Песни сантехника

Рождество

Луны обломанная треть

Не может слабого согреть,

И мёрзнет грустный алкоголик,

Бродя у продуктовых нор.

Мерцает звёзд люминофор

Взамен огня фонарных долек.

Гори, гори светодиод.

В сугробе пьяный идиот

Присел, от холода синея.

Пока стихает жизни зуд

По снегу мельницы метут,

Салаты режет Дульсинея.

Обняв надкусанный батон,

Трамвая ждёт последний дон.

И он подъедет ниоткуда.

Кондуктор снимет пыльный шлем,

Звезда падёт на Вифлеем,

И в рождество случится чудо.

Чужой

Тонет в крышах светило бессильным пловцом

В рваных кружевах розовой пены.

Ты читаешь на ощупь чужое лицо,

Завершая вечернюю смену.

Не стесняясь напутать в твоей темноте

Тянет время небесная пряха.

Но, сжимая суставы скрипучей тахте,

Ты дышать забываешь от страха

И таишься в беззвучии, как бы мертва,

Шелкопрядовым коконом мая.

На тебе прорастёт золотая трава,

Как и ты безответно немая.

На мгновение запах уже не стыда

Станет дерзок и приторно сладок.

Ты научишься снова дышать, но вода

Не отмоет от швов и заплаток.

Осыпается утро приветливой ржой,

Одиночество приумножая.

Гость прочитан давно и уже не чужой.

Это ты изначально чужая.

Хиросима

Вот птица с длинными ногами,

Вот птица в белой скорлупе

Занесена в горах снегами

И там затеряна в толпе.

Я здесь, впиваясь в древесину,

Охрипшим голосом зову:

"Вернись в родную Хиросиму,

В мои озёра и траву.

Поторопись, спустившись наземь,

Заполнить пустошей объём.

Мы скорлупу с тобой раскрасим

И в пасху вместе разобьём"

Услышит птица и вернётся

В давно забытое жильё.

С улыбкой ласковой прижмётся

И сердце выклюет моё.

Переписка

Мой ангел хранитель в далёкой столице

Стилом заполняет из глины таблицы

И пишет мне письма х.б. узелками,

Свободно владея тремя языками.

А я регулярно под лампой в публичке

Листаю её записные таблички.

Не зря же старалась и каждое слово

Она запекала в печи изразцовой.

Когда осязание зрения резче,

Я зябну и кутаюсь в тёплые вещи.

Не лезет под кожу тоска городская,

Пока я её свитера распускаю.

Мой ангел хранитель в далёкой столице

В ответ достаёт из конвертов страницы.

Я белым по белому красил листы ей.

Так много сказал, но страницы пустые.

Александра

Дождаться воскресения

И кануть в сентябри.

Пусть девушка осенняя

Мне губы серебрит.

От августа останется

Полынь да горький мёд.

А рыжая красавица

И это украдёт.

Ну что на осень сетовать,

Зима на вкус пресна.

Лекарства нет от этого,

Лишь новая весна.

Не факт

Почти за десять дней до мая,

Апрель подмасливая льдом,

Февраль никак не отпускает.

Не факт, отпустит ли потом.

Не факт, что тёплым будет лето,

Календари наврут за грош.

Сегодня верить в них нелепо,

И ты недорого берёшь.

Не факт, что лето просто будет,

И тополей хрустящий пух,

И дождь в серебряной посуде,

И липы выдуманный дух.

Где-то

Где-то море волны носит

Ни ведра не расплескав,

Где-то лето «семь на восемь»

Отражается в песках.

Где-то люди ходят босы

И, страдая наготой,

Тянут соки из кокоса

Вдоль по трубочке витой.

Где-то звёзды на ладони,

Где-то луны в полцены

Носят в кружках и бидоне

На вокзале пацаны.

Где-то чёрные пираты

С фонарём в ночной альков

Сладким запахом разврата

Завлекают мотыльков.

Где-то всё, кому-то много,

А кому-то ни шиша.

Согревает только йога

И спортивная душа.

И конечно на Урале,

Загорев едва-едва,

Каждый «облико морале»,

Да и лето «два на два».

Осада

Снова город осаждён

Без ремиссий и обеда

Изнурительным дождём

До решительной победы.

Под ленивый перестук:

«Never more, More never»

Гонит призрачный пастух

Тучи с севера на север.

Проиграв ему шутя

В несущественном и малом,

Прячься дома от дождя,

Укрываясь одеялом.

Путай волосы узлом

И, глазами зеленея,

Грейся кошкиным теплом,

Если ей с тобой теплее.

Кыштым

Три дня был город небом болен.

Собрал все ливни и промок

От гаражей и колоколен

До перепутанных дорог.

Выздоровление итожа,

Почти без умысла и слов,

Почти один, почти прохожий

Меж перекрестий куполов

Как будто золото воруя,

Неодолимо высоко

Тянулся вверх за поцелуем,

Пройдясь по небу босиком.

Имя

Один глоток, всего делов,

Весенней свежести водица.

Не хватит воздуха и слов,

Чтобы забыть и не забыться.

Уснуть, считая, что умён,

Перебирая в безвременье

Одно из тысячи имён

И до утра сражаться с тенью.

Один глоток и видно дно.

Пусть ночь молчанием обнимет,

Напомнив только лишь одно.

Одно единственное имя.

Лесная прогулка под дождём

Под плёнкой полиэтилена,

В четыре шага перейдёшь,

Ручей нам вышел по колено

И по карману тёплый дождь.

Лицо прокалывали брызги,

Полынный запах не пускал

Залезть на скользкие огрызки

Недорассыпавшихся скал.

Мы долго слизывали капли

Со щёк у каждого из нас

Под крики птицы: «крибле-крабле»,

Под скрипы сосен через раз.

Потом нанюхавшись тимьяна,

Не поднимаясь из травы

Ловили дождь губами пьяно,

Не веря, что ещё трезвы.

Там

Там на автобусном перроне

Следы невиданных зверей,

И каждый первый – посторонний

Идёт навстречу с козырей.

Чадит автобусная кодла,

Но все по горлышко пусты.

Часы обманывают подло,

Что сведены уже мосты.

Невозмутимостью джедая

Не вдохновиться даже мне.

Я тишину пережидаю,

А ты всё едешь, едешь, е…

Сантехник

Случилась меж пальцев протечка волос,

И слесарь-сантехник прилёг, безголос,

Поставить на эту протечку

Подковы, седло и уздечку.

Спала истекая дыханием ты,

И правил сантехник свои хомуты.

Без помощи джинсов и майки

Тихонько закручивал гайки.

Когда же ты вся из воды и стекла

Сквозь пальцы и время его истекла,

Сантехник безмолвно заплакал

И тоже рассыпался на пол.

Ми-ми-ми

За окошком очень мило,

Снег кружиться. Ми-ми-ми.

Всё пространство замутило

Между небом и людьми.

О пожаре пляжных топей

В непогоды вопия,

Не ломаю больше копий

И грызу снежинки я.

И пока не кончил таймер

Отмерять зиме срока,

Ветер нежен, Ветер замер,

Ветер ласков как рука.

Геометрия снега с кошачьей точки зрения

«Необъяснимый снег апреля

Обидной донельзя пургой

Упал на этой параллели,

Не удержавшись на другой» (с) Mic29

Катая снег в комочки ваты,

От белых точек конопат,

Уходит кот продолговатый

В прямоугольный снегопад.

За ним следы неспешной лепки

Метель голодная подъест

И заметёт свои объедки

В неплотно запертый подъезд.

Не параллельны в мире круглом

Дороги плоскости небес,

И город мой на карте гугла

Засыпан снегом и исчез.

Апельсин

А смерть жила на кончике иглы,

Под рыжей кожей в теле апельсина,

В пустой коробке у Мехмед-оглы,

В глухом углу подсобки магазина.

А смерть жила, пока она жила,

И уколоться вызывались тыщщи,

Которым жизнь казалась тяжела,

Но кто иглу забытую отыщет?

Среди коробок, банок и осин,

Когда ночами становилось тихо,

Достав иголку, ела апельсин

И вышивала крестик сторожиха.

Фондю

Весны по расписанию не будет,

Отключены апрели за долги.

Смеются неприкаянные люди,

Прищурившись от солнца в потолки.

И нет вины в ошибках гидромета.

Замёрзшие просители наверх

Упрямо дожидаются ответа

До снега, как положено, в четверг.

Пусть город превращается в болото,

Расплавившись в тягучее фондю.

Не зря над ним так низко самолёты

Чирикают, надеясь, что к дождю.

Все умерли

Все умерли, не стало никого.

Прошёл с ружьём по миру адский думер.

Без никого на свете каково?

А. Всё равно. Я тоже с ними умер.

Молчит бетон, трамваи в гнёздах спят.

Течёт вода, мерцают мониторы.

Дотлел до фильтра весь табачный яд,

Что отравлял окрестные просторы.

На постных стенах лица из реклам

Таращат взгляд на светофорный сполох.

Гоняет ветер бесполезный хлам.

Нет ни собак, ни призраков бесполых.

Перетекает твёрдое в песок,

И небо плачет, тучами сутулясь.

Казалось, вот, уснули на часок,

Уснули все и больше не проснулись.

И снова клеткам тешить ДНК,

Из моря вновь полезет пращур древний

И, заведя будильник с полпинка,

Начнёт в ночи тесать огонь о кремний.

Персональный мрак

Народу тьма, и не видать ни зги,

Сплошные спины, рук противофаза.

Течёт из глаза капелька тоски.

Из ничего не видящего глаза.

В потоке слов играют буруны.

Хрустят фонемы пластиком яичным.

Вруны радеют с правой стороны,

А правдолюбы –антропоморфичны.

Слова чужие твёрже аксиом,

Их можно грызть и говорить спасибо.

Я так ослеп, что думать обо всём

Легко, как жить, но непереносимо.

Моя тюрьма светла как темнота,

Ни одного спасительного знака,

Который скажет: "Есть на свете та,

Что зрячих водит, как слепых собака."

Чёрный квадрат

В одна тысяча девятьсот

Я родился в одной из сот

В неизвестной картине Босха,

Вылупляясь босым из воска.

Там по кругу всё льды и льды,

Тридцать пятый размер воды.

На асфальтах следы от шпильки,

Да снега не снега, опилки.

А хотелось бы у Дега,

Только вылез и на юга,

В кружева или пеньюары

У Моне или Ренуара.

Но выходишь, как все, горбат,

В лучшем случае, на Арбат,

По кацпски и по хохлятски

Собирать синяки и цацки.

По краям понабит багет

С рефлексией "Дороги нет.

За спиною страна Россия".

Вот такая вот рефлексия.

Светят буковки в небеси:

"Ну, давай же, ну попроси".

Так вопросы, что птицам просо,

Сколь ни просишь, одни вопросы.

И ответят отец и сын:

"Если ходишь, иди босым.

Если ползаешь, ползай голым"

Вот таким отожгли глаголом.

Я поверю в любой отстой.

Буду плавать как Лев Толстой

Сорок лет по пескам Даккара

За Триестом Ж.О. Пикара.

А найдётся моя страна,

Так и сразу скажу: "Хана!

Аве, хава моя нагила,

Выпрямляй позвонки могила."

В ней начало и чёрный фон,

И Алисе в миелофон

На квадрате прибитый скотчем

Плачет мальчик: "Помилуй отче".

Ночной экспресс

Паровоз в туннель заехал, Замолчали те и те. Даже стало не до смеха В непонятной темноте.

Ни камланию, ни суре Не пробить бетонный щит. Бог уснул на амбразуре И во сне мироточит.

Ничего нет в настоящем, Всё наощупь, наугад. Тот кто ищет, не обрящет. Кто не ищет, тоже гад.

Ничего не будет боле, Ни огня в конце пути. Молока на полдник в школе Тоже больше не найти.

Мчит вагон Илона Маска Обгоняя звук и свет. Никого не будет в сказке. Да и сказки больше нет.

Опрессовка

Который год впадают в город реки,

Но напоить не могут никого.

Заплетены пути варяг в абреки,

По руслам рек разносят имяреки

Ессентуки эсквайерам и скво.

Идёт страда. Окрестные пейзане

Пожали ржу с водопроводных труб,

Но всё алкают истин в круассане.

Им шлют баржи с нарзаном из Рязани,

Они – сухой укроп на Итуруп.

Который год впадают в город горы,

Течёт из пор асфальт по всей Руси.

Весь день сиеста, по ночам аморе.

А после сон, поставленный Дель Торо,

И стих. Кабанов. Сборник на фарси.

Лето

Пойте, пойте соловьи

В деревянном коробе.

Заживают полыньи,

Зарастают проруби.

Лето споро было там,

За горами, нивами.

А сегодня холода

С лапами ленивыми.

Зря таращат дурачки,

Пальцы растопырочкой,

Вертикальные зрачки

В небеса и дырочки.

Солнца станет на зубок,

Льдом и так напичкают.

Вот и прячусь в коробок

Деревянной спичкою.

Оксана

У неба синь прозрачная такая, Что можно лечь, раскаявшись, под ним. Не ждать зимы, привычкам потакая, А спать в траве, как Босх Иероним.

Пусть в этом сне натурщица Оксана Принарядится в летнее новьё. Её лицо из тонкого лавсана, Из акварели пальцы у неё.

И холода, хрустящие наощупь, Её глаза, зелёные насквозь, На десять раз в листве переполощут До синевы осенней на авось.

Не станут тополя с утра прозрачны, Но воздух забелят, куда ни дунь. Пока траву стирает в речке прачка, Течёт из рук расплавленный июнь.

Вот приедешь

Вот приедешь издалёка

Да к родному очагу.

Хороша la vida loca,

Только странно одиноко

И всё время начеку.

Привезёшь с собой в корзине

Сладких листьев –три горсти,

Пару неб в осколках синих,

Море в тёплом апельсине –

Всё, что сможешь донести.

Будет пахнуть летней далью

Неприкаянная близь.

Не спеши с ножовой сталью

В темноту пододеялья.

Хватит жадничать, делись!

Человек

Человек человеку кот.

Он зубами о зубы щёлк.

Или, может, наоборот:

Что ни губы, всё шёлк и шёлк.

У него электрон в шерсти,

Собирается в эбонит.

У него по утрам с шести

В голове телефон звонит.

И жена у него не та,

Что могла бы, а та, что есть,

Ненавидит его кота,

Против шерсти целуя в шесть.

Он заводит своё авто,

Электроны собрав во рту,

И лицо у него не то,

Отражает страну не ту.

Где дорога лежит проста,

Там обратного хода нет.

Человек своего кота,

Выключает, пока есть свет.

А вернётся в чужой уют,

Обнимая опять не ту,

Электроны меж них снуют,

Вырабатывая темноту.

Электричество

В начале было олово припоя,

Вживлённые деревья в провода,

А в них бежало тёмно-голубое –

Оставшаяся с августа вода.

Там кто-то грел серебряное жало

И размягчал в ладонях канифоль,

Придумав осень тёплую, пожалуй,

И холода, холодные не столь.

Не пуганая заморозком птица

Искрила электричеством в цепи

И порывалась самораспуститься

Над озером расплавленной степи.

До солнца долетевшие нейтрино

Произрастали из сетчатки глаз,

А олово, стекая по витринам,

Твердело между пальцами у нас.

Ламанча

Гонит мельниц череда

Снежных гранул эксклюзивы.

Обитания среда

Холодна и некрасива.

Стопятьсотый Дон-Кихот

В чёрно-белой гамме ретро

Пешеходный переход

Переходит против ветра.

Курс валюты на табло

Расплывается в тумане.

Запечатано тепло

В двух бутылках из Тамани.

Ще народ вокруг не вмер,

Только смотрит, сжавшись туже,

На луны второй размер,

Зафиксированный в луже.

Форель

Накрывало полынью апреля

Некрасивые спины полей,

Перекаты акрилом форели

Серебрились тревожней и злей.

По затонам лохматился прытко

Настоявшийся за зиму ил,

И рыбак очумелую рыбку

В мутных водах неловко ловил.

Опыляли холодные росы

По степи травяной купорос,

И мальчишки сбегали без спроса

На вечернюю дойку берёз.

А по утру в литровых баклагах,

Проверяя апреля дары,

Упивались весеннею влагой,

Перемешанной с крошкой коры.

Ктулху

И вот зима... Бело-белым.

Всё в однотонной гамме строго.

Бескомпромиссно, с видом злым

Скребётся дворник у порога.

Газон машинами пророс.

Они до лета в нём озимы.

Затянут смогом край берёз,

И пахнет непереносимо.

Старушка с глупой хитрецой

Сшибает мелочь с проходящих.

С востока дует Виктор Цой

И воздух делается слаще.

Но всё изменится вот-вот,

Порвутся трубы в подземелье

И город медленно всплывёт,

И потечёт к туманной цели.

У сквера статую в пальто

Расточат в бронзовую втулку

И бросят в воду, подо льдом

Глушить проснувшегося ктулху.

Казахская песня

В декабре, в декабре

Я сыграю на домбре

И спою тебе две песни

На казахском языке:

«Дед мороз летит на цессне

Без подарка, хоть ты тресни».

На казахском языке.

В январе, в январе

Встретим праздник на бугре,

На отеческой природе,

Кроме тех, кто за бугром.

С Новым Годом, что-то вроде,

Маслом книзу в бутерброде.

Кроме тех, кто за бугром.

В феврале, феврале

Поплывём на корабле,

Значит, стану аморальным.

Вот и кончилась весна.

Снова реки Зауралья

Порошком белить стиральным.

Вот и кончилась весна.

А на тех, кто за бугром,

Да, и, в целом, наплевать.

Эстонская песня

На высоте, меж сосен тонких

На незнакомом языке

Поют не то чтобы эстонки,

Но птицы в северной тоске.

Нерастворимый цвет снегирий

И звуки вкуса имбиря

Стекают выдохом сибири

По хрупкой маске января.

Она расколется нескоро,

Но обездвиженная вся,

Сама из белого фарфора

К себе прислушивается.

Сухие птицы на картонке

Не умолкают в кронах древ,

И обжигает воздух тонкий

Ладони, даже не согрев.

Мама

Мама спит, она уснула,

Маме снится Третий Рим.

В Третьем Риме Луций Сулла

С мамой празднует Пурим.

Мама спит, не понимая,

Отчего не Лихтенштейн?

Потому она немая

И по-римски не ферштейн.

А сойдёт на нет веселье

В чёрной дырочке ночи,

Мама песней колыбельной

В люльку ляльке намычит:

–Не ходи на тот конечек,

Неразумный чувачок.

Там хватают всех овечек

За подставленный бочок.

А в надкусанное мясо

Садят мушек дрозофил.

Если был бы из Миасса,

Ты бы родину любил.

Если был бы ты из Тулы,

Ты бы девочек любил.

Только мать твоя уснула,

Значит, вырастешь дебил.

Не дано тебе от родов

Умным быть, бессонно бдя.

Мамы спят, плодя уродов,

Вот и ты усни, дитя.

Мама спит во сне всё тише,

Голос глушится дождём.

Но дитя её не слышит,

Потому что не рождён.

Серафима и андеграунд

Ты красивая, бесспорно,

И поэтому в метро

Сеешь зёрнышки попкорна

В подмосковное нутро.

В темноте подземных линий,

Где ни берега, ни зги

Прорастёт полынь на глине

Через шпалы и мозги.

Походи по жёлтой ветке

Вдоль до светлого пятна,

За железные монетки

Оборвёшь её со дна.

Накатаешься, под вечер

Умостишься на бочок:

"Отпусти грехи, диспетчер -

Три копейки за пучок".

А небесная полоска

Истончится до нуля,

Йероним распишет в Босха

Стены чёрные кремля.

Поминутные заплатки

На ночь стачивая в швы,

Станет день прошедший сладким

В киселе твоей Москвы.

В молоке её окраин,

От спасения далёк,

Что ни вечер, умирает

Перед свечкой мотылёк.

Начиная сон с молитвы,

Сложит крылья на спине

И поёт глаголы слитно

С нелюбимой буквой «не».

Ты не белочка, не птица,

Не пчела, не стрекоза,

У тебя твоя столица

Ночью выклюет глаза.

Будешь пальчиками слепо

Трогать зубки темноте,

Застревая крошкой хлеба

У планеты в животе.

Обрисует свет неона

След любимой буквы «нет»,

И на выходе Иона

Поцелует за билет.

Ты красивая, конечно,

Но до неба далеко,

И выходишь на конечной:

«Осторожно, двери о…»

Колобок

Не бросай меня туда,

В цепкие кусты.

Там и камни – не вода,

Да и я – не ты.

Та делянка два на два

Явно не моя.

Да и жизнь – едва-едва.

Кремниевая.

Пусть твой бронзовый божок

Проклянёт за грош.

Получу спины ожог,

Только ты не трожь.

Обещания пусты,

Слово – не репей.

Не бросай меня в кусты,

Лучше так убей.

Инопланетянка

Не впрок верлибр, силлабика и танка,

Ни обращенье вежливое "тян".

Не понимают инопланетянку

Среди таких же инопланетян.

Она живёт в соседней параллели,

Она заснёт во времени ином,

И будет спать одна в своей постели,

Имея совпадающий геном.

Она способна пластикою мима

Между мирами просочиться встык,

Но изначально непереводима

На самый сложный и простой язык.

Любопытство

Телефон который день сам себе звонит,

Что на выход ни надень, всё не знаменит.

В застеклённые зрачки видно, что на дне.

А на дне одни рачки, дурачки оне.

Там унылая плотва дует пузыри,

А наверх плывут слова –полые внутри.

Три копейки за пучок –набери в подол,

Положи под язычок, будет валидол.

Может плотность упадёт литосферных плит,

Может всё само пройдёт, там где заболит:

"Кушай, солнышко моё, торопись прожить

Это сладкое враньё, травяную сыть."

Любопытство не порок, что же там во мне,

Нажимая на курок, ищешь в глубине?

Баламутишь донный ил, пальцы зеленя,

Чтобы я тебя любил, а не ты меня?

Сомелье

Возле дома очень чинно,

У подъезда на скамье

Распивали капучино

Три нетрезвых сомелье.

Без ораторских усилий

Обсуждали на мате

Что там в сварочном на ЗИЛе

И сегодня в варьете.

Кто из них троих замешан

В неприличном травести,

И кому потом на экшн

Их подвыпивших везти.

Поминали биеннале

И на фэшине фуршет,

И фломастером писали

Хокку в рифму на манжет.

От горячности гламурной

На айфоне треснул glass,

И тогда кого-то урной

Кто-то стукнул в правый глаз.

Расплескали капучино,

Перепачкали крыльцо,

Стали тыкать без причины

Ботильонами в лицо.

Долго рвали с криком звонким

На друг друге модный лук,

Поломали три запонки

Два тоннеля и каблук.

И тогда в комбезе ссаном

Кто-то выше этажом

Бросил сверху круассаном

И плеснул на них боржом.

Тот, что выступил повыше,

Гладя чёрного котэ,

Попросил побыть потише.

Грубо, но и без мате.

Письмо из Анадыря в Москву

Над заснеженным лиманом

Буквы ровные в письме

Строчит набело Татьяна

В стольный город по зиме:

Приезжай в Анадырь, Женя,

Или просто напиши

Куртуазных выражений,

Я скучаю во глуши.

Я храню икру по банкам,

Холю горе от ума.

Лето местное – обманка,

Остальное елдырма.

Тут меня катают в нартах,

В теплотрассах греют тут,

Жаль, цветы восьмого марта

В местных сопках не растут.

Мошкарою за морошку

Платит моховая плешь,

Хочешь, пьянствую понарошку,

Хочешь, снег солёный ешь.

За пургой пурга посменно

Начинается с утра,

Все, кто местные – спортсмены,

И толкатели ядра.

По асфальтам торят тропы

Целый день во тьме ночи

Каторжане из Европы

И уральские бичи.

Ищут в ягеле олени

Прошлогоднюю весну,

Их каюр в седьмом колене

Ловит в тундре на блесну.

Гонят вверх стада горбуши

По течению реки

И гудят по наши души

В ресторанах моряки.

Если, звёзды обесточив,

Стихнут зябкие ветра,

То в морозные полночи

Воссияют севера.

Возмерцает многоцветье

В изотермах изобар

И накроет город сетью,

Как соломою амбар.

Из окраины столичной,

Где сплошная мерь и чудь,

Приезжай, увидишь лично.

Хоть немного, хоть чуть-чуть.

Я – отрезанная долька –

На узлах и на мази,

Забери меня, но только

Никуда не увози.

Приглашение

Я вас на танец приглашу,

А может быть и нет.

На вальс, на танго, на ушу,

На самбо, на балет.

А вы мне скажете в ответ

На языке родном:

- Не знаю, да, возможно, нет.

А, может, два в одном.

Это танго, моншер

Вот, танцуешь ли ты увлеченный собой

Аргентинское, стало быть, танго.

Весь красивый такой, ну почти что ковбой,

И подруга – почти что испанка.

А вокруг в изобилие ласковых няш

Разбредаются местные мачи.

За окном фонарями цветёт Аргаяш,

И коровы мычат, не иначе.

Это танго-салон, а не жалкий бордель,

Здесь девчонки в красивом фасоне.

Из колонок поёт сексапильный Гардель

О разбитом в говно корасоне.

С теснотой не в обиде в ближайший зазор,

Прижимая покрепче фемину,

Пробирается ловко хороший танцор.

Как ни странно, но трезвый в дымину.

Ничего не мешает ему между ног,

Но партнёрша не держит постуру,

И летит по соседям изящный пинок.

И они матерят эту дуру.

Это танго, моншер, это скользкий паркет,

Это резкие мачи и дивы.

Это: "жару поддай", это: "выключи свет",

Это просто Канаро с Мальдивой.

Упираешься тонусом в женскую грудь

И толкаешь часами по кругу.

И уже не убечь, и уже не уснуть

И не бросить внезапно подругу.

Но горячая женщина рядом – улёт.

Это танго, моншер, это Спарта!

Хорошо обниматься всю ночь напролёт

По согласию с марта до марта.

И снова дождь

И снова дождь течёт из всех отверстий:

Вот мокрый пёс мотает головой,

В самом себе вращаясь против шерсти

И выжимаясь тряпкой половой.

Вот человек, танцующий у храма,

Сшибает воду на алкоголизм.

Он дух святой, а, может, голограмма,

А, может, непонятный механизм.

Его шурупы с гроверами ржавы,

В нём смята ось, и хрупкий балансир

Бьёт в сладком дыме умершей державы.

А в остальном –барокко и ампир.

Вот острый дождь пронзает человека,

Не оставляя бедствовать в нужде.

Он уходил с паломниками в Мекку,

Но заблудился в эдаком дожде.

А, всё равно, куда бежать по лужам,

Пути господни все наперечёт.

Еще не поздно опоздать на ужин,

Пока октябрь по капле истечёт.

Вот чёрный пёс, отмытый от подпалин.

Вот человек, идущий по воде.

А вот в кремле не спит товарищ Сталин

И трубку мира курит в темноте.

Навь

В кирпичной рамочке стены,

С дождями не соприкасаясь,

Цветут раскрашенные сны

Небритым кактусам на зависть.

Их опыляет не пчела,

Что одноразовая в смерти,

А пчёл июльских чучела,

И слов бессмысленные QWERTY.

Их тайный смысл ведёт к тому,

Что в завершённом настоящем

Сны вырабатывают тьму,

В себя затягивая спящих.

У приоткрытого окна

В своё ночное разнотравье

Ты с головой погружена

И что-то там лопочешь навье,

Почти-что сахарную чушь.

Но вместо пальчиков осока

С твоих ресниц смывает тушь

Из апельсинового сока.

Не тороплю утра, прости,

Но сон стал вымучен и вязок.

Ты перестала в нём расти –

В стране не выученных сказок.

В твоём придуманном внутри

Обмана ласковые струи.

И как ты мне ни говори,

Я всё равно не расшифрую.

Что по губам бы ни прочёл,

Всё только ломкий шорох крыльев

Нераспускающихся пчёл

В полёте за цветочной пылью.

Белое море

Как останется пригоршня злого,

И запустят февраль в оборот,

Где-то рыбы склюют рыболова

В крепко накрепко скомканный рот

И, таращась в подлунные лунки

Сквозь дыхания влажный налёт,

На закрашенном снегом рисунке

Плавниками простукают лёд.

А снаружи, помечена хною,

Не смотря на большие чины,

Ты пойдёшь на войну не со мною,

За нашивки, что не вручены,

В те места где, не падают с рельса,

Избегая взаимной любви,

И прогорклые сны погорельцев

Демонстрируют всем по TV.

Где проявят на плёнке отвагу,

Пусть она по ночам не болит.

Запиши мне слова на бумагу

И нажми по привычке Delete.

Кто опять засмеётся последним,

Тот заслужит свой корм подо льдом,

Если снег, удивительно летний,

Не согреет ни здесь, ни потом.

И пока ты жива априори,

Под обстрелом целуя картечь,

Это белое марево моря

Всё в тебя норовит перетечь.

Аллилуйя

На выщербленном поле января

Всё голо декабрю благодаря,

И ворон там, что беспросветно чёрен,

Лишь заготовка для февральских зёрен.

Когда еще заквакает зурна,

И вырвется из каждого зерна

В Челябинске сквозь палево проталин

Какая-нибудь Лима или Таллин.

Пока же сеет хрупкая пыльца

Созвездия, не то чтобы стрельца,

На волосы стеклянной Вероники

Под перезвон мороженой клубники.

А что у снега острые края

Узнаешь, по лицу его кроя

В холодную улыбку полумаски,

Облизывая краешки и фаски.

И что об этом ни воображай,

Когда созреет первый урожай,

Опять придётся всхлипнуть: «Аллилуйя»

От ледяного вкуса поцелуя.

Wi-Fi

Звезда горела в ноутбуке.

В диапазоне УКВе

Летели ангелы кабуки

По обесточенной Москве

Без опасения спалиться

Где их оседлости черта.

Во тьме фарфоровые лица

Кривились краешками рта.

По верху – зарево в рекламе,

А ниже уровня зеро

Кипело скользкими телами

Насквозь червивое метро.

Качались желтые кадила,

От Маяковской до Тверской

Давил вино слепой водила

В своей подземной мастерской.

Там тени мучились виною,

Но не стыдились отродясь,

И становились перегноем,

Вступая в родственную связь,

Никем ни разу не хранимы.

А их картонный караул –

Беспроводные херувимы –

Ушел, нагуглившись, в загул.

1км

Вселенная диаметром в км.

Мы оба в ней герои анимэ.

А, может, мы с тобой антигерои.

Но первое не лучше, чем второе.

Измерив мир, писал слепой Гомер:

"1км – достаточный размер".

И жители в пространстве том красивы,

На что есть подтверждающие ксивы.

И у тебя есть тоже документ,

Что ты конечно пятый элемент.

Одетая в красивые обноски,

Растаптываешь мир, который плоский.

И слух свой от тебя не уберечь,

Когда твоя отравленная речь

Накапает цикуту на цукаты,

Пока хрустят цикады пиццикато.

Вари, вари мне сладкую муру,

Но в этом мире весь я не умру,

А буду от столицы до окраин

В 1км с тобой опять запаян.

Стрелок

Выдавливает стекла потолка

Тяжёлая луны головогрудь,

Но ты лежишь в позиции стрелка,

Не позволяя ей тебя вдохнуть.

На дне последней линии огня

Ни шагу вниз, ни слова, ни полсло…

Как ни цели молчанием меня,

Опять получишь целое число.

А если хрустнет тонкий небосвод

И провернётся влево по резьбе,

То у луны закончится завод,

И тишина закончится в тебе.

Зимы не будет

Огонь добывают вечерний,

Чиркая о снег воробьями,

Когда чернозёмные черви

На зиму уходят в Майами.

Искрит умозрительный рений

На вымерзших катышках трута

Как следствие внутренних трений

Меж нами. Банально, но круто.

И пламени острые перья

Оставят на пальцах порезы.

Ноябрь обуглен. Теперь я

Поверю: "Зима это деза".

И значит опять понарошку

Ты мёрзнешь в холодном капроне

И лижешь стеклянную крошку

По перьям на белой ладони.

Былинка о братцах Муромцах и сестрице Олафсон

Помнишь, помнишь, братец Йося,

Как сестрица Олафсон

Нам укладывала в восемь

На затылке волосы.

Заплетая, лепетала:

"С новым годом, братики.

Я сварю вам из металла

Сладкие квадратики.

Я же ёлочку сваяю

Новую с иголочки.

Подарю вам по каваю –

Чёрную двухстволочку.

За окошком русофобы,

За порогом вороги

Оборвали с веток сдобы

На меду и твороге.

Вам на пару две шестёрки –

Хватит тискать грелочку.

Выходите-ка на тёрки,

Забивайте стрелочку.

Мы лежали на кровати

И сосали сосочки

В теплых маечках на вате

И бухие в досочку.

Ах, сестрица, лама-дрица,

Хватит ныть украдкою.

Нам бы заживо побриться

За чужой оградкою.

Мы бы крестики на теле

Накололи зимние.

Мы бы белое надели

На лилово-синее.

Но у нас метеориты

И в желудках камушки.

И никто не говорит нам:

"Баю-баю, баюшки"

Не пускают на верхушку

Ангелы и божики,

Вот и мушки на макушке,

И не ходят ножики.

Мы машинки гужевые,

Об наждачку тёртые.

С виду вроде бы живые,

Но, как видишь, мёртвые.

Граница сред

Из-под оцарапанного льда

Рыба смотрит в небо иногда,

Рыба понимает лишь санскрит

И на нём ночами говорит,

Потому что днём она нема,

Потому что море от ума,

И, вода, впадающая в лёд,

Всё никак до края не дольёт.

Но когда погаснет габарит,

Кто-то в тишине заговорит,

Всхлипывая щёлочками жабр,

Языком своих абракадабр.

Рыба, неужели это ты

Говоришь со мной из темноты,

Может, даже слушаешь притом

Тех, кто между воздухом и льдом?

Сингулярность

Кто там возле края вселенной

Упёрся преклонноколенный?

Напившись вселенской тоски,

С надрывом стирает носки.

И что, что у этой вселенной

Он даже не третий, а энный.

Заранее вены не вскрыв,

Не вылечить этот надрыв.

Кто там же и тоже у края

Не первая и не вторая?

Включив магнитолу "Саньё",

Всё пыль обметает с неё.

А пыль, что так долго стирали,

Закрутится там же в спирали.

В межзвёздный, как водится, газ.

И "Море волнуется раз".

И после, укушена в мочку,

Вселенная съёжится в точку.

И время закончит отсчёт.

А утром опять потечёт.

Сестра

Если нет ни сестры, ни брата,

(заводить их не по летам)

Это вроде бы не утрата,

Но обидно, чего уж там.

А не то бы проснулся утром

И воскликнул: "Сестра, сестра,

Как прекрасно, что наши нутра

Очень родственные с утра".

И сестра бы тогда, взъероша,

(А, не важно, чего уж там)

Отвечала, что: "ты хороший

И красивый не по летам".

Накормила б куриной грудкой

И сказала бы, что пора

Заворачивать самокруткой

Папиросы в папирус РА.

Помахала бы в лифт платочком

И смахнула бы со щеки

Запятую, поставив точку

На заточку и нунчаки.

А потом бы вязала спицей

И пряла бы, во сне смеясь,

Эту маленькую, как бы, птицу,

Эту родственную, как бы, связь.

И тогда ничего не надо:

Ни купе, ни проводника,

Кроме следа твоей помады

Возле края воротника.

Властелин снов

Слова растворяются в голосе,

А сны растворяются в сне.

В нём тянут ребёнка за волосы

И губы цепляют к блесне.

Он плавает в омут заброшенный,

Он ходит по камню сухим

И помнит лишь только хорошее,

Когда он был в детстве плохим.

Когда он был маленький, маленький

И пачкал слюной пластилин,

Он жил в однокомнатной сталинке

Вселенной почти властелин.

И, в целях её профилактики,

Смотрел иногда по ночам,

Как свет от далёкой галактики

В последние дни измельчал.

Он думал, что выплывет вскорости

И вспомнит, что было тогда.

Но время добавило скорости,

И высохла в речке вода.

И тащит по камушкам насухо,

За губы цепляя, блесна,

И градусник греет за пазухой

Заевшей дорожкою сна.

Птица

На арматуре, в разломе плит

Птица сломалась и вверх скулит.

Там на балконе стоит господь:

"Подь – отгоняет – подь".

Птица сучит жестяным углом.

Смотрит господь на железный лом,

Пальцы лениво собрав в щепоть:

"Подь – отгоняет – подь .

Кроме себя никому ты не

Будешь нужна у себя на дне.

Я же, заметь, не какой-то зверь.

Верь – отгоняет – верь.

Скоро тебя обглодает мгла,

Мало ли что ты когда могла.

Вот тебе слов долговая медь,

Подь – отгоняет – петь"

Неопределённость

Бог, может, есть, а, может, и не есть,

Из ничего вытряхивая крошку.

Он может месть, а может и не месть

Асфальт ночного неба понарошку.

Ты, может, тоже есть или не есть.

Скорее да, чем нет, определённо.

Твоя неправда, может, даже лесть,

Отнюдь не зло, но злоупотреблённа.

И потому гадай, и не гадай,

Но бытие давно вне осязанья,

Когда поёшь на ушко мне: "must die",

Не отрывая пальцев от вязанья.

Но, может, кроме мировой оси

Нет ничего, лишь битая пружина.

У ничего желаний не проси,

Втирая кожу лампового джина.

Не достижим меж снами паритет,

Текут из глаз железные монетки.

Того что нет, определённо, нет.

И слёзы. Слёзы тоже из пипетки.

Полынь

Полынью пахнет полынья, Рыбачки уток в ней полощут, Руками мелко семеня, Такие тощие на ощупь.

Со дна всплывают пузыри, Под ними вяленый подлещик. Вода течёт себе внутри И изнутри наружу плещет.

Из пальцев выйдет макраме, Когда они сплетутся стыло. До неба семьдесят км Ещё совсем недавно было.

Теперь же рядом, вот же, вот, Питьё для жадного Эль-Ниньо. Но подо льдом оно живёт И пахнет, кажется, полынью.

Уголёк

Какая осень, черт возьми, Где не бостон, там хабанера. Тепло с восьми и до восьми, А если холодно, то в меру.

Стенает сверху божья тварь И подбивает к югу клинья. Здесь скоро в готике январь, А там эклектика павлинья.

Лишь только ангелы в Тотьму Летят по зимнему трансферу, Когда слова ведут во тьму, Но принимаются на веру.

Я тоже верю, значит слеп. И нет хранителей заплечных. А, значит, камень это хлеб Из мягких рук последних встречных.

А кто был первым так далёк, Что даже осень слаще мая. Гори, гори мой уголёк, А для чего - не понимаю.

Читали дети книжку

Читали дети книжку вслух, И вдруг в квартире свет потух, И вдруг в квартире свет погас. Погас и газ.

И стало страшно им во тьме. И мысли всякие в уме Возникли в каждой голове. Примерно две:

Не электролиз в купорос, "Как быть, что делать" - вот вопрос, "Как быть, что делать" - вот беда, Вот это да.

И дети стали плакать вслух, И только пара глупых мух Летали в полной темноте. И те не те.

И в полночь мама, в дом войдя, Сказала каждому: "Дитя, Не плачь, примерно где-то к трём Мы все умрём".

Рождество

Ходит темень по Тюмени,

Что ни тень – немая тьма.

А во тьме плывут таймени,

От Тюмени без ума.

Стала звёздочка в зените

По над городом Зион.

С Днём Рожденья, извините,

И Динамо чемпион.

Значит местные тюменцы

Новогоднюю мацу

Принесут в дары младенцу,

Сионисту по отцу.

Он графой еще невинен

И сопливый как налим.

У него купе в овине

И билет в Йерусалим.

Мнутся в упряжи собаки

Выгрызая маникюр.

По воде по суше аки

Увезёт его каюр.

Здесь красивые бабёшки

Неприветливы к богам.

Если встретят по одёжке,

То проводят по деньгам.

Снег таймени носят жменью

И бросают нищим в рот,

По над городом Тюменью

Зимний севооборот.

Пораспарывает спицей,

Лица снежный перемёт.

Если бог у нас родится,

К тридцати уже помрёт.

Иллюзия обмана

Шепчи, шепчи мне сладкую муру, Изменит вкус, что раньше было пресным. Я в этот вечер будто бы умру, А завтра утром будто бы воскресну.

Слова давно не мёд и не кисель, А тишины приятное соседство. Ты говоришь, как будто это цель, А я молчу, как будто это средство.

Как будто мы попали в чей-то сон И жили в нём, отсчитывая миги. Листали дни, глуша подушкой звон Финальных строчек телефонной книги.

Когда же я от сладкой маяты Искал слова для нового начала, Ночная тень, как будто это ты, Ко мне прижавшись, ласково молчала.