый Разум — индивид, и он свободен, он не в рое.

...И каждый Разум — эгоист, несущий волю и безволье.

«Телами» каждый назван был, и вместе Разум составляли, и каждый в пустоте парил, нуждаясь изредка лишь в паре. самолюбивое начало царило в звездном косяке, и каждый был здесь государем, и каждый был здесь налегке. и нить гармонии связала, в единый организм Тела и не бы было меж ними свары, лишь отрешенность пролегла.

И потому не сразу, пропажи убыль вдруг нашлась — коль не было большой общины, и связей прочных не легло, беда пришла как пандемия и много Тел в ней полегло.

Один, другой, десяток, сотня — все растворились без следа, там где скала блуждала с камнем, где жизнь над пустотой цвела.

И в первый раз со дня рожденья, и в первый раз за жизнь свою, собрались вместе звезд творенья, что бы решить судьбу свою.

В причудливом камне изогнутых арок, средь буйства магнитных и грави-полей тропою невидной они пробирались, спеша все собраться совместно скорей.

Их какофония неслышных криков рождала дивный диссонанс и Разум в первый раз боялся нарушить внутренний баланс — страх заглушил глас их рассудков, нарушил логики подход, и легионы Тел боялись что начат против них поход.

Без риска гибели и тлена текли до этого их дни, и страха неизбежности гангрена разила Разума ряды.

Но, да, лишь только негатив весь вышел, лишь испарился первый страх, глас разума был сказан и услышан.

Сложились вместе сотни крошек, сложились сотни мелочей и вывод, словно рой из мошек, соткался враз пред их очей – чужих присутствие стремлений и хищный взор промеж камней, и нечто словно кралось в тени, стремясь пожрать их поскорей.

Сверкая пламени столпами метались туши их врагов, молчаньем жутким гимны пели, блистали жвалами оков. Их, гигантинов и уродов, никто не принял бы всерьез, доколь громоздкое уродство не щелкнет пастью где-то вновь — обезоруживал размер их, титана черный силуэт все грохотал огнем в вершинах и морем искр взрывался свет.

А кроме них, иные сонмы таились где-то там, во мгле, хватали жертву щупла, когти и растворялись вдург в нигде.

Их демонические орды за хищников здесь принял бы кто другой, не зная жизни здесь породы – в них смысл сокрыт совсем иной. *Они – охотники, мы — жертвы* — сей фразы толк понятен всем, но правят бал иные здесь стремленья, их неизвестен до поры удел.

Но горе лишь Разум сильнее сплотило — ушел он поглубже в скопленья лесов, и впредь он решил сам держаться дружнее, тела сберегая от грозных врагов.

Он шел сплоченною ордою, и расступалась камня твердь – от стал стихией, стал волною, оброс алмазной коркой весь – гармонии песня связала тела и в край близнебесный с собой увела.

Есть счастье движенья, есть радости бег, а есть и забвенье – от бед всех побег. Нам сложно сказать, что же выбрал герой, ведь разум его не земной – он иной. Он мог бы гурьбою и ринуться в битву – отбиться иль сгинуть,а может случайно при жесте отчайном войти вдруг в контакт и понять вдруг с печалью что враг есть не враг, а всего лишь слуга, господ-невидимок стальная рука.

Но в океане вариантов он выбрал свой единый путь — не в силах он к иным вернуться, былого боле не вернуть .

Ну а пока в Лесу играясь, в причудах танца растворяясь, общенья счастьем упиваясь, летела прочь его орда, и Разум грезил все тогда – “да будет счастье навсегда!”.

Однако счастье эфемерно, и косвенно, и призрачно оно, и длится лишь какое-то мгновенье, доколь мы слепо верим все в него.

И вот уж вновь иной виток у этой драмы, и гонка *хищник — жертва* набирает оборот — Подобия что молчаливо и упрямо берут Тела в охоты оборот.

Они слегка на Разум лишь похожи, их облик кротким и прекрасным не назвать, не интересны игры, не боятся боли — их жажда это рвать и убивать!

Их немота, их глухота, их общее безжизнье поражало, их силуэты словно жала впивались в стройные ряды и вырывали раз за разом от Тел летевшие куски.

К ним Разум подсознательно питал тяжелые позывы отторженья и тяготы сочувствий вдруг родных , игнусное природы искаженье — как будто б нечто что было собою вдруг Разум там в металле узнавал, и то что видел он порою Почти Телами называл. Подобных истребляли же повсюду, выталкивали, изгоняли прочь и камня в них летели глыбы и тучи пыли-щебня гнали в ночь. Но рос напор их и крепчали битвы, что в пустоте и тишине звенели и блистали, как стали бьются плиты, и ртутью кровь из жил распоротых текла, сворачиваясь тусклой блесткой пыли , и плоти клочья разлетались в даль — легенды становились частью были. И ново-эпоса кровавая глава была готова уж вот-вот начаться, но мысли искра Разуму пришла, что нужно вновь в едином месте собираться. «..нет места да и смысла нет все дальше в глубь бежать и забиваться как черви во мрак блуждающих Лесов... ...нет места и не может быть в пути бегущих прочь где можно вечный страх унять и успокоить тела дрожь... ...нет места да и жизни нет пока чужая воля взором грозным не давит где-то свысока, пока Почти Тела вокруг свивают узора хищный хоровод, пока клинки гребней пронзают чьего-то панциря обвод...» И в древних чертогах блуждавших камней скала им открылась что мира древней — в ней залы и арки, колонны-колоссы, и сотни мильонов узорчатых нор, прорытых когда-то глубинами гор, в совместном хаосе сбой порождали, того что когда-то в усильях рождали трудов нескончаемых вязь поколений и призрачных сил иномирных скоплений, бесчетные счеты во веки веков! То место им стало гнездовьем, твердыней, опорною точкой, откуда отныне не двинется боле их жизнью потрепанный род, откуда легенда возьмет новый ход, откуда потянутся вдаль, вне пределов Лесов, их мысли, деянья, заветы отцов, откуда возможно на крыльях надежды они понесутся все дальше... но где ж им — дослушайте лучше истории толк! Да, Первый был местом где сбылись мечты, ведь он засиял как алмаз пустоты! а Разум ковал, а Разум летал, и новые новости все постигал — что можно из ровного ряда камней, скрепленных совместно кораллом корней, построить отличную ровную стену, что можно блестящую хрусткую пену в комки залепить и оставить болтаться — луч солнца ловить, а можно играться средь темных корней, что с свода свисают и стали крепчей. А можно и теми корнями питаться, гнездо можно свить, иль в них затеряться, коль скоро добычи упругое тело мелькнет где-то рядом — раз! и кончено дело! Все новых открытий мелькал горизонт, но враг нагонял — открывал новый фронт, и вот уже орды Подобий идут , и тварей-гигантов с собою ведут, и близится битвы нещадный оскал, все больше и больше страстей здесь накал! И дрогнул тот час, и сошлись здесь минуты, и дрогнуло небо рождая салюты, что были разрывами тысячи тел, что были свершеньями жутких и мерзостных дел, что в круге из злобы и алчности бились, за небом, под небом и в небе — везде! И хаос кровавый в агонии вился, метался и рвался, на скалы ярился, и зубы ломал в исступленье глухом, сгибаясь в бессилье огня сполохОм.. и плавились камни, в Иномирье текли, и слезы из стали на звезды легли — крылом смертной битвы накрыло Леса, и ядерных солнц их вспорола коса... Мгновенья затишья во мглу уплывали и высился Лес, и кораллов цветы распускались и тонкою струйкой жизнь затекла, и рядом-сторонкой край смерть обошла. И где-то в глуби, меж камней и пространства, меж осколков и тел, между жизнью и тленом, плыл и летел град Первый — блестящий, оплывший и белый как мел.

И жизнь продолжалась... И были Тела... Не знаем, не ведаем, понятия нет, кружила ли голову Разуму сеть, что словно накрыла собою Леса, что жалила в сердце как будто оса и разума Разум надолго лишила, и счастье с удачей в тот край затащило, но после победы над белой скалой, над градом над Первым повисло движенье — и клекот, и щебет, и жизни верченье — как будто бы с плеском бросались с него фонтаны из счастья что ярче всего — и звезд, и сверхновых, и вспышек квазаров, и радужных звездных холодных базаров, что в ядрах галактик сходились подчас и были, увы, незнакомы для нас. Но холодом жути Тела обдало, их словно бы тени накрыло крыло, и шок их сковал посильней кандалов, когда само Солнце запело, и кровь, что ртути металлом бежала в подобии чуждых нам вен воззвала, затронула памяти ген, о том что когда-то и где-то во мгле, для них точно пело чужое светило, что раньше родителем, домом им было и было утрачено средь бездны веков, без шанса найтись для своих отрокОв.

А песни разлив, столь печальный и долгий, волна за волною их мысли пленил, и пышущим жаром и песней овал их взоры к себе как магнит приковал -

он звал их в дорогу, он гнал их в пути, чтоб к цели великой быстрей им придти...

И двинулись все — и мал и велик, играет на панцирях солнечный блик и шлейфов белесых хвосты развивались, в узоры причудливых тканей свивались.

И жирным мазком по пространству стелясь их марша тропа до небес пронеслась...

Всю звездную ночь, все звездные будни в безвременье сладком пребыли они : летели, парили и плыли они в безвременье гладком, как в бездне огни/

Но бездна разжалась, сомкнулись ряды -

Пред оком гиганта, пред сердцем сердец явился наш Разум — Леса жизни венец.

Он замер Телами в оргазме слепом, качаясь как в вОлнах , мелодии полн, но транса священные узы спадали и радости-счастья оковы слетали —

Они дошли, Тела слетелись, не все, не сразу, не туда: увечий полные, потери, и будто пьяны ото сна.

Теперь же в давящем смятенье они застигнуты врасплох, ведь прекратилось их виденье и тайны скинут им покров:

Одни, вдали, без мощи Леса без камня, стали и прута, средь пустоты висели где-то - идти? остаться? где? куда?

Пред ними притаилась Сила что звала не пойми куда, и песню плача прекратила, и волю Тел превозмогла

О да, стихия перед ними — глаз исполинский, всех готовый сжечь, глас грозных изменений силы, способный в бурю их увлечь.

Их солнца око раздавило, пожрало смелость их сердец, весь взор собой заполонило и Разум понял — им конец.

Они зачахну в отчужденье, завянут от нехватки сил, а разум иссушит свеченье, что всеобъемлюще как пыл.

И их никчемные осколки развеет время словно пыль и вряд ли дальние потомки про древний Разум сложат быль.

Веся в немом оцепененье, пребыв в таком опустошенье, что если вспомнить войн лишенья - все это было веселенье, ведь не способны на движенье и душ покинул их покой, заполнив страхом словно рой блестящих точек в пустоте ночной скопленье, ослепленных солнца пустотой.

Они сгорали — внешне, изнутри их раздирала меж собою и свет и тьма и дух и тело ничто и все пространство, пустота...

Им око вслед смотрело, и где-то там, тогда, промеж протуберанцев света к ним подползала тьма:

Ее колосс-творенье и рукотворный бог, как монумент отмщенья, как силы рук порог.

Он шествовал смиренно от дальних граней к нам, он властвовал в вселенной насколь известно нам.

Легенда не расскажет и эпос не споет когда и где был начат его крестовый ход.

Не скажут вам ни в песне и не в стихе скупом, как дом его прекрасен - там океан кругом.

Дитя чужого времени, рожден в стране иной, не зная страха бремени идет тропой чужой.

Он ведает о многом, что будет дико нам, он странствовал по многим неведомым мирам.

И мы не скажем точно был молод он иль стар, как много повидал он, имел ли жизни дар.

Он шел и содрогалась пространства-время ткань и кругом разрасталась его велений длань.

Он слов рана в солнце все разрастался в ширь покуда стуком сердца не переполнил мир:

Гул мерного дрожжанья то нарастался, то тих и звездный свет мерцая сошел на нет и стих...

...и торжество свершилось - повержен солнце-бог...

...и нечто появилось раскрыв свой чрево-бок...

...и медленно вращаясь промеж голодных звезд внутрь зева устремился Тел Разума Поток

конец первой песни