Песни Темных Времен

Пролог

Книга

Мне приснилась Книга – множество страниц,

Скрытая интрига, сотни мест и лиц,

Голубые дали, тёмные леса.

Чудна там реальность, явны чудеса.

Сладостным покоем Книги мир согрет.

Путаной тропою вёл меня сюжет.

В небесах сияла яркая звезда,

Путь мне освещала, тем была горда.

Всё сложилось разом у меня во сне.

Мир и персонажи растопили мне,

Ледяные узы пламенной души,

И шепнула муза мне во сне: «Пиши».

Но растаял сон мой, сгинул без следа,

Стала тусклой лампой верная звезда,

Тысячей осколков, клякс и чёрных дыр,

Спутался без толку Книги дивный мир.

Долгими ночами в свете ночника,

Будет литься чая терпкого река,

Ветер – биться в ставни, клавиши – шуршать.

Всё, что растерял я – буду собирать.

Забытые сказки

Водяной

Течёт вода, текут года –

Всё канет в омут без следа,

А гладь тенистого пруда,

Вновь затянуло ряской.

Давно здесь царствует покой,

И только старый водяной,

Со дна всплывая под луной,

С тоскою вспомнит сказку.

Помянет древние века,

Когда прозрачна и легка,

Несла широкая река,

Клокочущие волны,

И днища тёмные ладей,

Плывущих стаей лебедей,

И дев, одна другой ладней,

Ему отданных в жёны.

На шею камень и – за борт,

А водяной, суров и горд,

Их вёл хором своих под свод

В томлении усладой.

И лики грозные богов,

Взирали вслед им с берегов,

Застыв стеной немых столбов,

С укором и досадой.

Потом уплыли боги вспять –

С крестами и мечами рать

Велела прошлое попрать,

Но люди не забыли.

Когда кончался ледоход,

Нет-нет, да шёл к владыке вод,

С окрестных деревень народ,

Неся дары по силе.

Свинья, петух или овца,

Краюха хлеба, фунт овса,

И чарку водки мельник сам,

Лил щедро прямо в воду.

А в поздний час лишь смельчаки,

Запретам строгим вопреки,

Смотреть ходили у реки,

Русалок хороводы.

Но время вышло у чудес,

Стал скуп и глуп народ окрест,

«Не выдаст Бог – свинья не съест» -

Шепталися невежды.

Был строг их барин – плут и жлоб,

Ему что по лбу, а что в лоб,

И не пугал уж «водный чёрт»,

Так, как оброк и бедность.

Прошли те дни, когда несли,

Дары ему, кострища жгли,

И маки красные цвели,

В венках невест-красавиц.

Река мелела в берегах,

Уж не кружились на лугах,

В росы прозрачных жемчугах,

Девицы в дни русальи.

Потом настроили запруд,

Река – ручей, с ней рядом пруд,

Что им не дай – всё изведут,

На то они и люди.

Русалок унесли ветра,

На дне лишь тина, тишь да мрак,

И в бороде застрявший рак,

Но он-то не рассудит.

Реки остановился бег,

Года спешат – за веком век,

К воде подходит человек,

Отныне без опаски.

А водяной залёг на дно,

На небо смотрит, как в окно,

Пусть канет в омут, всё равно

Никто не верит в сказку.

Русалка

По серебряной дорожке поднимаюсь я со дна,

Среди туч, щербатой плошкой, закатилася луна,

Ив усталые макушки наклонились до воды,

Мои новые подружки шепчут мне: «Не уходи.

В отчем доме нет отрады для таких, как ты теперь,

Будут жечь в ночи лампаду и запрут покрепче дверь,

Коль увидят из окошка тёмный блеск знакомых глаз,

Изогнется хищно кошка да зафыркает тот час.

На себя одну досадуй, раз нашла такой исход,

Новой быть тебе усладой господину здешних вод,

А как охмурять устанет толстопузый водяной –

Сможешь ты резвиться с нами в чистом поле под луной.

Днями станешь сети путать нерадивым рыбакам,

Да пугать гусей и уток, поднимая птичий гам,

Парубков щипать за икры – коль купается не трезв,

Смехом звонким да игристым их манить до топких мест.

А ночами в хороводах разойдемся у реки,

Наберем цветов с болота – будем плесть себе венки,

В серебре луны купаться, гребнем волосы чесать,

Да на лопастях кататься мельничного колеса».

«Ох, сестрицы, нету мочи, опостылело мне дно,

Мне бы только глянуть в очи, знать бы, что не всё равно,

Одному, тому, родному, чье предательство меня

Завело в глубокий омут, скрыв навек от света дня».

Невеста Лешего

Тропка петляет под сенью зелёных крон,

То лентой завьётся, то сгинет в траве высокой.

Там, за спиною, родимый остался дом,

А впереди – хмарь лесная да огни болота.

Терем родной нынче стал для души тосклив –

Без милого сердцу и жизнь кажется пустая.

Под ноги стелет лес косы понурых ив,

Травами горькими след на тропе заметает.

Матушка, батюшка, вы не вините зря,

Что не смогла усидеть пред окошком, с тоскою

Слушать, как весело птицы в лесу галдят,

Всё ждать, пока милый мой сам не придёт за мною.

Солнышка красного гаснут во мгле лучи.

Тьму, будто плат, себе под ноги небо роняет.

Кажется что ли – тоскливо в лесу кричит

Птица ночная. Иль ветер с ветвями играет?

Ухает, стонет… Чуден его дикий глас.

Смехом зальётся, да вот уже иволгой плачет.

Отблеск родимых, как омут зелёных глаз,

Покажет лес строгий, и тут же листвою спрячет.

Нет, то не филин, не сучья во тьме трещат –

У страха девичьего больно большие очи.

С неба бесстрастные звёзды лишь вслед глядят,

Да шепчет всё кто-то, а слушать, уже нет мочи.

«Помнишь, весной повстречались в лесу густом,

Чёрные кудри, кафтан его, чёрный с червонным?

Ласково как поманил он к себе перстом,

Как говорил слова, с горячим земным поклоном:

В ночь на Купалу, в чертоги сонных осин,

Девица-свет, не страшись, приходи вслед за мною,

Злых языков избегай, сторонись трясин,

Князю лесному ты будешьлюбезной женою».

Где же родной мой? Иль позабыл про меня?

Месяц рогатый лишь в сумрачном небе скучает.

Дрогнула тень у старого мшистого пня –

Друг дорогой долгожданную гостью встречает.

Он ли? Не морок? Ликом угрюм, да вихраст.

Звезды тускнеют над ним, будто сажей их мажут.

Косо глядит изумрудный лукавый глаз,

В гриве косматой багряные искорки пляшут.

Зря ты не верила сельским приметам-снам.

Себя, понапрасну, пустой надеждой тешила.

Слева направо застёгнутым был кафтан.

Быть тебе девица, нынче, невестой лешего.

Лешие

За седой горой стоит бор сырой.

Под большой сосной,

Посреди болот, где орляк цветёт,

Ночи напролет,

Слышен шум лесной – не найти покой,

Там порой ночной.

Кто-то в свой черёд, воет и орёт,

Да как зверь ревёт.

То не ветра стон – во лесу густом

Не шумит листом.

Птицы не кричат, сучья не трещат,

Даже волки спят.

Там где бурелом, за широким пнём,

Словно за столом,

Лешие сидят, воют и галдят –

Обуял азарт.

В ночь им не до сна, нынче до утра

Будет здесь игра.

Ставятся на кон, сотни лисьих нор,

Белок да ворон.

И пока луна, смотрит вниз, смутна,

Сонна и бледна,

Кто пришел в тот бор, да под сенью крон –

Сгинуть обречён.

Очи отведут, спасу не дадут,

Будут тут как тут.

Уханьем совы, гласом гробовым,

Гаркнут из листвы.

Эхо переврут, тропы заплетут –

В топи заведут.

Увлекут во рвы, иль на пик сосны,

Под надзор луны.

Но их выйдет срок, едва солнца бок,

Озарит восток.

По лесным ходам, побегут тогда,

Заячьи стада.

То лесной божок, отдает должок,

Сам сердит и строг.

Знает Борода, уж недолго ждать –

Скоро холода.

Был тяжел похмел, наломал ветвей,

Всё рычал как зверь.

Побуянил всласть, чтобы распугать,

Всю лесную тать.

В Ерофеев день, стукнулся об пень,

Да залез под ель,

Зиму не прогнать, значится опять,

До апреля спать.

Дети полной луны

Вой

Even a man who is pure of heart and says his prayers by night may become a wolf when the wolfsbane blooms and the autumn moon is bright (c)

В темноте звучит пенье дикого зверя…

Я смотрю на луну, не в силах поверить,

Что в ту пору, когда зацветает паслён,

Даже тот, кто небесным огнём озарён,

Кто молил о душе своей каждую ночь,

Станет зверем свирепым и ринется прочь.

И под сводом таинственных мрачных лесов,

Новый голос добавится в сонм голосов,

А сиянье луны, ярче солнца лучей,

Запылает в ночи красным светом очей.

Светом диких, безумных, голодных очей,

Ночью тёмной, что дольше всех долгих ночей.

Стая

Когда тьма накрывает густые леса,

И сияет на небе диск полной луны,

Дети ночи ликуют на все голоса,

Жаждой крови извечно пьяны.

Проливается с неба на них лунный свет,

Разгоняя собранье дремучих теней.

Он скрывает в себе их ужасный секрет:

Превращаются люди в зверей.

И тот путник случайный на смерть обречён,

Кто вдали от селений, порою ночной,

Проходя через лес самым быстрым путём,

Вдруг увидел под полной луной,

Как, туман на клочки разрывая,

Через ночь мчится дикая стая.

В их глазах горит адское пламя,

И погоня их, словно полёт.

Ветер воет безумное скерцо.

В такт ему бьется бедное сердце,

Приоткрывшей в мир тайного дверцу,

Жертвы, загнанной на «эшафот».

Но лишь голод животный они утолят –

Вскинут головы к чёрным немым небесам.

Песней вновь своды леса в ночи огласят,

Только грусти полны голоса.

Обречённые тёмным проклятьем своим,

Так устали они рвать невинных людей,

И сменился азарта животного пыл

На презренье и жалость к себе.

А когда над лесами забрезжит рассвет,

Словно ночь, растворятся в сиянии дней.

Будут ждать, когда полной луны яркий свет

Соберёт их под сенью ветвей.

Снова, ночь на клочки разрывая,

Будет мчаться свирепая стая.

Не пугает их жгучее пламя,

И проклятия адских кругов.

Песня ветра звучит заклинаньем,

И ведёт, как овец на закланье,

Тех людей, что во власти желаний,

Превращаются ночью в волков.

Охота

Как охотничий пёс, ветер рвётся с цепей,

Ветер быстрый, но конь мой ретивый быстрей.

Ветер гонит добычу и я за ней вслед,

В чащу тёмного леса ведёт меня след.

Впереди слышен лай моих преданных псов,

Позади голоса наших лучших стрелков,

Только им не угнаться в той скачке за мной.

Огласил старый лес полный горечи вой.

Кровь блестит на траве в тусклом свете луны,

Видно загнанный зверь не ушёл от стрелы,

И примята трава и следы тяжелы,

Значит, кончится скоро погоня.

Но сомкнулись деревья во мраке теней,

И хватают за плащ лапы старых ветвей,

И пугает коня свет болотных огней,

И лес шепчет: «Вернись, не догонишь».

Только яростный лай впереди всё слышней,

Конь зафыркал, почувствовав, что рядом зверь.

Конь встает на дыбы, позабыв седока,

Но нет хода назад – моя цель так близка.

Озарив небеса, чуть забрезжил рассвет,

И в дремучих ветвях показался просвет –

На поляне лесной заливаются псы,

Прижав жертву мою к стану старой сосны.

Скрылась в небе луна, всё светлей небеса,

Засверкала в траве ярым светом роса,

И волчица, что гнал я всю ночь напролёт,

В человеческом облике мне предстаёт.

Её кудри как бездна ночная черны,

Наготу прикрывают узоры листвы,

И засел под лопаткой обломок стрелы,

Но как будто не чувствует боли,

И нет страха в сиянии диких очей,

Гордо смотрит на серых своих палачей,

И языческий символ на белом плече,

И пьяны псы от запаха крови.

Позабыл я про волка, что портил наш скот,

И про цель наших долгих полночных охот.

Я прекраснее лика не видел вовек,

Неужели же зверь ты, а не человек?

Прогоняю я прочь своих преданных псов,

Заслоняя от стрел подоспевших стрелков,

Я, покинув седло, предстаю перед ней:

«Сохраню тебе жизнь, коли будешь моей.

Позабудь ты о тёмном своём колдовстве,

И о песнях, что пела полночной луне.

В княжьем тереме станешь моею княжной,

Согласишься, коль скоро, остаться со мной».

Но ответила дева, в лицо мне смеясь:

«Отпусти иль убей меня, о, светлый князь,

Не бывать нам вдвоём, коли носишь ты крест,

Твоя жизнь - стольный град, моя жизнь - тёмный лес.

Испокон здешний край населял наш народ,

Но прошло наше время, и сгинул наш род,

И по тропам лесным и по кочкам болот,

Суждено мне скитаться отныне.

В дебрях древних лесов я осталась одна,

Мой отец – Серый Волк, моя матерь – Луна,

Мир мой канул в сплетение яви и сна,

А ваш мир меня вовсе не примет.

***

Вновь поля заливает свет тусклой луны.

Лет немало минуло уже с той поры,

Когда в чаще лесной, в изумрудной дали,

Отпустил я на волю дочь Старой Земли.

Время шло, рассыпаясь осколками дней,

Но не смог до сих пор позабыть я о ней.

Пропадал, на охотах встречая рассвет,

Только больше не встретил в лесу её след.

Лютый зверь перестал по ночам резать скот,

Местный люд не боится ходить до болот,

Но ночами, над лесом, под скорбной луной,

Одиночества полный разносится вой.

Волки Перуна

Луна серебрит своим светом холмы.

Волчий вой разрывает покровы тьмы.

В Перунову ночь, от начала веков,

Собираются дети древних богов.

Пылает костёр, затмевая луну,

И вестники-руны раскинуты вновь,

Суровым бойцам предрекая судьбу,

В чьих жилах течёт волчья дикая кровь.

Мы волколаки – дружина Перуна,

Нам вместо кольчуги – серая шкура,

Разят словно молнии наши мечи,

Мы – хищные тени, что рыщут в ночи.

Вороны чёрные кружат над нами –

Вещийкрикоглашает сумрачный лес.

Как и они, мы приходим из Нави,

Вослед нам сурово взирает Велес.

Но мы служим только богу сражений.

Пусть не замечают грозных знамений

Забывшие предков и древний обет –

Наш доблестный подвиг не будет воспет.

Мы сгинем во тьме, там, откуда пришли,

Но если ворожья поднимется рать,

В ночи возродимся, завету верны –

За землю родную в бою умирать.

Знать удел у нас таков –

Сквозь туман седых веков,

Сеют страх в сердцах врагов,

Звон мечей и лязг клыков.

Смерть избавит от оков –

В битве стая злых волков!

Линии крови

Некроромантика

Как отражения в разбитых зеркалах,

Осколки мёртвой безучастной красоты

Осыпались стеклом и обратились в прах,

Когда из лона тьмы ко мне явилась ты.

Ты – воплощение запретных мрачных тайн,

В багряном платье, свежей кровью на снегу,

На коже мраморной застывшем, как янтарь.

И запах ирисов был вязок как сургуч.

Меня коснулись откровенья хладных звёзд,

Стал солнцем в небе нечестивый лик луны,

Когда я целовал изящных пальцев лёд,

Протянутых мне у разверзнутых могил.

Нас укрывала ночь удушливым плащом,

Ты мне шептала страстно: «Вечность это миг».

Ограда кладбища, увитая плющом,

Эдемским садом стала лишь для нас двоих.

Я честно принял твой жестокий тёмный дар,

В изгибах плоти и касаньях влажных губ

Терял себя и восходил на твой алтарь,

Под звуки ангельских иерихонских труб.

Я утонул в бескрайней бездне чёрных глаз,

Был выброшен волной на берег мира тьмы,

И сам Харон меня приветствовал, склонясь,

Кошмаром вечным стали чувственные сны.

Моя богиня, госпожа ночных дорог,

Царица тлена, вечно алчущая зла,

Я клялся в верности, как пёс у твоих ног,

Но ты ушла, и наш Эдем сгорел дотла.

Свершив порочнейший из всех своих грехов,

Мерцая фосфором, ты канула во мрак,

И я, не в силах сбросить вечности оков,

Бреду сквозь пыль веков и злобный лай собак,

Среди погостов и трущоб вслед за тобой.

Мой путь сокрыт от света призрачного дня,

Я вечный хищник под охотничьей луной,

И запах ирисов преследует меня.

Пир во время чумы

Злой город сковала боль,

Грязных улиц крепко сжав тиски.

И воздух пропитан вновь

Смрадом крови, смерти и тоски.

Созрел щедрый урожай,

Для Старухи с ржавою косой.

Чума собирала дань,

Души смертных унося с собой.

Но узы Смерти не пугали

Тех, кто погиб давным-давно.

Лишь мы с тобой не покидали,

Прогнивших серых улиц дно.

Мы были призраками ночи,

Кровавым Братством средь людей.

Во мраке грязных подворотен,

Скитались в обществе теней.

Ты верила, что любовь

И доброта спасут бренный мир.

Не смел я спорить с тобой,

Презревший смерть, влюблённый вампир.

Во благо всех тех живых,

Кого обошло дыханье тьмы,

Вкушали мы кровь больных,

Устроив пир во время чумы.

Болезни были не подвластны

Вампиров мёртвые тела,

Но стали мы для тех опасны,

Кого не тронула она.

А когда Смерть косить устала,

Пройдясь по улицам немым,

Попали к Братьям мы в опалу,

Разносчиками став чумы.

Я не забуду никогда

Остывший серый прах

На красном бархате герба

И розовых шелках,

Что я в гробу твоём нашёл,

Откинув балдахин,

И осознание пришло –

Остался я один.

Я проклял ночь и свет луны,

Я скрылся в темноте.

Века минули с той поры,

Но помню о тебе.

И мести острые клыки

Рвут душу на куски,

И снова улиц городских

Сжимаются тиски.

С тех пор скитаюсь я по свету

И оставляю след чумной.

И по тому чумному следу

Идут "охотники" за мной.

Боятся глупые невежды

За свой нелепый Маскарад,

Но нет для них теперь надежды,

Я встрече с ними только рад.

Пусть бал снова правит боль

На бездушных городских дворах.

Все те, кто идут за мной,

Очень скоро обратятся в прах.

Рассвет мертвецов

Мы просыпаемся, когда заходит солнце,

Мы восстаём, когда угаснет свет,

Бросаем взгляды в ваши хрупкие оконца…

То, что для вас закат – для нас рассвет.

Скрипят на петлях двери безымянных склепов,

Они не могут больше нас сдержать,

И ревностно храня во тьме свои секреты,

Узоры улиц вяжутся в печать.

В лучах луны скользят незримые фигуры –

Театр теней, мерцанье алчных глаз.

Кривятся бледные и высохшие губы,

Их шёпот страстный манит вглубь террас

Тех, кому влажные объятья дымной ночи

Дороже света призрачного дня,

Чей путь бесцельный столь же краток и порочен,

Как пляска мошек над «цветком» огня.

Осели тёмные столетья серой пылью

На бархатном камзоле мертвеца,

Когда, пронзая мрак, готические шпили

Вселяли ужас в мёртвые сердца.

Мы – силуэты, что вставали на распутье,

Мы – шепотки среди густых ветвей,

Заслышав шелест наших крыльев пьяный кучер

В галоп пускал уставших лошадей.

Во имя Зла мы приносили гекатомбы

На тёмных алтарях пустых дворов,

Но, словно крыс, нас загоняли в катакомбы

Молитвы жар и всполохи костров.

Теперь мы сами – искусители и боги,

Суккубы, приходящие во снах,

Нежны, желанны, и отчаянно жестоки…

Блаженства яд на дьявольских клыках.

Прекрасны лики наши, словно изваянья

Из мрамора. Нам снова бьют поклон,

Как идолам, с благоговейным обожаньем –

Восстал из праха новый Вавилон.

Здесь боль сравнима с самым сладким наслажденьем,

Здесь прячут за улыбками оскал,

И поддаваясь, раз за разом, искушеньям,

Влюбляются в обман кривых зеркал.

С телеэкранов и афиш на грязных стенах,

«Следим» за исступлением людским,

И, будто героин в полуистлевших венах,

Блуждаем по трущобам городским

В лучах холодного неонового солнца.

Выходим в ночь, как царственные львы,

Бросаем взгляды в ваши хрупкие оконца –

Всё также ваши демоны сильны.

В плену соблазнов и изменчивой натуры

Вы сами погасили в душах свет,

Подобно овцам, натянувшим волчьи шкуры…

То, что для вас закат – для нас рассвет.

Дева

Под сенью тёмного леса,

У самых небес предела,

Вся в белом, словно принцесса,

Гуляла юная дева.

Ни темноты не боялась,

Ни уханья птицы ночной.

Песня ее раздавалась

Под мертвенно-бледной луной.

«Я не так невинна,

Как ты мог подумать.

Будь моим любимым

Этой ночью лунной».

Навстречу ей вышел парень,

Сплетенье ветвей покинув,

И очи его сверкали

Огнём голодным, звериным.

«О, дева, ты так прекрасна,

Не страшен тебе старый лес,

Ты песней своейнапрасно

Пробудила мой интерес».

«Я не так невинна,

Как ты мог подумать.

Но в лесу тоскливо

Каждой ночью лунной».

«Ты кружишься в танце томном,

Как будто в сиянии дня,

Но в час столь поздний и тёмный

Не танцы волнуют меня.

Что ночью в лесу ты ищешь?

Кому поёшь песни свои?

Никто их тут не услышит,

Как и твой не услышат крик».

«Я не так невинна,

Как ты мог подумать.

Ждет тебя погибель

Этой ночью лунной».

Луна сверху вниз глядела

Сквозь изорванных туч клочки.

Прильнула к бродяге дева

И блеснули во тьме клыки,

И губы коснулись шеи,

Обжигая, как стылый лёд,

И он осознал, немея,

О чём в ночи дева поёт.

«Я была невинна –

Так ты и подумал,

Но всё изменилось

Как-то ночью лунной».

Ужас из глубин

Дороги Тьмы

Когда хаос пронзали звёзд ожоги,

А Земля была космической пылью,

Старые боги, забытые боги

Правили Тьмою – безумны, всесильны.

Теперь во власти материй и света

Всё то, чем по праву они владели,

Ревниво взирают на Человека,

Как вечность их ненависть беспредельна.

Скрытые в мрачных кавернах вселенной,

Забыты, но ни о чём не забыли,

Жуткую кару готовят надменным

Смертным, что истину ложью сокрыли.

Всем, кто на ноги поднялся едва ли,

Когда пламя звёзд уже было старым,

Кто полными страха ищет глазами

Во тьме отголоски древних кошмаров.

В клокочущей бездне, где Время смертно,

Как паутину сплетают Дороги

В мир света из мира злобы и скверны,

Старые боги, забытые боги.

Альхазред

Хаос вечен в безликой тьме,

Мрачный идол на алтаре –

Затерявшийся меж миров безмолвный свидетель.

Тайны мёртвых и жизни суть

Мне открыл Заповедный Путь,

Только Чёрной Козы Лесов свирепые дети

Уже рыщут в слепой ночи,

И неясный огонь свечи

Порождает на стенах вновь голодные тени.

Гаснет призрачно-тусклый свет,

Так не просто найти ответ

В череде безотрадных снов и жутких видений.

Страшной Книги надменный зов

Сбросил тяжесть моих «оков»,

Диск луны, словно в луже блик, подернулся рябью.

Затаившийся Страж у Врат

Мне явил Затонувший Град,

И разверзлись под гневный рык небесные хляби.

Мир окутал сырой туман,

Взбунтовавшийся океан

Посылает под своды стен могильную стужу.

Скоро рухнет последний мост,

Гаснут искры далёких звёзд,

Пожирает их в пустоте Космический Ужас.

За пределом пространств бурлит

Тот, чьё имя на монолит

Нанесли, на заре времён, бессмертные Старцы.

В нём – рожденье и смерть всего,

Боги кружат вокруг него,

Под пронзительный флейты стон, в причудливом танце.

Я – безумный поэт Земли,

Что в пустыне Руб-эль-Хали

Отыскал безымянный храм, во мраке скитаясь.

Я постиг тайны древних рас,

Только дюжиной злобных глаз

На меня из руин взирал сам Ползучий Хаос.

Возродив позабытый миф

Написал я свой «Аль-Азиф»,

Сквозь надрывистый плач цикад, слыша шёпот грозный

Тех существ, что пришли за мной.

Солнца лик скрыт зловещей тьмой.

Ничего не вернуть назад – уже слишком поздно.

Запретное знание

В ночи сияет вновь полярная звезда,

И свет её безумно холоден и мёртв,

Но это он опять привёл меня сюда,

И это он под своды Тьмы меня зовёт.

Стенает ветер в пасти чёрной пустоты –

Мой спутник верный на дороге мрачных грёз,

А на столе дрожит неверный свет свечи,

И кажется - всё происходит не всерьёз.

Но тени движутся по стенам будто вскользь,

Совсем не там, где их рождает тусклый свет,

Вновь мнится мне – отныне видим я насквозь

Для мрачных лиц с портретов на сырой стене.

Размылись тонкие границы меж миров.

Не в силах уловить мятежное сознанье

Грань, где темнейшее безумие из снов,

Сменяет хрупкую хрустальную реальность.

Застыл мой замок на обрывистой скале,

О чёрный камень бьются бешеные волны,

И этот звук, в полночной вязкой тишине,

О днях минувших мне навязчиво напомнит.

А память тяжкий груз вины в себе несёт,

И сердце рвётся от сомнений и бессилья.

Лишь одинокие умеют помнить всё,

Но прошлое мертво, покрыто серой пылью.

Остановилось время, будущего нет,

Мне вечным кажется ужасное мгновенье,

А ветер воет заунывным хором флейт,

И наступает час великого Прозренья.

Огонь танцует на страницах Тёмных Книг,

Пытаясь уничтожить бремя тайных знаний,

Но даже он бессилен в этот жуткий миг –

Холодным кажется бушующее пламя.

За дверью слышится тяжёлый гул шагов,

Скрип половиц звучит в ночи надрывным стоном…

Посланник Хаоса пришёл ко мне на зов

Безликой Тьмой под безразмерным капюшоном.

Пусть тщетно всё – мне не отсрочить этот час.

Я сжёг мосты за Знаньем Истинным в погоне.

Пусть догорает моя скорбная свеча,

И капли воска застывают на ладони.

Смерть милосердная одна ко мне добра,

Ведь из её владений нет вовек возврата.

Но тот лишён покоя будет навсегда,

Кто знанье выстрадав, поднимется из праха.

Поющие Скалы

1

В тех суровых краях, где бессильна земля

Пред потоками диких, бушующих вод,

Где морские ветра над волнами скулят,

Иль кружат в небесах облаков хоровод,

Где небесная гладь, уходя в окоём,

Жаждет слиться с бездонной пучиной морской,

Или рушится вниз беспроглядным дождём,

Когда в буре забудет вода про покой,

Где дарами морскими живут рыбаки,

И во власти стихии всецело их жизнь,

А судёнышки утлые их так легки,

Что порой, хоть зубами за воздух держись,

Там, над гладью морской, у прибрежной мели,

Словно чёрные зубы, из моря растут

Три могучих и мрачных гранитных скалы,

Их Поющими Скалами звал местный люд.

Когда ночью над морем бушуют шторма,

Приводя самых смелых в невольную дрожь,

И по швам разрывается неба кайма,

С них доносится звук, что на пенье похож.

Говорили, ту песню рождает волна,

Разбиваясь о чёрный холодный гранит,

Или ветер могучий звенит как струна,

Или птица ночная во мраке кричит.

Только старый рыбак, что в лачуге своей

Жил у самого края бурлящей воды,

От рассказов таких, становясь всё мрачней,

Вспоминал про те дни, когда был молодым.

2

Как-то ранней весной он по берегу брёл,

Выйдя глянуть, что за ночь прилив им принёс,

И на жёлтом песке он увидел её –

Разметался пожар ярко-рыжих волос.

Цвета пены морской её кожа была,

А чешуйки на рыбьем зелёном хвосте,

Словно сотни мельчайших осколков стекла,

Серебрились в сиянии солнца лучей.

Накануне был шторм, бушевала гроза,

Над водою туман плёл свои кружева,

И хоть были закрыты русалки глаза,

Вдруг почувствовал он, что бедняжка жива.

Видно выбросил шторм на поверхность её,

Когда к берегу близко она подплыла,

Осторожность забыв в любопытстве своём,

И в желании знать про земные дела.

И отринув, тот час, удивленье и страх,

Это чудо морское из тёмных глубин,

Быстро поднял рыбак и понёс на руках,

В лоно синего моря его погрузил.

Словно рыбка, очнулась она в тот же миг,

Как коснулась её длань игривой волны,

И тяжёлым хвостом разметав тучи брызг,

Устремилась в пучину родной глубины.

А рыбак, с той поры, всё с ней встречи искал,

Очарованный таинством жизни морской,

На отвесные пики Поющих тех скал

По ночам он с надеждой глядел и тоской.

Говорил он, что видел там странных существ,

Приплывающих в сумерках предгрозовых

На свой чёрный и мрачный гранитный насест,

Проводящих всю ночь в пенье песен своих.

И в открытого моря лазурный простор

Дальше всех он на лодке своей заходил,

Всё мечтая заметить хотя б только взор

Той русалки из тёмной холодной воды.

Но смеялся народ над седым рыбаком.

Что в таверне пропил он последний свой ум

За спиной у него говорили тайком,

А рыбак стал, с тех пор, молчалив и угрюм.

3

Как-то раз, когда хмурым был лик буйных вод,

Сел на лодку свою и поплыл он в закат.

Только волны тяжёлые бились о борт,

И швыряли в лицо брызг солёных каскад.

Небо было черно, мчались тучи на юг,

Молний всполохи резали мглистую даль,

С каждым мигом темней становилось вокруг,

И вода стала цветом похожа на сталь.

Простерев над волнами два чёрных крыла,

Буря к берегу мчалась, и воздух дрожал,

Только остановить рыбака не могла –

На Поющие Скалы свой курс он держал.

У судьбы он просил только встречи одной,

На закате безрадостной жизни своей,

С той, кого спас от смерти далёкой весной

И не мог позабыть до скончания дней.

Но лишь солнечный диск под водою пропал,

Как холодным дождём небо рухнуло вниз,

И исчезла из вида гряда чёрных скал,

И во тьме растворилась полоска земли.

И рыбак потерялся в пучине морской,

До рассвета пропала надежда дожить,

Но послышались вдруг голоса над водой,

Даже шторм эти звуки не мог заглушить.

Дети Бездны Морской пели песни свои,

И поплыл он на голос, стихии назло,

Только море таких не прощает обид,

И волною на скалы швырнуло его.

Лодка в щепки разбита, вода словно лёд,

Холод тело сжимает в стальные тиски,

И рыбак на волнах, и ни жив и ни мёртв,

Ухватился рукой за обломок доски.

А в сиянии молний, из мутной воды,

Поднимались вокруг Дети Тёмного Дна,

Как предвестники неотвратимой беды,

Как химеры из страшно-прекрасного сна.

И в последнем прозрении он осознал,

Что нет жалости в рыбьих бесстрастных глазах.

И оставили силы, он пальцы разжал,

Потянули на дно его холод и страх.

Сколь странны и чужды они миру людей,

Погружаясь под воду, увидел старик,

А они с интересом следили за тем,

Как последний срывается с губ его крик.

И уже под водою, заметил он вдруг

Ту, с кем встречи искал столько сумрачных лет,

Но свинцовые волны сомкнулись вокруг,

И погас навсегда для него белый свет.

***

Рыбака не нашли, и народ говорил:

«Этот вздорный старик то нашёл, что искал».

Но, с тех пор, приближаться боялись они

К мрачным глыбам тех чёрных таинственных скал.

Да и кто из приморских затерянных сёл,

На себя не боится гнев моря навлечь,

Не боится той Смерти, что бродит средь волн,

И готова любого в пучину увлечь?

Ту историю помнит народ и сейчас,

И приезжих встречая в сыром кабаке,

Про Поющие Скалы заводят рассказ,

И о старом, сошедшем с ума рыбаке.