Пёс его знает. И бог знает. Я не знаю

Старость

Злость пахнет старостью –

Валерьянкой, утками, памперсами.

Одним зубом скрежещет и чавкает,

И разносит гнетущий дух.

Дух склизкий, густой и шамкающий,

Глядишь, в нем пожар бы потух.

Да что там потух? – и протух бы!

Машут руки, сухие и вздувшиеся,

Ноют жалко и злобно из ртов,

Некогда мужчины и женщины,

Теперь масса мешков и горбов.

И в тоже время им будто сладостно,

Языками нещадно вспороты

И врачи, и медсестры; лежачие.

Слабость рук их, отеших и высохочших

Нарочита – вместе с картавостью!

В зелёной больнице, осенью, яснее всего –

Злость пахнет старостью.

Удовлетворение

Томительное удовольствие

От тяжести в сжатой груди.

Выходит воздух со свистом

Из лёгких калитки – скрипит.

Текут слюни по алым губам,

Язык лижет раздувшийся герпес.

Разбухшая мокрая масса

Ползет в горло от влаги вспенясь.

В спешке зубы кусают щеки,

В ушах слышно шквырчанье жира.

Расплывается липко кожа,

В ее углах хлюпко и сыро.

Мир поглощается полностью

В раздраженных, прыщавых складках.

Отчуждается близкий и дальний,

Я один в смраде гнили сладком.

Мне чудятся черные пролежни,

Мешок с мясом с лицом урода.

Растекается липкая масса,

К груди подступает рвота.

Застольная

Родное застолье!

Жёлтая лампа, лихорадочно стол накрыт!

А сколько стояло крику:

Сюда салат не идёт по цвету, здесь фрукты испортят вид!

Только водка не портит вида. А так же коньяк и вино.

В горле ожог, в пузе оттепель, занюхал рукой и: "Пошло!"

"Пошло," – говорит дядя Витя, говорит: "Пошло," – дядя Сергей,

Говорит моя мать, тетя Люда – и я говорю за ней.

Пьяные бабки знакомые начинают унылую трель,

Что пела заупокойную теперь свистит "карусель".

Шум и гогот смущает воронов, рябь карябает высоту,

Пьяный и маленький школьник поднимаю глаза к окну.

От снега что ли так ярко или столь ярок оконный свет,

Что омывает всю стаю и мой детский бордовый жилет.

И лицо мое, тоже бордовое, от вина, коньяка и водки,

Пока ещё не курю, но вдыхаю табак с коробки.

Веселые пьяные бабки, делят, кому забрать торт,

Гости по стульям, где только что стоял моей бабки гроб.

Неодинокий

Мне видно всех. К несчастию, видно больше

И видно куда больнее, чем хочется разрешить.

Я буду смотреть на них. Увы, чем я вижу дольше,

Тем меньше останется шансов вовремя заглушить,

То, что я захочу сказать, не подумав себя припрятать,

И придется меня послушать, как уши ни затыкай.

Выйти может обидный случай

Из сказанных мною слов,

Вы вспыхнете ярче тучи

И закроете дверь на засов.

Я понять тогда буду должен.

Понять буду должен – увы!

Предо мной закрываете двери,

Замыкаете ставни не вы.

Мне видно всех. К несчастью, взгляда мало.

Что толку глазам и ушам, коли кругом кирпичи?

Мое тело стеснила преграда. Она держит так мое сало,

Что я весь запертый в бочке. И мне кричи – не кричи,

И кричать даже духа не хватит, я полностью окружен,

И я только вас всех вижу; я вас пониманья лишён.

С моих губ только шорох паршивый,

В зубах от ногтей шелуха,

Я могу дышать только гнилью.

С ушной серой и пушка тиха.

Не прокаженный вроде и вовсе не злостный хам,

Ко мне не подходят от вони, и я постыжусь идти сам.

По стенам льет липкая масса, то ли пот вокруг, то ли моча,

Распухшее, жёлтое тело, хочет жить за стеной кирпича.

Жирный свод копит пламень желаний!

Чтобы сплюнуть зловонный дух,

Одна из тысячи маний

Подсказала прогнить свищами.

И тогда станет точно сух

Мой стан за дрянными щитами.

Я все делаю точно, как сказано!

Я храню, сколько можно свой пыл!

Пожелавший верить напрасному,

Обречённый остаться один.

Избранный

Ни ангелы, ни черти, ни хвостатые чудовища.

Он сам пришел на наше заснувшее урочище.

Его голос разодрал седые небеса,

Ему нужен избранный, знаменье конца.

Он требует на битву лучшего из нас,

Стоят ли те жизни, кого он больно спас.

Но совесть избегает ответ на вызов Божий.

Неправдиво лучшего люди сами сгложат.

Боясь не гнева Божия, своих же ударов палками,

Мир отправил к Богу, кого им не будет жалко.

Он пуст, его мысли низменны,

Сам собой порицаемый стоит перед Богом избранный.

Волос колышет, бьёт по дыханию, святая разверстая пасть,

Запах серный рождает в горле одну возможную страсть –

Избежать людского упрека,

И больше не видеть туманного, свирепо глядящего Ока.

Шорох режет каждой ресницы,

Серый изрытый простой.

Веко хлюбает вязкой глазницы,

Прикрывая склизкий затвор.

Вся планета Земля Его яблоко,

Раз за разом даёт изворот,

И на спине, и на боку,

Пробивает горячий пот.

Чаюсь проснуться, избавиться,

Не видать исполинского рта,

И пустоте умирать отчаянье,

Но сплетает его борода.

И коль выставлены на битву, он не дает дезертировать,

Ему не к чему делать поиски и творенье Свое третировать.

Но избранный часть сюжета, неповторимый герой,

Чтобы остался в народе предатель или святой.

Он заранее знает выбор, Он сам создавал завет.

И Бог выбирает меня, потому что меня нет.

Бессмертие

Часть I. Обессмертвленные

Мир падает из лап моих,

Крошится между пальцами,

И коли жизнь не вечна,

Не вечна же и смерть.

Как только жизнь потухнет,

Станет нечему рождаться,

Она исчезнет так же,

Как всяческая твердь.

Меж растопыренных ушей,

В ком слипшаяся масса,

Все силится постичь,

Что есть небытие.

Она скрипит и корчится,

Но я в одном согласен:

Единый путь к бессмертию –

Разрушить житие.

И снится мне, один стою на поле

На посеревшей выженной земле;

Что больше нет ни тут, ни там живущих,

Рожающих, в припадках простынь рвущих.

Ни травки, ни деревьев, ни цветов.

Я им помог, я обессмертил из оков!

На меня смотрит смерть и вымершая рать:

Они мне будут рады! Не заставлю себя ждать!

Часть II. Человек живущий

А пока что пропотевшая постель,

Воняющая спиртом ватка в уши,

Мечусь, как позёмкою метель,

Туда-сюда; дорога только уже.

И ни языком не донести, ни жестом,

Кто я такой и что таится в глубине.

Все пропадает даром в этом месте,

Что зовут "разумом". Точнее бы – "в тюрьме"!

Мне далеко до воцарения бессмертия,

Пока бы с миром выйти в общий танец.

Но чую только запах рыбной бочки

И нити клейкие, к которым липнет палец.

Но смерть же есть и собирает всех,

И композитора, и чахлого зануду,

На ней так много гнилостных прорех,

От тех, кого при жизни звали чудом.

Честь великая – стать для живущих даром,

Что не опорачат даже черти.

Я хочу остаться хоть крошечным шрамом

На теле неминуемой смерти.

Шесть. Восемь. Двадцать

Мое нерушимое мужество

Не имеет права на слёзы.

За мной всюду следуют грёзы,

Где я теряю могущество.

Теряю маску, а следом лицо.

В меня тычут липкие пальцы,

Слюнявые рты осуждальцев

Сжимают постыдным кольцом.

Мне тычет судьбинная матрица,

Как некогда прежде у гроба,

Становился позором рода,

И кто снова рожден – тот поплатится.

Гадание движется далее,

Тяготеет все к тем же цифрам.

Привержен к житейским играм –

Позор рода растет без старания.

Меня принял задавленный плач,

Он согласен предаться помощи.

Чаю жизнь, хватаюсь за помочи!

Только мысли несутся вскач.

Пусть так!

Пусть окружат гнилые стены!

Пусть плесень съедает свод!

Пусть грязи из сточных вод,

Мочат ноги, съедают вены!

Не хочу и не буду! Я ничего не прячу!

Я продолжу гордо стоять!

Мне много придется принять,

Но я никогда не заплачу!

Под отчётом слезинка любая!

То не давка, то просто склад!

Для вас я всегда буду рад,

Хотя бы и умирая.

Глупым литься слезам не по делу!

Мы достоинство лихо храним.

Я никогда не буду раним

До времени белого мелу.

Времени нет

Время тянется клейкой массой

То вздымаясь, то пузырясь.

Кто мнит его жизненной трассой –

Идиот, любит пошлую грязь.

Никогда что ли он не видел,

Никогда не испытывал смуту,

Когда горько его обидел,

Укравший его минуту?

Не поверю, что в здравом уме

Можно так растрачивать время!

Позволять чужой мотовне

Налагать ожидания бремя!

Никакая время не трасса,

Не тропа, не дорога – отнюдь.

Оно лицо рвотного спазма –

Такова его вечная суть.

То тягучий оно каучук,

То пузырей кавалькада.

Оно причина всех мук

Каждого Божьего гада!

Я всякую чую секунду

Фалангой отрубленной пальца.

Я решил подняться до бунта

И не буду играть в страдальца!

Никому не позволю больше

Мои красть часы и минуты!

В мозолях вся моя кожа

И плечи терпеньем согнуты!

Я избегну впредь вашей близости!

Я лучше вспрячусь подальше!

Вы – проявление низости,

Душегубы моего младше!

Чем давать вам себя на съедение,

Позволять вам явленье седин,

Я смерю старость по градусам,

Я лучше останусь один!

Хорошая жизнь

Солнце улыбку разветвляет по губам,

Наш мир пока ещё счастливый.

Мне кто-то рад и радуюсь я сам.

Я светел – и мой взор игривый.

Мне все равно как небо высоко,

Мне все равно насколько голубое.

В мороз надену под штаны трико,

В жару открою тело молодое.

Взгляну кругом – бьёт жизни полнота.

Я тоже в ней себя не отрицаю!

Но ото дня в день все же восклицаю:

– Ах, боже мой, какая тошнота!

И как же в горло тычут ребряные прутья,

Ах, боже мой, какая красота!

Что в мире есть трамвайные пути,

И на каждый можно приложиться грудью.

Песня о молодости

Вы неправильно поняли, доктор.

Жизнь ценнее всего на свете!

Жаль, только, доктор, где треть,

Там пройдет и две трети.

Я люблю колыханье волос,

Шорох кудрей как бисер,

Но я ярый противник, простите,

Блестящих и гладких залысин.

Мне нравится, собственно, тоже

Белый ряд искривлённых зубов.

И как же бывает негоже,

Видеть рот одиноких столбов.

Как хорош звонкий юный смех!

Как хорошо пониманье юных!

Мне противен плен дряхлых утех

И смакованье слов грубых.

Когда встретится мне молодежь,

Я боюсь ее больше не слышать!

Доктор, я чувствую дрожь,

И как старость мою скребут мыши.

Мама, ты слышишь не то,

Ты плачешь и тащишь к врачу.

Ты хочешь, чтоб я жил лет сто,

Только я того не хочу.

Остановка живого разума,

Гнилое дряхление тела!

Моя смерть голубоглазая

Страшнее косы и тлена!

Она видится день ото дня

В новых взглядах и новых улыбках.

А во мне скрип червивого пня,

Угасание радостей зыбких.

Мама, не бойся больше!

Отложи обеспокоенность!

Доктор, спасайте юных!

Ими движет неопытность!

Вы, может, однажды поймёте,

Когда примете строгую холодность!

Я не хочу умирать,

Я хочу сохранить свою молодость!

Жизнь богов

Нельзя так долго находиться в заточеньи.

В нем буйствует всегда сильней теченье

Всей жизни претворявшейся снаружи,

Пока ты был высокомерием простужен.

И я, таков удел, пал его жертвой.

Личину бога натянув на новый срок,

Возвысился над телом своим гневным,

Опеленав его в благоразумный смог.

Вера крепилась о божественном начале,

Что не несу ни боли, ни печали.

Долго держалась бога ипостась,

А под покровом ненависть лилась.

И как любой будет разрушен Вавилон,

Так падал смог, изоблачив калеку.

Бог пропал, стал дьявол испокон,

Недостойный даже званья человека.

Как будто нету среднего звена.

Прекрасное погибнет безобразным.

Был как-то прежде божия длина,

Стал пажом бесов, проклятым и грязным.

И повторяется одно из века в век,

То бог, то демон, – но не человек.

Но я двулик, как всякий на земле,

А потому сказать хотелось мне:

Я, может быть, достаточно хорош,

Однако жизнь – всегда больная дрожь:

От горя к радости, от радости до горя

И горечь радости – ветра людского моря.

Я знаю, и хочу, чтоб каждый знал –

Пусть лик можно поддерживать и вечность,

Что всякий идол, всякий идеал,

Увы, разрушится об нашу человечность.

Раковая опухоль

Радость – моя раковая опухоль.

Что могу, я бы унес с собою.

И я знаю, что бы я ответил,

Если бы Господь заговорил со мною.

Смерть счастливая ли

Или жизнь в несчастьи?

Я не позволил только слезы лить

И даже солнце превратить в ненастье.

Но Богу знать ли, где несчастные, а где счастливцы?

Все теперь рады! Пускай, что я убийца!

Я сам измучился,

Но мучить мне других?

Я гад, но не настолько ссучился.

Я уничтожил скорбь, отдав тебе самих.

Господь, я знаю, что нужнее, я не подобен тле:

Я никогда не соглашусь на плач по мне.

Радость – моя раковая опухоль.

Я заберу, не допущу чужих страданий!

Пока во мне довлеет этот рак,

Они не будут знать, что я печален!

Тревога

Что-то вздымается мерзкое

С каждым вдохом и выдохом.

Нечто удушливо дерзкое,

Стоит между мною и выходом.

Взглянуть в глаза бы падлючие!

Прогнать на четыре стороны!

Решится уже бы падучею!

Но прячется, пакость, за шторами!

Подлый воин, предатель скреп!

Нападает, как снег на голову!

Пробирается в тихий склеп,

В грудь врезается с диким норовом!

Не даёт на себя взглянуть,

Узнать ошибки и слабости!

Потому не могу стряхнуть,

Потому терплю его шалости!

Потому я стараюсь уснуть.

Забыться в неге и сладости.

Но на вид безобидная ртуть;

А вдохни – не получишь радости!

Оттого оно остается,

Оттого каждый раз возвращается,

Что я его игнорирую,

А оно набирается пакости,

Препарируя мой же мозг,

Выужая воспоминания,

Не давая их осознать,

Возводит до трепетания!

Пальцы грязные лезут сквозь ребра,

Хлюпают сквозь моё мясо!

В горло лезут – доходят до неба,

Там щекочат и к сердцу сразу!

Сердце ёкнет, прыг-скок, как вошь,

Я слышу набат Гросс-Мари!

Из угла в угол тыкает дрожь,

Ушам отдан приказ: "Гори!"

Задыхаюсь, и некуда спрятаться!

Разве что вниз с отрога!

Я не знаю уже в чем покаяться,

Верно, как зэк из осторога!

Нас с ним ведут одинаково,

Оплошность – одна дорога!

Его побьет плеть и собаки,

Меня хлопнет и сгложет тревога!

Многодетный отец

Зачем я взял роль отца?

Чтобы всякая нынче овца,

Шла за мной по пятам,

Потому что, стыд ей и срам,

Не может сама понять,

Как ей расти и линять?

Зачем шел тропою отцовца?

Оттого ли, что тоже пройца

И должен, как наши отцы,

Явиться – и в воду концы?

Или после забвения

Прийти как дурное знамение?

Или больше я отчим,

Разлегшийся в доме отчем?

Свои привнесший порядки:

Секс – детям, жене – шоколадки?

И погрязший в растлении

Пойду чертям на кормление.

Нет, всё от сердца благое.

Оно у меня нагое.

Не дали остаться глухим

И, каким бы я ни был плохим,

Грядою тяжб без конца

Превратили меня в отца.

Бывает, я слишком устал,

Чуть их беда – снова встал.

Я с ними быстрее старею –

Судьба! Седину побрею!

Закрашу её, наконец!

Бездетный, а все же отец.

Такова моя тяжкая воля,

Такова моя добрая доля.

Я в мир пришел как учитель,

Не борец и не победитель.

Им не нравятся поученья,

А мне смотреть на мученья.

Старею и

жду конца –

Ах, зачем я избрал роль отца?

Буквы

Всяких много букв,

Всяких много символов.

Я боюсь их стуков,

И я боюсь их идолов.

Кто-то скажет, что не страшно, что в них простая логика.

Не надо корчить шизика, вступая в демагогию.

Но что-то мне всё кажется, в них скрыта метафизика,

Не надо корчить шизика,

Чтоб это все понять.

Буква "А" кошмарная.

Артобстрел. Агония.

Раз уж она первая,

В ней, может быть, гармония.

Но буква "А" опасная.

Антихирист. Аномалия.

В ней слова последние,

Первая – формально.

Буква "В" смертельная.

Восстание. Война.

Кому чего хорошего

Принесла она?

Буква "В" – враждебна!

Время. Воровство.

Много ума не надо

Увидеть естество!

Почему же не везет в этом мире букв?

Почему сложились вбессмысленный хоругвь?

Где все видят своё – больное и обидное!

Чинят раздор ссору – и битиё невинного!

Где было много слов, где раньше были мы!

Все буквы пепечеркнуты, осталась буква "Ы"!

Ы. Ы. Ы

Буквы притворяются,

Подобьем маяка!

Боись, пока играешься,

Стать пленным языка!

Мир слов ужасающий – мир буквенных конструкций.

Без единой формулы и, в общем, без инструкций!

Звуки летят громко – прирученная физика!

Уши приготовлены с языка снимать!

Но отчего не ладится, коль слог не метафизика,

Так друг друга слышащим друг друга понимать!

Детское

К сыну:

– Что ты заводишь песню не по делу?

И шутишь, и трясешь руками?

Другие в жизнь уже имеют цели,

Построили на будущее планы.

Опять ты корчишь глупую улыбку!

Она – красивым! А твоя причина?

Уймись пока и не кривляйся шибко,

Мало урод – так будет дурачина!

И почему четверки по работам?

Не вышел рожей, будь хотя б умней!

Или хочешь в бурсу, к идиотам?

Что будут лить слюну до конца дней?

Что ты смеёшься, если плакать надо?

И шутишь, и трясешь руками?

Смех не к лицу, а ум – будет награда!

Слушай меня, всегда виднее маме!

К матери:

– Не бойтесь, мать. Я вас вполне услышал.

Я вам внимал всю жизнь, как только мог.

Мне жаль, хоть так, хоть так не вышел,

Тем для чего вы столь сбивались с ног.

Простите, что я так обременил.

Боюсь, умнее никогда не стану.

Быть может, танец солнечных мерил

Зло пошутил, меня отправив даром.

Простите, что я много просмеял

И к самому себе души не чаял,

Что я на смех ваши старанья променял –

Не будет больше так, я обещаю!

Прошла пора печалей и потех!

Я стал серьёзен и шуметь не стану!

Если уж возьму на душу грех,

То лучше сразу приложусь к стакану.

Вы больше не услышите мой смех.

Как полагается внимательному сыну,

Я и слезы не пророню на снег,

Когда положат вас в замерзшую могилу.

Оттого ли, что чем горче смех,

Тем выходят скорби слаще.

Оттого ли, что под этот снег,

Вы, мама, погребете меня раньше.

Простуда

Мне люб у солнца каждый павший лучик,

Я б их ловил горстями, но болезни!

Надо мною потолок поднялся тучей,

Потому что дома здороветь полезней.

Листы осенние так чудны и пестры.

Хочу собрать, да все опять насмарку.

Воздухи октябрьские остры

И вызывают беспощадный насморк.

Как здорово нести бы было пользу!

Хотя бы в офисе свести простой отчёт.

Но ноги парю с кипятком и солью

Звоню сказать, работник N-ный не придет.

Ученье – свет, а неученье – это тьма.

Как много знаний – их бы все испить!

Взяла мигрень – сведёт меня с ума!

Приходится учителю звонить.

Все дни в закрытой маленькой коробке.

Одни таблетки да горчичников следы.

Ставлю на спину склянки, банки, стопки –

Хоть раз бы избежать больной беды!

Но тот же дом и тот же свод белёный.

Кругом, даже на улице в рассвет.

Существо смялось в пирожок слоёный:

Слои равно пресны, начинки нет.

Простите, что я просто так исчез:

Не отработал, не пошел учиться.

Я не испортился, но лишь порез

Оставит в пряже сломанная спица.

И если вам вдруг станет любопытно,

Почему навстречу не явлюсь,

Чтобы не оставить вам обиды,

Умереть безгрешно, объяснюсь.

Я не приду в сезон дождей – простуды,

Зимой температур вели́ки амплитуды,

Летом от жары схвачу удар,

Или вдохну с дорог горячий пар.

Я даже не возьмусь прийти в апреле,

И не решусь в сезон покоса льна.

Не потому что чем-то я болею,

А потому что жизнь моя больна.

Скажите, папа....

Скажите, папа, где ваш сын?

Отчего не видно под рукою

Его бег извилистой тропою,

Смеряюший ваш шаг длиной в аршин?

Отчего не видно рядом дамы,

Родившей вашу кровь и плоть?

Куда ее от вас увел Господь,

Из-за какой постигшей вас ужасной драмы?

Вы шагаете по улице один.

Два поворота будет переулок.

Стук от ботинок одинок и гулок,

А от паденья – как от взрыва мин.

Вас дома ожидает ваш отец.

Уже больной и немощный старик.

Дитя войны – ваш денежный тайник.

Но хочет сына, внука под конец.

Скажите, папа, где ваш сын?

Отчего отец склонился молча,

Жена вас избегает будто порчу,

А вы лежите в грязи, без простынь?

Эх, жаль.

И как хотелось, чтобы было вздором!

Но жена уж лучше промолчит,

А бабушка помянет грубым словом.

Ребенку ведь никто не объяснит,

Почему папе сладко спится под забором!

Ваш, папа, навсегда потерян сынка.

И дело не в проклятье и опале.

Вы отворили дверь и вышли в нее сами.

Но повторяется через семью одна картинка,

Где был отец – туда пошел и сын.

И его точно так же след простыл,

Когда он так же жизнь сменил бутылкой.

Судьба

Лев – животное гордое,

В его лапах томится власть.

Будь актером или чиновником,

Твоей гриве нигде не упасть!

Его лик, может быть, устрашающий,

Но как он красив – потрясающе!

Карта отшельника – мудрость.

Это твой главный аркан.

Ты способен поднять ранним утром

И не дать угодить в капкан.

Вести люд тропой ужасающей,

Где таится свет – потрясающий!

Девять число спасенья!

Тебе выпал великий дар.

Твое в жизни предназначенье –

Провести народ сквозь пожар!

Жизнь может быть карающей,

Ты сделай ее потрясающей!

Сложились и звёзды, и карты,

Сошёлся и чисел ряд,

Но каждое новое завтра

Мне только в уши кричат:

Эта жизнь меня устрашает!

Я так ужасен себе!

Это Господь карает,

Потрясенный обидой во мне!

То ли кто-то кричит снаружи,

То ли что-то кричит во мне.

Я много и часто слушал

О своей великой судьбе.

Хоть гадалок, хоть нумерологов,

Хоть самых близких друзей,

Что талантлив и ум мой долог,

А слышал лишь скрип челюстей.

Впереди видны страх да кара.

Потрясен будет только Бог,

Что я отказался дара

И столькими пренебрёг.

Лев, отшельник, девятка –

Все стоят предо мной.

Думаю, и мне зябко.

Эпилог покрывает мглой.

И Бог меня взглядом измерит:

"Зачем создал такое чудище?

Неужели так трудно поверить

В свое великое будущее?"

Консервная банка

Как славно плескалось бы море

В кастрюле из нержавейки!

И поместилось бы солнце

Внутри простой батарейки!

Полезно, но как невозможно,

Зато душу вместить несложно.

Мне хватило бы только мига

На знакомство с самим собой.

Но я сам себе жадный барыга,

Не сходящий перед мольбой.

Он остудит мой жаркий пыл:

"Ты же сам себя заложил."

Заложил – да заворот рубахи,

Потом в самый глубокий карман,

Затем носил в виде бляхи,

И наконец – потерял.

И ношу теперь пояс с другой,

А та где-то в шкафу, за метлой.

С ней прошлое кануло в лету,

Настоящее всё не моё,

Предстоящее так размыто,

Что осталось одно враньё.

Теперь сам про себя читаю:

Вспоминаю, когда теряю.

Сплю и вижу, однако – кричит,

То, что есть я на самом деле.

"Я здесь! Скорей приходи," –

Слышится мне еле-еле.

Кричит взаперти моя жизнь,

С будущим и настоящим.

Бурлит среди соков и жиж,

Мной закрытых смущений щемящих.

Вот спрятанное вещество.

Моя истинная изнанка.

Ах, вскрыть бы себе существо,

Как консервную банку!

Банальная песня т*рр*р*ста

Я человек, в целом, скромный.

Много о себе не говорю.

Пью кофе в комнате съемной,

Собственно, просто живу.

Не хотел мешать никому,

Развращать чьи-то твердые нравы.

Мне б свободно жить самому,

Монатырям пусть свои уставы.

Я чту обязанность граждан,

Перед Богом я бел и чист,

Но вышел закон однажды,

Что я шальной экстремист.

Как-то увидел награды

На груди одного офицера.

Заподозрил фальсификаты,

Его героизму не веря.

Посмеялся об этом друзьям,

Отметив масштаб трагизма.

Но тот-с-кем-шутить-нельзя

Не терпел моего скептицизма.

Потому прилетела статья,

Возрождение, мол, нацизма.

Я уж очень люблю людей,

И притом – абсолютно разных!

Я выбежал из дверей,

Данных благом цивилизаций.

Сколько разных менталитетов!

Сколько разных умов!

Хорошо стало жить на свете,

Где к общению нет препон.

Оказалось, что все в мишуре,

Для прививки чуждых досад!

Прививают разврат детворе!

У всех у них предок – де Сад!

А потому с ними надо молчком,

Их берег хитёр и бугрист.

А станешь болтать тайком –

Иуда и террорист.

Снять желая свою тоску,

Я решился послушать песен.

Ожидал нот круженье в мозгу

И как сразу же стану весел.

Оказалось, люди страдают,

От тяжёлой болезни пьянства,

Потому что сейчас распевают

Про мефедрон и блядство.

А ещё несут мысли о смерти,

Что хуже, своими руками.

Я думал за это ответе,

Нищета и удушье долгами.

Оказалось, виновен не кризис,

Не созданья врагов культура.

Виновен во всем песнописец,

И нам срочно нужна цензура.

Читаю отныне лишь книги,

Пока там остались слова.

Но их можно так же мигом

Убрать, раз мозолят глаза.

Сижу в тишине, дивясь:

Все могут, когда захотят!

Иронически нервно смеясь,

Ожидаю когда запретят:

Тургенева и Толстого Льва

Салтыкова-дефис-Щедрина.

Достоевского, разумеется,

А дальше и Пушкин виднеется.

А недавно мне стало казаться,

Что и мой неизбежен конец.

Я буду тихонько сгибаться,

Потому что уже не юнец.

Мой разум коснеет и тонет,

И начали сердце коптить

У песен новые ноты

И новый способ курить.

Пластик взамен сигарет!

Не пойму, как такое возможно,

В пластике духа нет,

И это понять не сложно!

Посещает о духе бред.

Я начал в тревоге ждать.

Когда во мне сгинет свет

И я начну запрещать.

Неправильное стихотворение

Как бы расправить крылья –

Улететь в самый крайний север!

Поедать в поле сочный клевер!

Греться в снежной мантилье!

Но сижу перед вами однако,

Тщетно следую всякому правилу.

Их здесь мне на смерть оставили,

На гибель в законах и знаках.

Вас гложет ехидный вопрос:

– Где ты был, дорогой наш, раньше?

Но мне до вас путь кратчайший

Длиной с тот, что прошел Христос.

И знаю, должен прийти был,

Меня мучил с собою стыд.

И внутри я рыдал навзрыд,

Оттого что дорогу забыл.

Рыдал, потому что законы,

Над затылком как молот висят!

Вы хулите изящным поклоном,

А на мне щеки горят!

Ведь чувство позора мне ясно,

И ясны мне мои долги!

Но позорить меня напрасно –

Я сам себе выем себе мозги!

Потому перестаньте, прошу вас!

Безмерно к вам уважение.

Но есть в мире жёсткий каркас

И к нему я имею презрение.

Мы так жутко подчинены

Часам, минутам, секундам,

Килограммам, пудам и фунтам,

И разным мерам длины.

И то из зол только меньшее,

Что кажется будто нестрашным.

Но долгим и стройным маршем,

Вменилось правилам вечное.

Что дальше? Измерим душу?

Я над нею уж чую линейку,

Как считается до копейки

Ее ценность, способность к дружбе.

Я зажат по рукам и ногам.

То ли в клетке, то ли в темнице.

Я устал в ней так долго томиться

И служить посмешищем вам.

Но такая, видно, судьба,

Что я заперт и всем потеха.

Хорошо, дверь любви не помеха –

Я живу за ней вас не губя.

Но как есть – я противник правил.

Абсолютно любых на свете.

Мой голос – не текст памфлете.

Я хочу прояснить детали:

Я презираю даже правила природы –

Пожалуй, это видно из начала.

И может быть, останусь так уродом –

Не по размеру, видно, жизнь меня связала.

Но я прошу меня послушать, если можно:

Вам кажется, что я бездарен и ленив.

Но дважды посмотреть совсем несложно,

Ведь как-никак, а я зачем-то жив.

Диалог о добре

– Петь, а Петь? Вот зачем тебе это надо?

Живёт себе человек: ему плохо – ему отрада.

А ты хочешь помочь, тратишь силы.

Коль они сами хотят – пусть роют себе могилы!

Правда, Петь, зачем злиться?

И зачем их тянуть за уши?

Так можно дойти до больницы,

А они и не станут слушать.

– Что правда, то правда – давно испытанный опыт.

Сколько ни говорил – а в ответ слышал только топот.

То ли топот из-за того, что бываю слишком практичен,

То есть не поддержал, как мир жесток и двуличен.

Или в случившемся споре, указал, что оба неправы,

И доводом слишком логичным не притерся к словесной расправе.

Они все грустят и плачут – и я точно так же грустил,

Я подумал, что можно сделать – и простодушно вменил.

А там "опыт коварно разный, путь иначе освоенный" –

То ли они не такие, то ли я получился особенный.

И понимаешь, в чем шутка – мне понятен тот образ мышления.

Прежде я тоже думал, что единственное явление.

Но, конечно, такой аргумент – стал сродни пожеланию смерти.

И я слышу сквозь разговор, чтоб меня захватили черти.

Ну, конечно, чтоб я замолчал и решимостью к делу не звякал,

А просто обнял, пожалел, согласился и вместе поплакал.

Слишком в моей души много любви и чаяний,

И всякий к ней дерзкий отпор – это мое отчаянье.

Но к черту его, поборюсь, покуда во мне есть любовь.

Не примут и не послушают – после открою вновь.

Не могу позволить поверить, что люд может не понять!

Не могу позволить смириться, что он полюбил страдать!

И буду, насколько можно, говорить, не жалея рёбр.

Я люблю и я не оставлю – я агрессивно добр.

– О-о-о, ну пошла жара...

Такого же с перепоя взяли под ручки вчера.

Извини, Петь, сейчас не шучу,

Чую, должен сказать есть как –

Сходи в ПНД к врачу,

А то ты и правда дурак.

Человек разумный

Ненавижу такие дни, когда голова без мыслей.

Мне трудно понять рассказы, как без них хорошо.

Кто поверит, что в поле лысом

Лучше, чем летом в колосьях, где ветер дует свежо?

Я очень много тревожусь – мне говорят медитируй.

Только при этом не думай, старайся отбросить процесс.

И дальше одно остаётся – схватить поострее рапиру,

Вскрыть мозг, поискать идеи, а нет – пустить в дело обрез.

Ну, короче, я бросил ту глупость, пока не лишился рассудка.

Не кажется разве людям покой расстройством ума?

Правда; сознание – к черту, мнение – проститутка,

Пусть воздовлеют над разумом цепи и тишина!

Какая смешная шутка! Конечно, нашли идиота!

В лучшем случае тело охватят тоска и зевота!

А если будет похуже? Исчезнет способность мечтать?

Так мир провалится в яму и некому будет спасать!

А кто без рассудка заметит в нас остановку прогресса?

Диктор не сообщит, не напишет об этом пресса!

Да и как бы они написали, раз кончилось в них разуменье?

В бесконечном движении мысли я вижу наше спасенье.

И думаю вот: что мне делать, когда я останусь один?

К главам пойти правительства? Дожили же до седин!

Нет. Будь в уме их движение – мы б не висели на волосе!

Надо учиться физике и искать спасения в космосе!

Какой космос? Будь они там всех умней,

Знали бы, помощь взаимная есть развитие всех людей!

Ну, не людей, но общества! А где они все витают?

Нам нужно Бога найти! Он точно у нас обитает!

Да, точно! Он у меня! Прямо сидит под кроватью!

Ну, хоть к нему обращусь, когда наступит несчастье.

Надеюсь, мне он поможет вернуть жизнь на круги свои.

А нет – так я сам стану Богом, я зазря не гоняю чаи!

Теперь я опасливо жду, когда придет катастрофа.

Однако смотрю на изнеженных сурово, почти коврово.

Может, они одумаются, отсрочат наш апокалипсис,

Отринут внутри молчание, не выстригут разум налысо!

И нечего мне рассказывать, как жизнь хороша без тревог!

Я не позволю сознание превратить в молочный комок!

Разум нам точно нужен! От него отказаться нельзя!

Пусть разумным, ради спасения, останусь хотя бы я!

Вообразите

Вообразите себе шорох мелких лапок,

Как в такт их шагу бьют по бубну палки.

Вообразите, как от пятки до лопаток,

Марш по спине играет в догонялки.

В тесной комнате лишь запах мертвых сосен.

Не слышно вздохов там, а смирно висит газ.

Пол – белый половик, повыпавший из дёсен,

Свобода и устойчивость вдали от людских глаз.

Сосна не пустит в комнату ни боль, ни одиночество.

Страх не сможет скинуть отравленных конфет.

Но нет слогов и песен, и как-то не хохочется –

Червям приятней ссалки, где жизни больше нет.

Но вообразите, как сорвался клапан,

Как рубец в три ярда разрывает плоть.

И как трясутся руки, запястья расцарапав,

Когда повержен на земь, но в силах уколоть.

Шум режет по ушам, почти до ощущения,

Что это бритва катится в канале слуховом.

И ждешь автоматически момента заживления,

Когда польется пена, как в стоке дворовом.

И не остановится по шее бег мурашек,

Вид их тошнотворен, их хочется содрать.

Чтоб никто не видел: ни мыши, ни букашки –

Коли нет ножа – зубами облогодать.

А время не стоит, оно живёт в работе.

И как в таком режиме не выжить из ума?

Ум прячется поспешно в кро́ви или рвоте –

В них зыбко отражаются вирус и чума.

Но все это житейское и только от живого,

И рвота, и некрозы; и кашли, и свищи.

Тревогу и дыхание, боль кариеса зубного

На кладбище в коробках попробуй поищи!

Может быть, спокойнее лежать под тремя метрами,

Может быть, и весело смотреть на бег червей.

Но нечем наблюдать; за роговицы недрами

В двух дырочках зрачков остался вид вещей.

В мозгу теперь личинки, им незнакомы вещи,

Есть ли у них дух способный познавать?

Зато набухли пальцы, зато раздулись плечи,

Зато в открытом рту удобно мухам спать.

Но вообразите, что смерть – не реформатор,

Что пожилой министр: и вор, и вроде чист.

Про гниль, червей и соки сквозь тысячу метафор

Попробуйте увидеть, что здесь воспета жизнь.

Разговор с бабушкой

Ну, бабушка, привет тебе с дороги!

Я еле к вам добрался через грязь!

А у меня, скажу, теперь больные ноги.

И скоро тридцать, как меж нами связь.

Ох, да... Подрос! А нынче уж старею.

Скоро, видно, стану серый, как отец.

Я, бабушка, когда, бывает, рыло брею,

То седой волос катит в бритвенный рубец.

Зато "схуднул", как ты всегда хотела –

А как иначе, если остеохондроз?

Инсульты – это, бабушка, не дело.

Меня уже от слова тянет в дрожь.

Но вижу, что ты чем-то недовольна.

Вернее, знаю, но так то́мит разговор!

Да, жизнь моя несчастна и безвольна –

И я своей рукой в ней учинил раздор.

Никто не видел, ты одна видала,

Как пьяный я бранился и кричал.

Звал смерть к себе, той смерти не желая,

А после падал и у стенки засыпал.

Да только бы себе желал я смерти –

А скольким я друзьям кидался вслед?

Вы не хотите в это верить – и не верьте.

Но я до каждой щели выучил паркет.

Не знаю, отчего я стал несчастен.

И отчего нечестен пред собой.

Но не стыдите, что я не был властен,

Осилить лжи и совести прибой.

Да разве же я нынче стал счастливей?

То сердце колет, то спина дугой.

И в почках боль в сезоны гроз и ливней...

Сознаюсь, съехал с разговора на другой.

Вы от меня, наверно, больше ждали,

Чем тень, что к вам от прошлого пришла.

И вы, и мать о будущем мечтали,

Но, есть что есть – и я заблудшая душа.

Что ж, мне пора обратно через грязи!

Вам прежде снилось, как несут меня в гробу.

Ответил сонник, что такое не о сглазе.

Так будем верить – у меня звезда во лбу!

Выпьем на прощание, бабуля,

Но только стопку, так сказать, на посошок.

Я буду снова в будущем июле,

Если не вскочит сыпь, не треснет позвонок.

Сладко, бабуль, смотрю, в могиле спится –

Ничего тебе не стонет, не болит.

Тебе коньяк и мне – и как начнем молиться

За вечный твой покой и мой приличный вид!

Песенка о великой стене

В скорбном осознании великая стена,

Надломилась поперёк и стоит криво, да высоко.

Понимает, что как только рухнет звонкая слеза

Кирпичом первым упавшим, то рассыпется осколком

Все величие её. Всё величие её

И страсть дальше подниматься в смоге шлаковом и колком.

А под стеночкой великой пищит праздная толпа.

Из голодных и упрямых, из красавцев да уродов.

И ждёт камни с неба сизого, как хлебного дождя –

Им на головы упавшего ло́ктя хмельного Бога.

Зато нет теперь стены. Зато нет теперь стены

А с ней вместе нет ответов и словечек неугодных.

Как прибило злобным камнем седого мужика,

Возроптал и поднял руки, ночь жестока да темна.

И скрывается стон дедова смрадного языка,

Все тянущего своё с воем звущего суда:

"Ах, за что же мне такое? Ах, за что же мне такое?

И зачем, скажите люди, здесь стена возведена?"

В скорбном осознании великая стена,

Надломилась и упала, как была возведена,

Всю толпу и неугодных, и роптающего деда,

Раз молились, то упала и собою погребла.

Солдатские прятки

В ногах усердно путаясь идёт-бредёт солдат.

Он не ведал смысла, не грешник и не свят.

Кру́гом простирается свет небесных ламп,

В темноте у двери вахтовые спят.

И сквозь сон десятый шепчутся впотьмах:

Откуда у солдата улыбка на губах?

Очи смотрят вечные сквозь стекло и сахар,

Наблюдают вволю, он ли падал и рыдал.

Сообщают лихо, если мятая рубаха,

Ушами жадно ловят, если жалобно шагал.

Припомнят всё былое: и слёзы, и смеха.

Ищут жадно, где бы вела его тропа.

Что такой весёлый - баянные меха?

В чем секрет задора – умертвил врага?

И вопрос как молот у темени звучал:

Почём в пивном киоске он счастье покупал?

Скрывая всё сердечное идёт-бредёт солдат

Он узнал недавно, что грешник, святотат.

Кру́гом замыкается свет у вахты ламп.

От взгляда за оконцем голени дрожат.

Брёл под ноги глядя, чтоб слухов не навлечь,

Постигая ужас, вёл с собою речь:

Очи смотрят вечные сквозь стекло и сахар,

Наблюдают вволю, я ли падал и рыдал.

Сообщают лихо, если мятая рубаха,

Ушами жадно ловят, если жалобно шагал.

Лестница

Лестница – враг первый поздним утром,

По пути с шестого этажа.

Шарнир коленей изнутри трясется буром –

Проснувшись утром, сразу ешь с ножа.

Но эта лестница – ещё родной приятель

С порукой запылившихся перил.

Ладони скрыла россыпь серых пятен,

Зато нет перелома и нет разрыва жил.

Общага. Вахта. Новая преграда

По пути к свободному житью.

Идти быстрее, не ходя из ряда,

Скрывая, как на деле я дрожу.

Приветствовать и не стоять на месте,

Давая повод уловить нестойкий шаг.

Нужно продержаться метров десять,

Выйти за дверь, ударившись в косяк.

И снова лестница! Но скалится коварно,

Держаться не за что, легко пробить башку.

Держись ровнее – перпендикулярно

И дай начало первому шажку.

В глазах дрожит, как на моторной лодке.

Ступай вперед – тут только падать вниз.

Дрожь не пройдет и не закончится без водки:

Теперь она – не только мой каприз.

Теперь она для жизни, для рассудка,

Чтобы ходить и бегать, и дышать.

Теперь она даёт на дню минутку,

Чтобы пожить и больше не дрожать.

Даёт, чтобы поднявшись завтра утром,

Я снова ей подался, ей – сопернице.

И снова через вахту топал хмуро

И к ней спускался по проклятой лестнице.

Молитва

Если бы ты, Боже, меня слышал,

Я бы об одном тебя молил:

Чтобы срок всему скорее вышел,

Чтобы я не ждал, а тихо гнил.

Что неизбежно – все равно наступит;

Тебе Твой замысел известен наперёд.

А меня здесь ожиданье губит:

Пылают реки, а огонь врастает в лёд.

А вместе с моей гибелью гнетущей,

Умирает всяк, кто кинул взор,

В час, когда в своей тревоге рвущей,

Я облик человечий спрятал в мор.

И всё: чума, бубон, Горгона –

Мои опознавания черты.

И только кладбище, оградка да ворона –

Лики утешающей мечты.

Не страшно умереть – ждать смерти страшно.

И так же следствий за дела свои в миру.

И я волнением своим же рушу часто

То, в чем ответ пойду держать, когда умру.

А потому, я так хотел бы, Боже,

Чтобы услышал ты и хоть немного внял:

Я от Тебя – Ты человечий образ тоже,

И страх мой ведаешь из собственных начал.

Если же ты, Боже, меня слышишь,

Я только об одном тебя молю:

Возьми меня скорей к себе повыше,

Иначе я здесь заживо сгнию.

Миллион

Из окна вагона метро в одну точку косится рабочий,

Он утром едет домой, он уже отработал две ночи.

И никто на него не глядит, только он наблюдает в окно,

Как уныло блестит синяками в очках сухое лицо.

Устал престарелый профессор лекций читать темноту

И не хочет больше коллегам доказать свою правоту.

Он видит в лице напротив модели собственных мук

И мечтает ударом ракеты стереть достиженья наук.

И отчисленный прежде студент поправляет военную форму,

Не потому, что хотел – потому, что он выполнил норму.

И он тоже хотел бы прилечь на плиты ядерным пеплом,

Но смотрит в туннеле в окно, а видит самое пекло.

Долго катится поезд, и сверху теплеет земля,

А в окне уже каждый понял: "Я увидел себя".

Профессор увидел солдата, рабочий заметил профессора,

А я наблюдал в их глазах философа и ассесора.

Что же ответить, коль спросит, какую мне вписывать цену?

Моя функция здесь одна или можно найти замену?

А мы смотрим – одно лицо: равной радости, равного стона.

И бесплатно отдать грешно единицу из миллиона.

Радостный мученик

В мире так много дремучей печали.

Ему обязательно нужен герой!

Чтобы убить её в самом начале,

Пусть спустится с неба клоун немой!

Мы не хотим слушать жалоб и плача!

Молчание клоуна есть красота!

Давай, весели нас – попрыгай, как кляча,

Новый, смешной продолжатель Христа!

И только попробуй закончить веселье!

Или приняться морали читать!

Мы тут же устроим тебе новоселье,

Когда поведем тебя распинать.

Пой и танцуй! И не думай грустить!

С вечерней зари и до первого лучика!

Сам себя выбрал по кругу пустить!

Посланник господень – радостный мученик.

Диалоги

– Я в свои годы уже многое успел.

И искушен всем окружающим порядком.

Трудился и где надо попотел,

Достав тех нег, что крылись в соне сладком.

И вот теперь свободный человек,

И у меня достаточно богатства,

Чтобы подальше совершить побег,

Питая жизнь из мной воздвигнутого царства.

– А я, увы, так далеко прошёл,

Там где умнейшие, собрав баркасы, плыли.

Всегда бутон, я никогда не цвёл,

Не к солнцу рос, а льнул к дорожной пыли.

Зато мне стало ясно не из снов,

Что жизнь другим, а я здесь скромный пастырь.

И что я выжил, чтобы от азов,

Дать лодки тем, кто все еще несчастлив.

– Я не решил ещё, зачем меня родили,

И не знаю, для чего ещё живу.

Вроде бы меня в добре растили,

А вроде злобы больше наяву.

И некуда податься во всем свете,

Негде прислониться головой.

Жизнь идёт, мой разум только бредит,

И вот ищу себе лишь цинковый покой.

– И я потерен тоже – и я найден.

Все будет, как и было, в свой черёд.

Разрушился однажды; вышел ладен.

Метил в князья – пошел болотом в брод.

И кто ответит: я ли то отныне,

Что бросил чрево матери моей?

Я богатей и я крестьянин в мыле,

Душа пустая и архиерей.

В конечном счёте, все мы будем рядом,

И жизнь у каждого прольётся зря-не зря.

Кто кончится в семье, кто с банкой яда,

И кто мы есть познает лишь земля.

Парфюм

Я знакомлюсь не для любви,

Я знакомлюсь, чтобы стать выше.

Меня хватит на две и на три!

И никто никогда не услышит,

Твоих вздохов или рыданий

И сомнений, что я ещё есть.

Я заставлю поверить, что главный,

Самый главный в жизни герой!

И как же тебе повезло, что я остался с тобой.

И никто никогда не услышит,

Сомнений, что я ещё есть!

Я исчезну так же внезапно,

Как с собаки по осени шерсть.

И я превращусь в аромат – сладкий, цветочный, ревнивый.

Он тебя истерзает вопросом: я один или я не один?

В ответ задавай вопрос: "Какой твой парфюм любимый?"

А мой самый любимый запах – это запах ваших вагин.

Нежность

Все будет прекрасно, зайчик,

Сейчас мы подуем на пальчик

И мгновенно исчезнет боль.

(Жаль, что в жизни я ноль.)

Ты все сумеешь, мой милый!

Помогу! Мы приложим силы!

Ты станешь, кем захотел

(Я от ужаса крикнув, вспотел.)

Это всего лишь экзамен.

Трезвыми глянем глазами!

На другом долетим крыле!

(Хочу завтра остаться в петле.)

Не бойся, сладость моя!

Все в мире есть наша семья.

Люби – говори: "люблю!"

(Я завтра себя убью.)

Я пока могу греть – буду греть.

Но как у костра в момент тления:

Чем ближе ко мне моя смерть,

Тем нежнее мои обращения.

Поколение

"Потерянное поколение! Чуть что – так им сразу петля!

Мама играть не давала? А нам вот давали ремня!"

Они помнят лишь то, что их били

И грузили работой детьми.

Для них главное, что не ныли –

Нормальными стали людьми.

Людьми, что на каждый возглас

Будут советовать драку.

Людьми, что всех несогласных,

Желают поставить раком.

Они будут требовать плети

Всякому, кто им не милый.

Они могут решать вопросы

Исключительно грубой силой!

Не умея решить словами,

Возникшее в них сомнение,

Кричат, разбиваясь лбами,

О потерянном поколении!

И им больше никто не поможет –

Их убили ещё в малолетстве.

Их так и в могилы сложат

С непрожитым ясным детством.

Потерянное поколение взрощено методом розг.

Потерянное поколение лезет с розгами в мозг.

Фарш и моральные принципы

Мне не нравится спаленный жир

И гнилой вкус вареной плоти.

Никогда не пойду на пир,

Где вы дичь перегретую жрёте.

Только свежий, победный марш –

Я люблю есть сырой фарш.

Так отправьте меня на войну.

Там солнце ярко, здесь блекло.

Мне нечего делать в тылу –

Отправьте в самое пекло.

И ветер, летя с поля боя,

Пока я в ожидании часа,

Лишает меня покоя,

Неся вкусы свежего мяса!

Я устал вкушать неживое –

Мертвечиной от жизни отсеченный.

Меня манит статус героя

И манит вкус человечины.

Мне противны вареные кости

И гнилой вкус гнетущей морали.

Но враги – нежеланные гости:

И у вас не будет печали,

Как убьет их каннибализм.

И объявим победный марш:

Вас обрадует гуманизм,

А меня человеческий фарш.

Песня о море

Корабль идёт сквозь шторм.

В каюте за проблеском штор

Видно, как море воет

Корабль сегодня утонет.

Что же ты плачешь, дура?

Драматическая натура.

Пусть, кто хочет, те слёзы и льют.

А я объявляю салют!

И на палубе будет праздник!

Корабль идёт айсберг.

На палубе будет горе!

Корабль утонет в море!

Что же ты плачешь, дура?

Жизнь чудом не кончилась шнуром.

Не каждый лежит на просторе:

Без досок, свободно – в море.

Я умру только навеселе!

И пока мы ещё не на дне

И оркестр продолжает дуть,

Не страшно и утонуть!

И на палубе кончится горе!

Корабль утонет в море!

Корабль идёт айсберг.

Сегодня на палубе праздник!

Свадьба

Кладбище. Два гектара.

Сторож напился и стих.

Повезло нам, моя гитара,

Сегодня быть среди них.

Воздух пахнет цветами

И свежей могильной землёй.

Два поэта лежат нами.

Они точно как мы с тобой.

Мы тоже будем бок о бок

И заблещем россыпью фантиков.

Давай спрячемся в сумрачный полог,

Давай превратимся в романтиков.

Мне щебень щекочет пятки.

Луна скрылась в тучах – смотри.

Давай поиграем в прятки,

Я снаружи, а ты внутри.

Между нами три музыканта.

Мы такие же, как они.

Я буду волной, а ты квантом:

Твоя музыка, тексты мои.

Гостей здесь несколько сотен.

Для свадьбы нет лучше места.

Хорошо, что ты тоже не против.

Теперь ты моя невеста.

Но ты со мною играешь в прятки.

Я снаружи, а ты внутри.

Нас ничто не делило так мало,

Как пара метров земли.

Детские сказки

Черная комната. Ночь за окном.

Лампа больше не светит.

Стало ясно уже давно,

Что никто ничего не заметит.

Лампа больше не светит.

Лампой мирно разбили голову.

Тебя так любовно пометят,

И заставят принять свою сторону.

Черная комната. Два в дневнике.

А много ли нужно для боли?

Разговор заведут как о сорняке,

И заставят остаться в роли.

В роли хорошей девочки.

В роли хорошего мальчика.

С запястья снимаются мерочки.

Горло щекочат пальчики.

Черная комната. Серые слёзы.

Игрушки больше не дружат.

С возрастом кончились грёзы,

И ты им больше не нужен.

Даже у них есть свой плюшевый мир,

Куда ты больше не входишь.

Может, в разлуке и есть вина игр,

В которых ты больше не водишь.

Темнота. Последняя ночь.

Железо уже не резкое.

Плохой сын. Некудышняя дочь.

И лицо суицида. Детское.

Путь к славе

Слава – такая тварь.

Подарите мне календарь,

И я не отмечу ни дня,

Когда тварь не съедала меня.

Меня разложили давно

На поношенных картах таро

И дали известный совет:

Работай, таланта – нет.

Но плевать на мои дары,

Она стала частью дыры,

Что гложет меня постоянно.

Слава есть черт окоянный.

Но я знаю, что те, кто у нас велики

Старались трудиться всему вопреки.

Ей нет дела, что дара не дали,

Потому ты и здесь – в подвале.

Если уж я не сгодился в артисты,

Может быть, выйдет податься в садисты.

Так я останусь в страницах истории.

Не в культуре, но пусть хоть в такой категории.

Никто не придет. Не смотри тщетно в даль.

Ведь я добр и чист – и мне тебя жаль.

И пытать тебя больно и стыдно взглянуть.

Это слава моя, а не общая суть.

А если судить по чести:

Мы утопли в известности вместе.

К несчастью, мы оба страдали.

Ты в подвале и я в подвале.

Хранитель

Мысли идут стороной.

В голове наступает тишь.

И слышится за спиной.

"Здравствуй, милый малыш."

Каждый раз, когда чую врага.

Он зовёт меня за собой.

"Тебе не хватает ножа.

Он у тебя под рукой."

"Возьми его и напади.

Ты обижен – пора сделать шаг.

Возьми его и напади.

Внушай, пока можешь, страх."

Всех защищает хранитель.

Честь их и совесть, и дух.

Каждого держат нити

И голос ласкает слух.

Добрый их голосок

Шепчет в ухо идею.

"На ноге тяжелый сапог –

Раздави им чужую шею".

И меня защищает хранитель.

И я слышу его голоса.

Но почему мой спаситель –

Притворившийся Сатана?

Районный абортарий

Ничто не выходит. Ничто и не выйдет.

Мне здесь больше нет дела.

Я пробовал все, я хватал все, что видел.

Чёрствый выходец женского тела.

Если мне в чем-то чертили надежду,

То зря испортили доску.

Я теперь только носитель одежды

Черной или в полоску.

Как та, что я видел в последнюю стирку

Дедовых шмоток и тюли.

Ему на лоб бирку – мне на руку бирку

В палате роддома в июле.

Что он поносил, то донашивал я

И заранее было известно,

Мы две капли воды, мы друг другу родня –

Это нечестно, нечестно!

Нечестно, что я теперь тоже мой дед.

Что мне здесь больше нет дела.

Я такой же, как он, я предатель надежд.

Я пародия мертвого тела.

Эх, зачем моя мать шла до родов пешком?

Ведь знала, что вырасту тварью.

Родился и вырос, но все же мешком

Районного абортария.

Трамвайчик

Две железные полоски

Расчертили перекрёстки.

А я бы выкрал трёхлинейку

И из дома две копейки.

И в Манчжурии на сопке

Сделал брешь в японской лодке.

Две железных параллели

Рассекли собой аллеи.

А хотел бы ехать в танке,

Оставляя всюду ямки.

Щеголяя автоматом,

Учил детей солдатским матам.

По ранениям из стали

Лишь колеса застучали.

Я пока ни там, ни тут,

Только годы зря идут.

Зря потраченные деньги

Зря заложенные серьги.

Пора кончить жизнь пустую,

Трамвай едет в холостую.

Рельсы есть, да нету шпал!

Асфальт шпалы поскрывал!

Исправлю тот позор ядрёный!

Трамвая огонек зелёный,

В путь толкаясь неотложно,

Сообщил – ложиться можно.

Морфинист

Почему бы не стать таксистом?

Не рассказывать всем вокруг,

Что я работал юристом,

А парламент – мой давний друг.

Почему не пойти в танкисты?

Выйти стройным зелёным роем

Потом сгинуть на поле чистом,

И побыть пару лет героем.

Или прослыть музыкантом?

Бродячим философом, может?

Конечно, не станешь Кантом,

Но и он не был понят тоже!

Почему не начать писать книги?

Излить в них душевные муки.

Рассказать про дурные интриги:

Наши муки – другим науки!

Почему бы не стать морфинистом?

В конце концов, это хоть кем-то!

Воем рыдать голосистым!

Дрожать от холода летом!

В конце концов, это хоть кем-то...

Порицаться средь добрых людей,

Всё ж лучше, чем быть пустым местом,

Проходом для дней и ночей.

Так память целует взасос.

К ней, может, хоть кто-то склонится.

И тут возникает вопрос:

Почему я не стал танкистом,

Прокурором или юристом?

Почему же я стал морфинистом?

Раскройте рот

Раскройте мне рот, пожалуйста!

Я очень хочу говорить!

Но если уж кто и останется,

То разве что зубы разбить.

Обещаю, нам будет здорово!

Вам понравится мой монолог.

Он о том, как же много нового

Я с вашим участием смог.

Скажу: "Каждый в воду опущенный

Спасётся сотней удил,

Если будет достаточно слушанья,

И меньше народных судил!"

Лишь раскройте мне рот, люди добрые.

Вам болтунов здесь как вшей.

А тут мои челюсти тёртые

Смеют требовать ваших ушей.

Но если бы все же послушали

Моей речи рваную нить,

То в этом невиданном случае,

Как здорово было бы жить.

Правдоруб

Трус не играет в хоккей.

Дурак не играет в футбол.

Я во все играю теперь,

Потому что я пиздабол.

Мне нечего зваться лгуном,

Простоватым и глупым врунишкой.

Когда обманул во всем,

Становишься важной шишкой.

Ни к чему нести полную правду.

Полустой или полулежи.

Во всем, что услышать надо

Содержится пятнышко лжи.

Кому же на самом деле,

Нужна честность прочнее лома?

Никого нет в жизни милее

Получестного пиздабола.

Приглашение

Вы знаете счастье? Хороший он парень.

Мы давеча с ним говорили.

Следы на запястье. Курение в паре –

Все это мы проходили.

Ведь не было ж счастья. Вон, где-то укрылось.

Отсюда и слезы, и шрамы.

Я говорю: "Отчего так случилось?"

А он: "Да вот ваши нравы..."

Я думал: "Постой, а причем тут мораль?

Или ценности в нас не такие?"

Он говорит: "Вы зубную эмаль

Очищайте; а после лечите."

"А как так? – сказал, – Ведь всё это одно:

Это комплекс нужных стараний!"

"Нет, – отвечает, – очистите дно,

Оно корень всех ваших страданий!"

– Лечить, – говорит, – Не то больше слово,

Раз речь пошла о зубах.

Многим бы только поставили пломбу,

Чтоб плеши покрыла в губах.

Я растерялся, и вот подмечаю:

– Ну тут ты прям атташе!

В счастье с деньгами почет обещают!

– Ты нашел бы сперва в шалаше...

– Чем больше вещей, тем сложнее искать.

Одно прикрывает другое.

Я не политик, чтоб всем обещать.

Вы мне сами впаяли такое.

– Я являю собой состояние духа.

Не товар, что вас просит "Купи!"

Башку прошерстите от уха до уха –

Кричите, приду – меня просто найти."

Размытое слово, но парень хороший.

Я подумал и вновь вопрошал:

– Вы где были раньше? Вы словно прохожий!

– Так никто меня не приглашал.

Родина

Какая там национальность!

Мы свет единой страны.

Сейчас таковая реальность,

Что нельзя терять головы.

И не время поэтому думать,

Кто из нас является кем.

Не единица пусть будет, а сумма –

Она лучшая в скопище схем.

Мы жители нового мира,

Без фамилий и тлеющих флагов.

Ты ветер, один из зефиров,

Распутавших связку из страхов.

И тогда я подумал: "Отрину

Нос горбатый и хитрый прищур!

Взорву с основания миной

Мир узенький чересчур."

Тогда ждал я плечо у плеча,

Шагов к воле и перезагрузки.

Сказал голос в спине хохоча:

"Таки ты недостаточно русский".

Зато сильный

Сегодня сладко по́был сильным снова.

Я и физически помог, и подсказал.

Что существует – это ведь не ново.

И я не поленился – показал.

Потом побыл друзьям хорошим другом.

И родным хорошею семьёй.

Люди смыкаются, увы, порочным кругом

И поражают электрической дугой.

И вот теперь с тобой – в нужде приятель.

Всезнающий и вытертый калач.

Рыдаешь мне, я молчаливый вымогатель,

Потому что атрофировал свой плач.

Проси работу, денег, солнца, сколько нужно.

Я прикажу спуститься журавлю.

Проси, что хочешь, только плакать чуждо.

А хочешь, и себя же удавлю!

Принц Огня

Я до сих пор ищу место по жизни,

И какой-то особой великой судьбы.

Только куда меня чудом ни втисни,

Я везде выхожу дураком и "хоть бы".

И, конечно, я злюсь от нечестности общей,

Что против меня повернулась давно.

Когда ещё в детстве блуждая по роще,

Я при друзьях черпнул тапком говно.

Да и потом: столько разных надежд.

Но ни одна не былась, к сожаленью.

Теперь всех весёлых пихаю в невежд

И каждое слово ввергаю сомненью.

А ведь в сущности мог быть совсем добряком,

Ребенком, которым возможно гордиться.

И если мне кто-то щебечет тайком:

"Все будет прекрасно". Cкажу: "Не годится".

Я милый и грубый, подвергнутый мукам,

Слепленным лично желанием ранга.

Я воплощение грустного Зуко

Из Аватара Аанга.

Мы с Богом

Из тех много думает, да очень мало делает,

Я думаю о том, кого мне допросить.

Раз выдали надежду, такому, что не верует.

Придется, как ни хочется, а все же поносить.

А сколько ещё можно?

Да насколько хватит шеи?

Я вижу осторожно,

Шею скручивают змеи.

Не хватает веры, да нету больше мочи!

В церкви от тоски перегнили мощи.

К ним больше не приложишься, ничто и не изведаешь.

А вопрос остался, как прежде и стоял.

Когда в себя любимого давно уже не веруешь,

Как поверить в Бога, что им надежду дал?

И пустые человечки,

Снова отдали сердечки

Да только лишь за то,

Чтобы стало хорошо.

Мечтая, небо склонится, да рядами ровными,

Они из пустотелых сразу станут полными.

А мне, как тому Богу, остаётся пение

Всех людей земли, воздвигжих у меня

Над головой тяжёлое, непрошенное мнение,

Что если кто поможет, то это буду я.

И гнется моя шея,

И трясутся уши.

Пока их громко греют,

Хочется беруши.

Возьмите же, пожалуйста, назад свою надежду,

Я выберу старательно сам себе одежду.

Не хватает веры, да нету больше мо

чи!

Я у иконы в ужасе лобызаю мощи.

Я вычисляю

Я сижу вычисляю "пи"

Пинцетом впиваюсь в пиранью.

Скажи же мне, рыба, как ты

Всплыла несусветною дрянью?

Я сижу вычисляю "ню".

Веду Нюрнбергский трибунал.

Поясни мне идею свою,

Кто тебя сим уродом создал?

Я сижу вычисляю "ро".

А знаешь, по картам Таро,

Ты, может быть, не Монро,

Но тоже вполне ничего.

А знаешь, я вычислил "дельту"

И сверил твою погрешность.

Тебя, рыба, выслали в лету

Лишь за кусачую нежность.

А впрочем, мы даже похожи.

Заложники "альфы" с "омегой".

У нас с тобой страшные рожи

И призыв оставаться калекой.

Но не бойся, родная пиранья.

Ведь недаром нашла счетовода.

Я узнал, что мы Божией дланью

Указуем духовных уродов.

И кто непоправный клеветник,

Тех не вместит каркас корабля.

А пока будем рядом и вместе,

Математик и рыба моя.

Паяльник

В детстве, помню, я боялся плакать.

Боялся глупости и нежности своей.

И чтобы не остаться булкой с маком,

Ладонью лапал уголь у печей.

Когда мне было ну совсем уж тяжко

И во мне уже сыграл отцовский ген,

Я спирту выпил четвертную фляжку

И у духовки трогал раскалённый ТЭН.

А в общаге, да под водку и под песни,

"Штрих" на коленях на спор поджигал.

И окурок разоженный – ради чести –

Не раз в моей лодыжке побывал.

Беречь меня как будто бы крамольно,

Хороший Вы, заботливый начальник.

Мне, думаете, сможет сделать больно

Какой-то там задрипанный паяльник?

Не смотрите!

Зачем Вы смотрите так зорко, милый друг?

Под вашим пристальным надзором

Я представляюсь себе вором,

И за что бы я ни взялся, разом валится из рук.

А вы, директор, что стоите рядом?

Вы, видите, что я пишу отчёт,

Ваш взгляд меня до одури печёт,

И хочется напиться кофе с ядом.

И ты, моя жена, подходишь сразу,

Как только начинаю что чинить!

И никак не соберёшься уходить!

Или хочешь, чтоб я спутал ноль и фазу?

Я дойду от ваших взглядов до расправы!

Но не смотрите, как я буду убивать!

А то будете ещё и выживать!

Нет, уходите лучше! Да пребудьте здравы!

Золотой пузырь

Поговорим о смерти под гитару.

О том, как она близко подошла.

Давай, товарищ, вскроем стеклотару

И вспомним про былые времена.

И город детства или юности село,

И как мать с отцом собачились в угаре.

Как бабка прятала от ссоры за пальто,

Молилась Богу и молилась Маре.

И про первую шалаву про твою.

Променяла на попутчика, зараза!

И оказалась на свою беду

Жертвой тирана или свёкриного сглаза.

А потом был первый наш запой.

И как так удивительно совпало,

Что только здесь ты мог сказать "я свой"

И погасить огонь в душе хотя бы салом.

Мне жаль тебя, и ты меня жалеешь.

Только жалостью мы скрыли свой укор.

Пора налить, а то опять белеешь,

И сделать золотом пузырь, а не укол.

Кубобок

Не из камня наточили,

Не расправились с поленом,

Про меня все говорили,

Что я батей пальцем делан.

Меня сделали из теста,

Но не так, как колобка.

Он катился с места к месту –

У меня сожглись бока.

Да и слеплен сикось-накось,

Так что стал не круг, а куб.

Вот от злости и цепляюсь,

Вот поэтому и груб.

Тот ушел от деда с бабой,

А я только от забот.

Потому что доли слабой,

Избегающей работ.

Зато могу браниться лёжа,

Как весь мир несправедлив.

Что от бати моя рожа,

А от матери сонлив.

Но умею писать песни,

Правда, очень уж плохи.

Получаются, хоть тресни,

Нехорошие стихи.

Мне хотелось бы уж очень

Показать, что я пишу.

Но раз я творожный сочень,

Ничего не покажу.

Там бездарен, тут стесняюсь.

Критики не выношу.

И чуть что на всех кидаюсь,

А потом опять пишу.

Что вот обидели злодеи,

Зря напали на меня!

А если б тесто лучше грели,

Я бы не был размазня!

И покой мне только снится...

В общем, вылеплен урод,

Что ни заяц, ни лисица,

Не засунут к себе в рот.

Ложка

Зачем же вилки и какие-то ножи?

На первый взгляд опасные предметы.

Возьми ты ложку – ложкой дорожи.

Она даёт отличные советы!

Нож с вилкой не отправятся с тобой

За порог психиатрической больницы.

Зато ложек... Ложки там гурьбой!

Из алюминия надёжные сестрицы.

Нарвешься раз на ссору с кем-нибудь:

"Ах, вы, товарищи, назойливые мошки!"

Нож сделает дыру – напустит жуть,

Но мозг-таки едят по чайной ложке!

А тут она подденет ловко крюк

На оконной раме за решёткой!

И сможешь убежать от местных злюк

За новой пастой и зубною щёткой!

А зеркало из ложки – эко чудо!

Никого не забывает исказить.

Друзей себе найти бывает трудно,

Но отражение укажет с кем дружить!

Так что стоишь? Хватай её скорее!

Только ложка собой спрячет от скотин!

От бед и горя, зла ночи́ чернее,

А будет надо – подогреет героин!

Как краснела гортензия

Играли херувимы меж собою в салочки,

Над кустом гортензии июльским жарким днём.

И не мог один никак догнать товарища,

И в сердцах ударил огненным мечом.

Затрещали крылышки, испугались ласточки,

Разлетелись тучей, скрывшись кто куда.

На ветвях повисли расстегнутые тапочки,

А херувим прижался лицом к корням куста.

Увидев, что наделал, помрачнел убивец.

И крикнул в грешной злобе: "Все из-за тебя!"

А белая гортензия, укутавшись в свой ситец,

Стыдясь того, что слышала, покраснела вся.

Остались херувимы под кустом гортензии.

На солнце смотрит дьявол сквозь его меха.

Но видит только красный – цвет своего бедствия.

Памятник гортензия для гневного греха.

Пёс

Люблю, когда хозяин мягкой лапой

Чешет за ухом, потом целует в нос.

Когда хозяйка по спине патлатой

Гладит за то, что отдавила утром хвост.

А утром я люблю детей хозяйских

Вести до самой школы и там ждать.

Люблю на них свалиться снегом майским

И за палкой в небо кинутой бежать.

Мне нравится, когда зимой холодной,

У печки стелят место для меня.

На Рождество цепляют шарфик новогодний–

Встретит Спасителя нарядная семья.

Приятно глазу видеть снегопады,

Прийти домой и понимать, что не замёрз.

Гоняясь за хвостом утешить взгляды

Тех, кто щенком меня домой к себе принёс.

Приятно глазу видеть снегопады.

В последний раз, пока я не замёрз.

Как жаль, что в этом мире мне не рады,

Как жаль, что я навек бездомный пёс.

Как у червей

Залез мне как-то в ухо червячок

Да решил в моем мозгу разбить гнездо.

"Здесь я положу половичок,

А здесь поставлю шкафчик для пальто."

А куда же дальше дело без семьи?

Жена да дети – все как у червей!

Я бы и рад! Но врач в ответ: "Ни-ни!"

И у меня должно быть все как у людей!

И вот теперь сидим вдвоем с червём.

Печален он, а я того грустней.

Прогнать нельзя, уйти – куда идём?

Отчего должно быть всё как у людей?

Уйти нельзя, кусаться не дано.

Отчего должно быть всё как у червей?

Мозоли

Пальцы хорошо защищены.

Натренированы гитарными струна́ми.

Им ожоги больше не страшны.

Встречая их, иголки гнутся сами.

Пятки сбиты тысячей дорог.

От хутора до Виа Долорозы.

От шага сотрясается порог,

Их гвозди, видя, проливают слёзы.

Почему иду вперёд, не глядя,

И не торможу, как встречу в боль?

Потому что не бывает такой бляди,

Что пробила бы натёртую мозоль.

Не только от иглы, доски с гвоздями,

Но и от вины способна скрыть.

От стыда перед врагами и друзьями

И удушливой способности любить.

Завидуешь? Тогда готов хоть мигом,

Показать, как ее можно отрастить.

Только клятву дай, не помнить меня лихом,

Когда поймёшь, как больно с ней ходить.

Антихрист

За всё вину несёт только один.

Он лежит без карусели в колыбели.

Мир – миру, мир вам – он един.

Его глаза уже побагровели.

И чем он старше, тем краснее взгляд.

В нем явно вылупляется лик ада.

Он в тишине кричит один на разный лад.

Он думает, его спасет триада.

Но не спешит Христос и святой дух,

Когда в саду его жмут в угол или к стенке.

Он получает сотни тысяч оплеух,

А на глаза иные красные оттенки.

Когда он плачет по ночам в кровати,

И смотрит на иконы в потолке.

Он просит помощи святой Марии-Мати,

Но находит лишь рога невдалеке.

Когда от палок прячется за двери,

Не думает о том, причем тут звери.

И почему за них ответственен с пелёнок,

Не понимает он – он маленький ребенок.

Коромысло

Теряется счёт времени и мыслям.

Уравновешенные только коромыслом,

Но нести приходится плечами.

Под грузом они лопаются сами.

Проливают свет на все мои реалии,

Павшие на собственном желании.

Нельзя бороться – я вот-вот впаду в отчаянье,

Но нахожу такое замечание:

Однажды нас уже спасло распятие.

И стали духами, что были на лопатие.

А значит мне поможет двачетырие,

А не оно – так вытащит тритриее.

И во всем тогда выходит цифра шесть.

Горы можно не вертеть, их можно есть.

Жаль, что мне нравится шестёрка,

Я по своей натуре шар "восьмёрка".

И следующий крест восьмиобразный,

Такой, как я, описанный и разный.

Мир отчуждает рацио над мыслью.

Я больше не под властью коромыслью.

Урано-гравитационный стержень

Магниту свойственно отталкивать подальше,

Гравитация не в силах потолкать.

Почему богам не в пору думать раньше,

Перед тем как что-то создавать?

Урано-гравитационный стержень

Пленяет все, что попадает внутрь меня.

И отравляет никуда не реже,

Чем самая гремучая змея.

Фон радиации не закопаешь в яме.

Огонь сменил флуоресцентный свет.

Боги не думают, вы думаете сами:

Пожертвовать мне атом или нет.

Освободившиеся мною радикалы

Не перетянут одиночества в века.

Но когда души для свободы малы,

Пожалейте ваши ДНК.

Урановый человек

От меня что-то скрывает моя рана.

Там коммуникации для пара

Или банка кофе для болтов,

Провода для электрических ходов.

И вся плоть – одна большая призма

Для работы затаённой механизма,

Настроенной на сверхубойный лад,

Это он во всем и виноват.

Он рушит жизнь по контуру шагов,

Не несёт себе друзей или врагов.

Он субъект сугубо разрушений,

Приходящий без предвестия знамений.

Все это было скрыто до поры.

В моем теле не оставили норы:

Не дотянуться до сакральных кодов,

Их скрыла плоть кожевенных заводов.

Ножи и вилки, бритвы и коса,

Машин не скроет плотская краса.

Я рву ее и вижу внутри свет!

Она мне даст под пытками ответ.

Смерть вызвали потоки красна-масла,

Зато теперь мне точно стало ясно:

Что от меня скрывала моя рана:

Я отправляю, потому что из урана.

Карта мыслей

Карта сознания – заманчивая штука.

Только повод дай объездить океан,

Избороздить просторы зрения и слуха,

Приехать в славный город Мыслестан.

Воля вольная несёт корабль пустой.

География на полную готова.

Лишь любопытство умывается волной

И лыбит щель изрезанного рова.

Что это, там внизу, так сладко шепчет?

"Ты им не мог простить! Никак не мог!

Ты где-то перепутал чёт и нечет!

Ты струсил, как напуганный щенок!"

"Ты хочешь человечину и кровь.

Тебе приятен вид разделенного тела.

Но ты скрываешь это вновь и вновь,

И притворяешься, что тут не твое дело."

"Хочешь детей не для любви и ласки:

Одних гнобить, другим отдать весь свет.

Писать статистику, а не чудные сказки,

Не рода ждёшь, а ждёшь эксперимент."

"Не просто так тебя терзают сны,

Где кто-то разрезает жертве клитор.

В конце маньяком остаёшься ты.

Есть истина – и сон ей аудитор."

Из-под земли и до верхов небесных

Корабль сбивает черный ураган.

Стон голосов пугающе чудесных,

Несёт все то, что пристально скрывал.

Что ж, это путешествие не зря.

И я теперь обученный картограф.

И отмечаю: "Вам туда нельзя!" –

В начале путешествия по Ктоты.

Порядочный генерал

Как генерал, я хаос не вносил.

Напротив, я вносил такой порядок,

Что от него солдаты падали без сил

И сам я падал посреди заросших грядок.

Все для побед устроил в голове,

Порядочно связуя память с делом.

Я четко знал, где остаётся мне,

А где останусь в подземелье прелом.

Порядком разделил, кто есть предатель,

А кто хороший и послушный человек.

Есть допуск: я – арендодатель,

Закон: кто нравится – останется на век.

В системе разложил, где будет радость,

Где плакать стоит, стоит промолчать.

Все внесистемное – запутанная гадость.

И разве плохо ее было закопать?

А с нею вместе идёт всякий нарушитель,

Под землю всех, кто осудил приказ.

Изнеженно чувствительный мыслитель –

Наш враг и изгоняется из глаз.

Вокруг так чисто, ни одной пылинки.

Я был готов сюда давать билет.

Позволить по системе тереть спинку.

Не смущает даже черный свет.

Неизбежно клокотали только недра.

За горизонтом таких сказочных побед

Оказалось, у порядка была мера.

Есть генерал, а человека больше нет.

Мусорка

Кусок металла много чем мог стать.

Он мечтал мечную править рать.

Или в парке стать аттракционов маком,

Но собрали мусорным да баком.

Чтобы было здесь, куда сходить собакам,

И остатки кинуть тех, кто стоял раком.

И рвоту девичью сливать по вечерам,

А детскую по светлым ясным дням.

Кидать окурки, пачки, пивной хлам –

Плевать, что с алкоголем вход не дан.

И за деньги били, данные без проку,

За клад ненайденный в кустах неподалёку.

Младенцев прятали, открытых позже сроку,

И мертвую, облезлую сороку.

А баку что? – Он многое видал.

Да только этот путь не выбирал.

Одежда

Нельзя. Ведь так нельзя любить,

Чтоб воля ограничилась любовью.

Она решает жить или не жить

И не даёт остаться избранною ролью.

Ах, деточка, вы сами не поймёте,

Как я теперь задерживаю вас.

И сущность вы себе не разорвёте,

Меня когда-то точно так же кто-то спас.

И вы спасли; увы, я плачу тем же.

Я благодарен за спасение как есть.

Однако, говоря среди нас между,

Несу надежду, потому что надо несть.

И я люблю. Люблю тебя, мой друг!

Роль, что я взял, вас не лишит надежды.

Благодарен, но прошу ослабить круг,

Я был любим, но для другой рожден одежды.

Смешно

Ах, как чудно мудрость валится из рук!

Из входа рта исходит праведное благо.

И мир кругом лишён обид и мук,

Глазки соль несут, но иссушают влагу.

Советы льются горною рекой.

Раздавать их не хитро смешному.

А смешному остаётся мах рукой,

Советы приписав всему земному.

А мир-то падает, но падает смешно!

И смеяться всем легко или приятно.

И я смешон, и все советую одно –

Посмеяться миру максимально внятно.

Руки горные

Реки горные бурлятся по рукам,

Вызывают, слышу, баню и хамам.

Чтобы выветрить ненужные пары

Алкоголя и баянной мишуры.

Немеют руки да немеет рожа,

Рот затягивает масло и рогожа.

Или лежать и не вставать из ложа,

Или надеяться, что Бог опять поможет.

Так жить нельзя. Нельзя и убежать,

Жизнь рушится, жизнь падает опять.

Раз исход один, исход и ясен,

Мне одному нельзя, ведь я один опасен.

Ягодка

Суше, чем изюм, и суше кураги,

Ягодка засохла ещё до кожуры.

С боку без припёки, с боку без красна,

В темноте далёкой ягодка росла.

Ей сломаешь зубы, ей сломаешь сталь,

Ей бы бились недруги в голубую старь.

Ни воды, ни сока, внутри одни морщины,

С любого ее бока плеснёвые седины.

На зубок невкусно, невкусно под вино,

Ее глотают клоуны, смеются: "Как оно?"

А она хотела бы, налившись соком, падать,

Но в кожуре учили, что стыдно – это плакать.

Потолок

Липким стенам липкий потолок,

Кто давно не жил, тому и невдомёк,

Как жизнь проходит, как она чудесна,

Для него давно – проверенное средство.

Стены липкие и липкий потолок,

Копоть яростно ложится в уголок,

Чтоб никто и никогда не уволок.

Хотел жить, а выбрал поводок.

И сам теперь упрятан в уголочке,

Натёртый перцем угол наволо́чки.

Везде углы, везде гнилой поток:

Облипли стены, склеян потолок.

Гейзер

Нет никаких порогов. Только горы.

В них никаких напоров. Только поры.

И до поры, до времени вода

Тяжким грузом была в недрах заперта.

А воды не подземные, а гейзер,

Давлений не удержит жалкий Дрейзер.

Ведь не физик, а политик и писака,

Хотел вниманья – получите – на-ка.

А дальше некуда. Срывается фонтан.

Что делать? Хлипким гайкам не отдан.

Ни физике, ни мастерству гундеть,

Есть кипяток, да никуда ни деть.

Я выбрал быть хоть горною рекой.

Бежать по склонам полосой лихой.

Чтоб слышали и сами отдались.

Но гейзер. Потому – не кипятись.

Банальные огни

Зачем идти туда, где меня нет?

Если где-то там уже не свет,

То лучше бы уже войти во тьму,

Доверяясь чувству своему.

Где свет погас, его зажечь сложнее,

Снять копоть и убрать куда труднее,

Зато в той тьме ещё не грело ничего,

И время там стать новым очагом.

Найти полено будущих огней

Не будет там ни капельки трудней,

Чем там, где уже кончились дрова

И вымокла для розжига трава.

Даже бензину загореться проще,

Где не осталась копоть его мощи.

Бери канистру лучших своих дней

И жги побольше в темноте огней.

Счастливая смерть

Ничто не клеится, как только клей засох.

И радость с худом так сцепляются в одном:

Как листья к ветви, как у влаги мох,

Желаньем жить в здоровом и больном.

Кто жить хотел, и в смерти будет счастлив,

Ведь прожил он, как хочется того.

И в радости настолько был запаслив,

Что в смерти не оставят одного.

А кто побыл – тому и в смерти ужас,

Ничто не сложено в посмертенный запас.

Кто побыл, умирает только тужась,

Не жил и умер, а горел – значит, погас.

Сверхчеловеки

Новая ступень, другая раса.

Сверхчеловек – не лишний человек.

Нет лучшего другого ловеласа,

Чем высший – не унылый древний грек.

Нет рока, только тысяча распутий,

И выбор, где ходить, а где присесть.

Попробуй разберись, где в этой груде

Выбрать дружбу или выбрать месть.

И выбирать не хочется подавно,

Куда свернуть, что сделать в этот раз.

Развитие из века ходит плавно,

Но в миг рождения похожее на сглаз.

Дальнее лес, побольше и дрова.

Не сладко живы сверхи человеки,

И может, лучше выбирала бы судьба

И правы были в своем роке греки.

В лучшее время

Что проклято, оставить позади.

Но знать бы как, не втянет ли проклятье,.

Чураться, ожидая "впереди",

Смотря туда, где прошлое ненастье.

И звёзды светят там, где солнца нет,

Нет им покоя, где сильно светило.

И начинают свой полуночный рассвет,

Там, где прошлое уже давно отжило.

Но стоит ли ушедшее той чести,

Что её ради, проживают ад?

Первая звезда горит в том месте,

Где не до конца сгорел закат.

Оса и дорога в рай

Я переехал бы пожить на небеса,

И дал дохнуть смешной душе от тела.

Оно, как разъяренная оса,

Кусает то, чего душа бы не посмела.

Не смела жалить бы надежды и мечты,

Не смела жалить бы чужую безнадёгу.

Она влетает не в чужие рты,

А самого себя кусает жадно в ногу.

Опухший яд – ни двинуться, ни встать.

Личная опухоль вперёд безличных жизней.

Безличный дух нетрудно заковать,

Преодолеть оковы вдвое непривычней.

Есть путь один попасть на небеса,

Но невелит сама душа идти тропою.

И себя жалить, как безумная оса.

Рай не пускает сдавленного воя.

Беспилотник

В час гнева или в мертвую петлю,

Куда ни шаг – отчаянная ясность.

Слышно даже в да́лях, на раю:

"Вниманье! Беспилотная опасность!"

Объявляется для датчиков раздолье,

Оператор скрылся где-то за холмом.

Нет демократии и царства нет на го́ре

Всем тем, кто в доме прячется родном.

Куда лупить – уже закрыты цели,

Удар летит и в щели, и к стене,

Страдают даже старенькие ели

В парке и на вытканном ковре.

Да хоть в себя – себя щадит не больше

И бьется до психического крена.

Тогда лишь с устали, когда сирена тоньше,

Скажет: "У опасности отмена!"

Собачья смерть

Собаке нигде нет собачьей жизни,

Собака хочет лаять и гулять.

В тепле перебирать щенячьи мысли,

Под них грустить, под них и засыпать.

Гоняться за хвостом, бежать за палкой,

Летом растянуться на песке.

Зимой, согнув калач, нагреть лежанку,

Осенью побегать в подлеске.

У окна начать писать собачьи песни,

Танцевать на выщенном балу,

Вечером читать в трехногом кресле

О росте нынче цен на конуру.

Пронюхать все соседние квартиры,

Узнать, где пропадает сучий сын,

От какого корма псины шире,

Кто пометил каждую из шин.

Но преследуют собаку крик и ужас,

Если пробует понюхать или спеть.

Из всего, что для собаки нужно,

Собаке дали лишь собачью смерть.

Сладкие грёзы

Небо тянется, тягучий липкий мёд.

Сладость сгущена в удушливую рвоту.

Окружающий гидроксоводород

Скарамелился да ниспослал икоту.

Так сладко, что не хочется дышать.

Воздух застревает в горле комом.

Кто сказал, что горько умирать,

Если сахар сводит дёсна слаще лома?

Небо тянется, да так, что не порвешь

И не выйдешь за границу измерений.

Руку сводит сладостная дрожь,

Пока кулак летит сквозь свод варений.

Грёзы приторны, а в грёзах вой и страсти.

Склонили голову над пряничным челом.

Лижут лба самые пудренные части.

Земля пухом. Небо – кофе с молоком.

Сон тянется и манит сладким паром

В словах: "Как же никто не замечал!"

Не липкий мёд, а вымокшие нары,

Пристали к телу, пока грёзы лобызал.

Небо тянется. Ладошки – соль и сахар.

Грёзы рвутся тем же, в чем их суть.

Если жизнь травилась сладким крахом,

Леченье лучшее – посолоней уснуть.

Грибной дождь

Грибные тучи опускаются пониже.

Приходит время в лес да по грибы.

Ножки высоко, а шляпки ближе.

Мицелий реет стуками волны.

От капель дрогнут небо и земля,

Сорвутся с корнем сосны – ёлки-палки.

В закрытых норах молится змея,

Бобёр состарился и с горя выпил "Талки".

Стон стоит и тащат новые грибы,

Вода сгущается у корня терпким паром,

Свет превращается в могилы да гробы

Бунтует гриб, прожженый ядерным ударом.

Безгрешный

Грех для каждого рожденного в неволе.

Грех для каждого сидящего на поле.

Ни туда и ни сюда, колеса стрелись.

Папа, мы зачем сюда припёрлись?

И для чего рождённый во грехе,

Я не на двух, а на одной стою ноге.

Не лучше броситься в чистилище всем рылом?

Мама, ты зачем ему открыла?

Нежные манеры страшной рожи.

Любовь живёт, любовь не делит ложе.

А мы живём или по сути делим?

Зачали по любви иль на неделе?

Остаться бы ногой на светлом месте.

Не шаг считать, а мягко сидеть в кресле.

Не лицемерить ради добрых слов,

Остаться чистым, но проклятым, как Иов.

Тогда б избавился от семени людей,

Рождённый не по воле по своей.

Смотрел красу божественной природы,

Но нога тянется, а за ногой – уроды.

По греху каждым, кто желан, кто нежеланен

Отец и мать – я был с рождения опален.

Слепой глиняный колосс

Глиняный колосс сошел до князя.

Хозяина себе и всем другим.

Не отрастив себе из органов и глаза,

Соединил себя с божественным тройным.

Он право вывел требовать себе

И право отдавать другим указы.

Он говорит, что он хозяин на Земле

И не потерпит себе чуждые проказы.

Куда ни глянь – он прав везде во всём,

И не считает нужным к правде пояснений.

Но на вопрос о праве иль о нём

Впадает в ярость требожественных знамений.

Колосс из глины знает себе цену.

И он отрадно в нее вписывал нули.

В доходы он приписывает пени

На него яростно отброшенной хулы.

Ведь первый человек и прах от праха.

Он правит день и ночь, из часу в час.

В своем мнении колосс не знает страха,

Как не знает, что взгляда нужен глаз.

Экстаз

Нет больше зла, нет сомнений и муки,

Я теперь взял уже все в свои руки.

Я иду гордо, сложив руки в брюки,

Но крайне смиренно взираю на вас.

Я дитя Бога, и я плоть от плоти

Мой дух возвышается в вечной работе,

Я в реке жизни всплываю на плоте,

А не лечу на машине КаМАЗ.

Сын Человеческий – друг и товарищ,

Передо мной гасит сотни пожарищ,

Он, как ребенок, на флейте играющ,

Диктует мне каждый Высокий указ.

И я согласился тащить Его танец.

Провозглашает Всевышний Посланец

Свою доброту, указующий палец –

Религиозный Мой вечный экстаз.

Пальто

Белые платья, белые брюки,

Белые куртки или пальто.

Далеки от смерча, далеки от вьюги,

Они стороною обходят метро.

Белому белое, то есть искусство

И самые тонки фибры души.

Черному чёрное, худо и густо,

Низкие сплетни, большие ножи.

Правила чести, мораль, этикет,

Белого стоят лишь гордые власти.

Носители чистых моральных побед

Трут друг о друга липкие сласти.

Но белый лишь сумма всех прочих цветов,

А чернота лишь отсутствие света.

И кто на свету, на тех видно давно,

Чье пальто не стиралось с открытия века

Пожелание

Всех благ тебе, мой милый малый друг!

Пусть днём и ночью крепко, сладко спится.

Что выбирать, когда давно вокруг,

Дороги спутаны, в силках сидит синица?

Лес шумный, не услышишь, хоть полай.

Тропинка манит лечь, вдруг что приснится.

Выбор остаётся только, чай,

"Тся" или "ться" в прошедшем слове "спит...ся".

Куда там шаг, куда там – сделать два?

Только чаща... Чаща – куда дальше, чаще-чаще,

То сам с усам, то путала молва,

И не прийти уже к тому, что было раньше.

С рожденья днем, мой милый малый друг!

В лесу тебе пусть дальше сладко спится.

Ты доблудился. Узел больно туг.

Держаться нечего, пора лететь синице.

Глубинка

Дом родной, и в нем те́ни родные.

По углам ест безликая копоть.

Плюется всем тем, что уплыло,

Кусает за пятку и локоть.

Под окнами образы сущего

Сбиваются в тесные стаи.

Не помнишь – они станут гуще

Взывая к вороньему граю.

Все скрытое прежде в коробку

Из тесной скелетной основы,

Собрало дырявую лодку

И прозвища все из отлова.

За прыщи, за кудрявые волосы.

За картавость и спрятанный свет.

За громкие пьяные голосы

И невовремя вставленный след.

Выльют тысячи лиц из мехов

Мне ужас вселяя бегущему.

Летит семиглавый дракон

Поседевшим учителем русского.

Каково это

Каково это: чувствовать, друг,

Что жизнь подходит к концу?

Тебе разбивает испуг

Или ключ находишь к ларцу?

Каково это: чувствовать, мать,

Что мало осталось встречаться?

Когда ты ложишься спать,

Начинаешь ли сразу прощаться?

Каково это: знать, что уйду

И тоже останусь в земле?

Я себя представляю в гробу,

Где никого рядом нет.

Каково это: знать что умрут,

Все, кто тебя окружил?

Знакомства – напрасный труд,

Умираешь, будто не жил.

Каково это: быть непричастным?

Что при жизни, что за доской?

Рождение – путь быть несчастным,

Чтобы смерть наблюдать под тоской.

Преследователь

За жёлтою грязною шторой

В иссеня-синем окне

Что-то проделало но́ру,

Неистово близясь ко мне.

Оно, прижимаясь в стекло,

Грези сверяет мои.

И чтобы оно не смогло –

Укройся и не дыши.

Новолуние или Луна –

Свет не пугает его.

Только электроволна

Гонит в ответ самого.

Каждый скрип форточки значит –

Он пришел посмотреть.

И не бывает иначе,

Не будет, пожалуй, и впредь.

С закрытыми лёжа глазами,

Я слышу, что он внутри.

Он занят своими делами –

Нельзя смотреть, не смотри.

Иначе он в ужасе древнем

Накинет такую дрёму,

Что идя постоянно к Фоме,

Находишь всегда на Ерёму.

Он будет бродить до утра

По каждой комнате хаты.

Он будет крутить ветра

В каждом углу палаты.

Он уйдет только с первым лучом,

К заброшенной старой избушке.

И куда б я ни следовал днём,

Переедет и в Ровно, и в Пушкин.

Может, одной сладкой ночью

Друг на друга мы прямо заглянем.

Поболтаем впервые воочью

И как вышли, так вместе уйдем.

Речные забавы

Сквозит. Холодная река.

Деревья лижет илом мутным.

Коряги цепкая рука

Хватает небо. Корм распутным.

Светлеет. Видно копья солнца.

Как кто-то бродит в том клочке.

Бежишь. Там ждёт людское лонце.

Но свет на черта пяточке́.

Теперь и нет тропы назад.

Только лес да речка с лесом.

Неба голубой фасад

А дальше тьма и бес за бесом.

Смеркается. Гостит туман.

Не видно боле, только слышно.

Не предано людским умам,

Как лес играет в кошки-мышки.

Сошлося небо в черный бор.

Река погнулась с пеленою.

Хороший человек и вор

Вдвоем накроются волною.

Исходит смех скрипучих древ.

Луна обманывает взоры.

Эхо свило, наторев,

Силочки звуков в час дозоров.

Щебечут всенощные птицы,

До изб в селе подать рукою.

Но ты в руках лесных традиций

И выйдешь по весне с рекою.

Черти разводятся

Тепло разливается в омуте.

Он создан внутри, но извне.

Приходите – вы сразу потонете

Чтобы являться во сне.

Он будет есть, будет выть

От мора, сора и голода.

Его бы взять и умыть

В негретой воде, только холодно.

Шумнеет круговорот.

И силой всей тянет внимание.

Но зайди за его горизонт –

Придёшь на пустое чаянье.

Чего то, что сразу уймёт

Этот звон или тот ураган.

Он никогда не умрёт,

Он ждет за стаканом стакан

Дорога к раю

Что в поезде стучит и давит мозг?

Ожили и зашли за сон и лоск.

Упорные железные святые,

Колеса круглые, вагоны тяговые.

Катимся вперёд – неближний свет.

В вагоне кто укутан, кто раздет.

И то ли в север едем, то ли в юг

Пляжи́ сменяют стаи черных вьюг.

Все шепчутся и вертится, скрипит,

Как дедовский нелеченный артрит.

И всякому нас ждущему беда –

Бесцельно поезд пролетающий года.

(Посвящено Владимиру Высоцкому)

Отрезок

По сторонам две точки. Здесь отрезок.

Ни влево-вправо, ни вперёд-назад.

В нем движется объект, объект так дерзок,

Что никакие здесь остаться не хотят.

Но выйти из него – куда мы двинем?

Внутри следа объект частица линий.

И вверх отрезан путь концом листа,

Он кружит, как в кишечнике глиста.

Жить в плоскости – быть плоским и самим,

Как ни скачи, в объем не улетим.

И хоть в тетради шар, хоть будет куб,

Наружу выход остается туп.

Он в окружении у точек на отрезке:

У времени, у статуса, у лески.

И у пространства – что уж, полно, дудки!

Концы у калечных отрезки да обрубки.

Он движется из "А" до пункта "Бэ"

И волен выбрать жизнь да му и ме.

В конечном счёте, все равно конец.

Отрезок ровный – значит, молодец.

Жизнь невнимательного человека

Металла лязг и скорый бег!

Я мчусь вперёд без ожидания утех.

Да и не нужно больше утешать,

Я человек, и я хочу бежать.

Куда-то вдаль, где нет греха.

Где на гармони дух порвет меха.

Летя вперёд, как тот состав,

И не замедлится, вконец уже устав.

Две линии плетутся позади.

Вагон несётся – переубеди,

Что должен ждать, пока придёшь.

Но если ждать, то свое счастье не найдешь.

И вот бегу, как колесо,

На всех порах сквозь просеки лесов.

И слышу лязг и слышу крик:

Я к этим возгласам давно уже привык!

Так я бежал, надежду свою грея,

Пока состав не переехал шею.

Диалог у врат

А: А что ты здесь забыл, родной товарищ?

Б: Да знаешь, выбор дал произвести.

Людей хотел вытаскивать с пожарищ,

Но мне не дали слов произнести.

Как тут я инженер, потом женитьба.

И что-то не геройствую совсем.

Пил пиво, думал: "Вот повыть бы!"

А покурю, потом сажусь и ем.

Да и жена – всего лишь первая влюблённость,

А это, мой товарищ, не любовь.

Но батя мой хотел определенность,

Я как ушел, так к ней вернулся вновь.

И для нее я тоже был лишь месть

Перед тем бывшим, что расстались в мае.

Решился наконец в петлю залезть,

Она мне говорит: "Ликуй, Исайя!!!"

Ну, а чего здесь ты? Что тут забыл?

А: Я не стеснялся и, как видишь, выл.

Навылся до того, что понял прямо:

Я жизнью, как хочу, копаю яму.

И бросил все: что написал, что сочинял.

Мне мать сказала, ум я в руки взял.

И я кивал ей, мол, я стал другим,

А вечерами с корешами водку пил.

И жалость к ним имел, прям как себе,

Хоть с ними было так противно мне.

Так я жил, что тридцать лет, что сорок,

Ночами мать шептала в ухо – в сорок:

Что с творчеством своим сгнию в Неве...

Но без него, туда я прыгнул на заре.

Б: И что ж теперь?

А: Теперь и жизни нет.

Метаться поздно, дали уж обед.

И вместо "нет", мы дали, что могли:

Подмялись, покурили и слегли.

Грустное расставание

Ты мне написала письмо

И робко отправила почтой.

Теперь только имя твоё,

Глаза мне мозолит нарочно.

Писала, о том, как любила,

Но страдала как каждый раз,

Как свое чувство хранила,

Нежно пряча чувство от нас.

И как нас после не было вовсе,

Как остались здесь я и ты.

Как в подушки плакала ночью

И рыдала, смотря на цветы.

Все споры, где я рассуждал,

И в разумы тонко нёс смуту.

Как ты, дружок, ожидал,

Окончания спора минуту.

И о взглядах моих о фашистских.

И снизу добавила тут же.

Что если я такой низкий,

Повеситься было бы лучше.

N. B. Автор осуждает фашизм и все, что с ним связано. Основная идея в том, как человек в борьбе с фашизмом сам становится фашистом

Человек, который ничего не понимает

Ничего не понимаю! Что такое?

Это кто меня вдруг окружил?

Почему они гноят моё – родное –

И считают, что я хуже жил?

И почему какие-то запреты?

Нельзя бить и даже угрожать!

И дают мне непонятные ответы,

Что от злости только хочется дрожать!

Стена! Стена стоит – такое слово.

Или, тоже говорят, теперь обрыв!

Это жить идти учится, что ли, снова?

Толком ещё даже не пожив?

Не нравится! Конечно, буду против!

Я уж слишком, слишком так привык.

Мне будто изменили где-то ноты:

Нет палки с точкой, но какой-то есть мужик.

А мне хотелось жить себе спокойно,

Чтобы любовь и крепкая семья.

Может, я и был коровой дойной,

Зато тогда я не жалел себя.

Яблочко

Раз укусил то, что ж – готово дело.

Сам взялся – сам хлебнул беды.

Злиться может каждый – все умело.

Неважно, кто виновник: я иль ты.

Главное, меж нами я спокоен.

И достаточно отзлился своего.

Чего бы там я ни был удостоен,

Все дело в нем и дело у него.

Того червя, которого нашел,

Не с первого, а с третьего укуса,

Ты говоришь, что я тебя подвёл,

Но я ли знал, что обладатель вкуса?

Теперь вот я таков: снаружи чистый,

Внутри клубятся черви – там их тыл.

И я молчу, ведь сам пречистый,

Не скажет: ворвались иль сам пустил.

Но зная их в себе, я ли не злился

И бесновался, что решил оставить тут?

Я шился много раз и перешился,

И яд хотел пустит – авось, уйдут.

Но будь тут яд – и ты бы отравился,

А не бросил меня, яблоко, на зе́мь.

Теперь ты поругался, похохмился –

Идёшь домой как первый раз, так семь.

Не все что в мире удивительно красиво,

Так чисто и возвышенно внутри.

Не все, что есть уродливо, то криво,

И тащит радость в глубине души.

Бывает так: уродство здесь и там,

А красота снаружи и в глуби.

И коль не хочешь быть противен сам,

Смотри получше или промолчи.

А так взглянуть, так все на свете на благо.

Теперь ты ведаешь хотя бы об одном:

Надо глянуть: черви или влага.

А я даю червям их славный дом.

Широка река

Широка река, глубока река,

Дайте по лбу мне, уважьте дурака.

А делать и нечего больше,

Ярость смелее и толще.

И будет толстее меня,

Куда прёт она, туда – я.

И кроме удара не знаю,

Я лучшего пряника к чаю.

Кто там ни злил бы меня

Да кого бы ни выбесил я.

– А чё там, все "я и меня"?

Ну, ты, конечно, свинья!

Ты полный в поэзии пень!

А впрочем, мне просто лень.

Есть ли в принципе разница,

Напиздел я или красавица

Вышла там рифма для смысла

В оде для эгоцентризма?

Я тут и не стараюсь,

А хочешь, вот так: "ЗА́юсь!..."

Будто бы чел шепелявит

Заюшей тебя обзывает.

Если крутой продавец

Неважно, пасешь ты овец,

Творец ты иной категории –

У всего есть аудитория.

А я просто тыкаю палкою,

Торговать не умею и гавкаю.

Стишок написал о гниении –

Вот "байчу", авось, стану гением.

Сейчас допишу эту строчку,

Встану, оправлю сорочку –

Отсылка на мем тухлой давности –

И музыку вставлю для странности.

Широка река, глубока река,

Дайте по лбу мне, уважьте дурака.

Чё там? Пишу, раз идея жива,

И берег толкает Кадышева.

Плесень

Рвотные массы. Творчество в массы.

Песни, картины, оперы, танцы.

Шутки и игры, стихи и рассказы,

Уроки "Как сделать красивые зразы".

Все надо успеть сквозь артиты коленей

И приступы новой старческой лени.

Успех заиметь в единице из множества,

Чтобы не сгинуть гниющим убожеством.

И я не останусь в темнице у тела,

Будет надо, я душу продам за колено,

Будет надо – совру, что моложе, чем есть,

Деды не нужны – это надо учесть.

Не сможешь остаться посмешищем старым,

Если сумеешь за жизнь сыскать славы.

Поэтому рвота, артиты и пляски,

Стихи с анекдотами прямо в коляске.

Не умирать. Разлагаться, так стоя –

Пока не добьюсь, я не выйду из строя.

Я уже далеко от хвалебных восторгов,

Но пусть ищут меня в трехста тысячах моргов.

Что поделать, если уже слишком стар?

И бороться за жизнь непременно устал.

Творчество – ужас и проклятый дар:

Лучше б слал нахуй, когда получал.

Реп подсоса Андрея Пирокинезиса

Только кажется рыдает где-то гром.

Он ругает весь наземный автопром

И в подземный удивлённо тычет пальцем

За поверженных колесами страдальцев.

Мой эпос кончился едва только начавшись.

И мне он кажется таким же не удавшемся.

Кто за моря, а кто в туманности лесов,

Я закрываю свои двери на засов.

И вот не знаю, слушать ли мне стук,

Башка таращится туда, откуда звук.

И как ни придержи, но раз за разом,

К дверной дыре протягиваюсь глазом.

Авось меня придёт позвать Энкиду,

И в первый раз нахохлюсь я для виду.

И все прислушиваюсь, к стуку в ставнях лома,

Чтобы ответить: "Я, Энкиду, дома."

Но только слышу, как рыдает где-то гром.

Он ругает весь наземный автопром

И в подземный удивлённо тычет пальцем

За поверженных колесами страдальцев.

И что теперь? мой дом открыт для каждого.

Чужой эпос перепишется и дважды.

Писатель может дать подсказку из оков,

Дать понимание ста тысяч языков.

Тонко слушай, что он скажет и однажды,

Чужой эпос перепишется и дважды.

И трижды, если будет на то время:

И будет поле, будет конь и стремя.

И только собственный не вяжется к перу

Он попадает аки в черную дыру

В любую кляксу и в любое слово,

Я не дышу, но то же слышу снова:

Слышу то же: как рыдает где-то гром.

Он ругает весь наземный автопром

И в подземный удивлённо тычет пальцем

За поверженных колесами страдальцев.

Бедные овцы

Разрушитель споров, миротворцец.

Протяжная воронка – коридорец.

Только добрые намеренья и свитки,

Мира трубка, лавки и напитки.

Зло борется с добром везде и всюду.

И там, и тут на взводе бьют посуду.

И там, и тут в охоту идут лайки.

Гавкают они. Трясутся байки.

Средь них желатель мира ищет угол.

Но там сандали, там ошейник – туго.

И сам уже не помнит, что сказал,

Но злобой наполняет быстро зал.

И из желания кого-то не обидеть

Даёт побить, даёт и ненавидеть.

Язык знакомый, страшные слова.

Глагол не спряжен, спряжена нога.

И дальше тот же самый коридорец.

Находит книгу жизни миротворец.

Он знает лишь одну у жизни meinen:

Я не был ею изгнан. Не был найден.

А коль нет никого, то нет и слова.

Вбирает доброе, а зло уносит снова.

А мыслей у него по миру с нитки.

В башке его играет "Танго" Шнитке.

Новая поэзия об энурезе

Иногда мне приходит в голову,

Что я как Христос Иисус.

Иногда мне приходит в голову,

Что во благо на простыни ссусь.

Что не просто срамная болезнь,

Что не просто пытание божье.

Что такой же, какой бы я есть.

Но окутан отвагой и ложью.

Ложью в том, что я человек,

И особенный метод субстрата

Выявлять, кто прогнуться посмел,

А чья воля – большая граната.

И лодочник тоже я, впрочем.

Но все дело в моей голове.

Кого надо, того опорочим,

Подчиняясь Великой Главе.

Да и ляжем под полозы танка.

Да и ляжем под божий покров.

А когда-то ловил на обманку,

А когда-то пасли мы коров.

Но теперь я великий Спаситель.

И теперь я Господь Иисус.

Одновреме́нно новый медлитель,

Медлительно в простыни ссусь.

Небольшая зарисовка о насилии

Я так же люблю насилие!

Хороший есть повод для спора.

Люблю, как приставку к фамилии

И как унижение вора.

А я так привык, что насиловать –

Это символ отчего дома.

И сложно интерпретировать

Это иначе, чем слово.

Что бо́ли и надругательства,

Если иного не видано.

Что толку искать доказательства,

Если по правилу выдано.

Не находилась защита,

Не приходила сама.

Карта зазрения бита,

Законов сшуршали тома.

И знаю лишь склонность к побою,

Иного в роду не имеется.

Не жи́лось мне жизнью иною.

Хочется щит – не умеется.

Старая гvoreдия

Краски смывались с лица.

Бровей золотая пыльца.

Пастельность чувствительных губ,

Щёк нежно-розовый звук.

Как уборочная страда.

Срезается вся красота.

Остаётся пятно чернозёмов

И стон молодецких приёмов.

Не на что взгляд положить:

На пепла хмурую нить,

На лишенный фантазии взор,

Глаз опустевший ли двор?

Ничего. Краски смылись с лица.

Щёк борозды бугрятся с торца.

Синева опустившихся губ.

Время – больной душегуб.

Ребро 2.0

Да за что же врач меня

Посылает в ебеня?

Я схожу то в рай, то в ад,

И нигде никто не рад!

– А вы травму получали?

– Головы, когда зачали!

Я же сразу в лоб кричу:

С болью встал и с ней лечу!

И вот месяц я на смене

У врача, как на измене

После спирта литра три

Не могу сказать "Потри!

Ну, ребро вон как качнуло

От Москвы и до аула

А другие точно в ряд

Как стояли, так стоят!"

Стесняюсь я предположить,

Остаётся только выть

Как меняется погода

И болит ребро урода.