Память на лица

Прохожий

По отцветающей земле

шёл человек в вечерней неге.

Чеканных звёзд в восточном небе

не будет более, чем лет

что между днями – тем и этим.

Кем был он? Впрочем уж, сейчас

ни мы на это не ответим,

ни те, кто будут после нас.

К тревоге, боли, суете

все привыкает поневоле;

а кто привык – тем до него ли?

В своей наивной правоте

купец подвалы заполнял,

а караул спешил на смену,

пастух отару загонял,

чинили каменщики стену.

Шел человек осенним днем –

герой резца, пера и кисти;

рабы свой срок отживших истин

имели мнение о нем

что он питается травой;

что учит жить, а сам-то – нищий,

что хлыст над этой головой

не раз не два еще посвищет.

И нет бы, жить своим трудом –

не раздражать жестоких судей,

не разглашать глубоких сутей.

Полезно помнить и о том

что размечтавшиеся вслух

подолгу не гостят на свете –

свет истребляет их как мух,

а их слова уносит ветер.

В тот век расправа ни за что

была вполне привычным делом.

Никто не понял в мире целом

что в эти дни произошло

в одной из мелких областей,

что неизменно пустовала,

где спали страсти всех мастей,

и лишь любовь – не ночевала.

Но некто, помня те слова,

запишет их свинцовым стержнем,

и мир уже не будет прежним, –

слова войдут в свои права,

и больше ни в один из дней

так не изменится планета,

как в день, когда прошёл по ней

тот человек – из Назарета.

1997 г.

Чайный мастер

Янтарного чаю налейте в стакан!

О мастере я расскажу неизвестном.

Давно это было – династия Тан

тогда управляла страной Поднебесной.

Там домик стоял при дороге в Чанъань,

и садик при доме со сливой засохшей.

В нём жил старый мастер учения Чань,

он чаем поил за монетку прохожих.

А нету монетки – и так наливал,

ведь старому мастеру много ли надо?

Другим человеком прохожий вставал

со старой скамьи придорожного сада.

Гостей угощал тот старик тишиной,

но тишиной необыкновенной, –

была она словно какой-то иной,

звенящей из самого сердца вселенной.

Бывало, чиновник, укрывшись от дел,

здесь постигал, сколь тревоги напрасны;

бывало, солдат здесь усталый сидел,

чья служба трудна и походы опасны.

И воин всю жизнь этот день вспоминал,

быть может, единственный в жизни счастливый,

когда он покой и свободу вдыхал

за чаем в саду возле высохшей сливы.

Или торговец, чья участь грустна –

совсем разорённый, чьё дело пропаще,

увидит, как в чашке мерцает луна

и вдруг улыбнётся – ведь всё преходяще.

И так бесконечные годы текли.

С рассветом старик выходил за ворота,

и каждое утро, в дорожной пыли,

смотрел на восток в ожиданье кого-то.

И вот, как-то в мае, в год тигра–огня,

пришёл человек из далёких провинций,

что, с посохом мастера, день изо дня

кружил по стране перелётною птицей.

И взгляды их встретились, и прорвались

подпорки последние ветхой плотины,

и два океана в единый слились,

и ввысь устремились потоком единым!

...Всю ночь в очаге остывала зола,

и молча сидели два мастера эти.

Засохшая слива в ту ночь расцвела –

и мир засверкал миллионом соцветий!

И утро ворвалось в открытую дверь:

«Пришло твоё время,– вставай, ты проснулся!

И с прошлым простись – ты свободен теперь!»

О, как этот сон бесконечно тянулся...

Как долго он в нём по дорогам блуждал,

куда-то стремился в ревущих потоках,

в холодное небо с ветрами взлетал,

и падал засохшей листвой при дорогах.

Всё кончилось,– можно ль о чём-то жалеть

когда уже больше не держат колодки?

И в доме остались лежать на столе

две чашки, да посох, да старые чётки.

А солнце смеялось, и травы цвели,

и птицы в листве над дорогой резвились, -

два мастера в горы в то утро ушли,

и там в облаках навсегда растворились.

... Давно это было, – уже не найти

о мастере в книгах строки сокровенной,

но старая слива осталась цвести

улыбкой из самого сердца вселенной.

2007 г.

Ли Бо

Ли Бо уже в лодке своей сидит,

Отчалить ему пора...

(Ли Бо "На озере персиковых цветов")

По реке величавой

гонит лодку волна;

над далёкой заставой

проплывает луна.

Берега и протоки

слышат шелест шеста

по высокой осоке

что ласкает борта.

Плыл в изгнанье виновник

напридуманных бед, –

невеликий сановник,

но великий поэт.

Был в стихах он изящен,

а в речах не таков –

спорил с вышестоящим,

и наспорил врагов.

Вот и плыть человеку

до заоблачных мест…

В безразличную реку

погружается шест.

Целый век так проплавай –

ни покоя, ни сна …

будет век над заставой

плыть всё та же луна.

Будет в той же печали

где-то грезиться дом…

Так ли было в начале?

Так ли будет потом?

Был ли век без страданий,

без борьбы, без интриг,

век из древних преданий

про небесных владык?

Тех правителей мудрых,

искушённых мужей

в наставленьях и сутрах –

нет на свете уже.

Нынче всё изменилось –

мир погряз в суете,

Их Высокая Милость

далеко уж не те.

О нужде и народе

вести им не нужны,

добродетель не в моде,

наставленья скучны.

И сердца их закрыты,

им мольба не слышна.

Нет и в Небе защиты,

но… какая луна!

Дай же повод надежде,

укажи мне, луна,

где, счастливая прежде,

та, былая страна?

За каким перекатом

край, где нету вражды,

где в селенье богатом

ни долгов, ни нужды?

Где законы не строги,

ибо правит любовь,

как по лунной дороге

правит лодкой Ли Бо.

Где изгнаннику рады,

где блаженство и тишь…

Но кругом лишь цикады,

гаолян да камыш.

Да поля до границы,

до предела земли,

да река, что струится

вдаль на тысячу ли.

И луна убывает, –

предрассветный покой…

Новый день наплывает

как туман над рекой.

И до утренней стражи

в восходящий рассвет

плыл чиновник неважный,

но великий поэт.

2008 г.

Волшебная пуля

В провинции Юньнани

на гребне Хэндуани

царит в горах особый, таинственный покой.

Там жил старик-отшельник,

и каждый понедельник

спускался он в деревню за рисом и мукой.

В старинном сельском храме

украшенном цветами,

бывало, вёл он службы когда спускался с гор,

и тёк неторопливый

в тени цветущей сливы

о вечном и о тленном насущный разговор.

А сельские мальчишки

взахлёб читали книжки

о битвах и походах что были в старину.

И, зная, что когда-то

отшельник был солдатом,

пришли к нему послушать рассказы про войну.

И, выйдя им навстречу,

старик с такою речью

к мальчишкам обратился и так он им сказал:

– Все войны и сраженья –

не радость, а лишенья,

не книжкам надо верить, а тем, кто воевал.

И рассказал отшельник:

– Я с детства был бездельник,

и не хотел я строить, копать или пилить,

и приобщаться к знаньям

я не горел желаньем,

хотел я только бегать и из ружья палить.

Мечтал я о наградах,

трофеях и парадах,

и, матери ни слова своей не говоря,

совету вняв дурному,

я убежал из дому,

и записался в войско маньчжурского царя*.

А был я нечестивец,

паршивец, кровопивец,

и на чужое горе мне было наплевать.

И с нечестивым войском,

ни капли не геройским,

пошёл в поход я, чтобы Тибет завоевать**.

Мы шли походным маршем

к великим целям нашим,

и, миновав границу, взошли на перевал,

и наш военачальник,

безбожник и охальник,

увидев вражью силу в атаку нас послал.

Напали мы внезапно,

вопили мы похабно,

палили мы из ружей куда глаза глядят,

и… сразу дёру дали,

как только увидали

что как-то странно метко тибетцы нас гвоздят.

Бежали мы позорно,

ругались мы отборно,

и вдруг я очень близко услышал пули свист.

Удар внезапный в спину

меня на землю скинул,

я завопил истошно и покатился вниз.

А дальше я запомнил,

как кто-то меня поднял,

и как меня обратно в телеге увезли,

как ехал я в столицу

и как попал в больницу,

где вытащить ту пулю мне так и не смогли.

Едва пришёл я в чувство

мне стало как-то грустно,

и сразу перемены я начал замечать –

стрелять мне расхотелось,

и злость куда-то делась,

и совесть не желала, как прежде, замолчать.

И осознал в тот день я

всю глубину паденья,

что жизнь свою я прожил как варвар и бандит.

Безмерно так страдая,

не знал ещё тогда я

что не простая пуля в груди моей сидит.

С раскаяньем и страхом

решил я стать монахом,

и на вопрос о пуле я стал искать ответ.

Ответ пришёл мне свыше,

и вот что я услышал

когда ходил однажды паломником в Тибет.

Жил на равнине Кхама***

высокочтимый лама,

людей не раздел он на «наших» и врагов.

Живя с молитвой в сердце

за каждого тибетца,

не меньше он молился за нас, за дураков.

И вот однажды к ламе

с конями и стволами

пришёл бойцов тибетских сторожевой отряд.

И, их благословляя,

им силы укрепляя,

он совершил над ними тантрический обряд.

И так уж всё совпало

что в ходе ритуала

в солдатской каждой сумке, висевшей на плече,

а так же в каждом дуле

благословились пули,

и зарядились пули молитвой ринпоче.

И вскоре эти пули

всё войско наше сдули

когда мы штурмовали злосчастный перевал.

Вот и меня сразила

магическая сила

когда такую пулю я в том бою поймал.

А после тех событий

пришёл черёд открытий,

и понял я, в какую я мог попасть беду –

поганцам и злодеям –

известно, место где им!

И если бы не лама, то быть бы мне в аду!

Спасённый этим чудом

с тех пор молюсь я буддам

к Тибету обратившись, и хоть я нынче стар,

и спину уж сутулю,

а всё ношу ту пулю

как самый драгоценный мне в этой жизни дар.

2015 г.

Коан

Однажды с высокой горы близ Киото

спускался монашек традиции Сото**.

Мотивчик насвистывал он пустяковый,

монах был, по правде сказать, бестолковый –

о праздниках, танцах и фруктах на блюде

он больше мечтал, чем о Дхарме и Будде.

Навстречу ему самурай приближался.

Монашек к обочине, было, прижался –

Монахи боятся мешать самураям,–

от них никогда не бывает добра им.

Хотел он скорее бежать с того места,

но был остановлен решительным жестом.

Грозен вид его и жуток –

самурай не любит шуток;

меч на поясе его

громыхает о доспехи –

он с пути со своего

устраняет им помехи,

а на бляхе на груди –

злобный тигр на эмблеме,

лук и стрелы позади,

и рога блестят на шлеме.

И вот, над монахом нависнув утёсом,

к нему самурай обратился с вопросом:

«Постой-ка! Ответ мне немедленный нужен:

где ум в человеке – внутри иль снаружи?»

Монах, заморгав и закланявшись часто,

как смог, постарался ответить цветасто:

«Ах, господин, ваш вопрос очень труден,

а я недалёк и умом очень скуден,

об этом мне думать не доводилось,

простить я прошу меня Вашу Милость!»

Тогда самурай продолжает экзамен.

Часы он песочные ставит на камень.

«Ну что ж, – говорит он, – умом ты не светел.

Даю тебе время, чтоб ты мне ответил:

Как может лягушка съесть целую цаплю?

Живым тебя, если ответишь, оставлю,

а если ты мне не ответишь, любезный,

тогда ты отведаешь меч мой железный!»

От такого обращенья

очень скверны ощущенья:

потерял монах дар речи,

побелел монах по плечи,

заблестел монах от пота,

проняла его икота,

руки, челюсти и мысли

онемели и отвисли –

вот комедия во вкусе

беззастенчивого буси!

Он меч свой из ножен ручищами тащит,

топорщит усищи, глазищи таращит,

смеётся злодей над несчастным страдальцем,

острит остриё и пробует пальцем,

глядит, как рассечь ему лучше монаха,

покуда монах весь трепещет от страха!

Давай же, монашек, мозги поднатужь-ка:

ну как может цаплю скушать лягушка?

Но спутались мысли, он думать не может,

бежать с перепугу не может он тоже,

лишь крутится фраза в уме, как вертушка:

как может лягушка?… как может лягушка?…

Очень быстро, очень жутко,

за минуткою минутка

жизнь, такая дорогая,

по песчинке утекая,

из стекла течёт в стекло,

вот и время истекло,

вот злодей глядит с усмешкой –

отвечай, давай, не мешкай!

Нет ответа, нет спасенья,

нет подсказки, нет везенья!

Дрожь во всём теле и ужас во взгляде –

бессмысленно тигра молить о пощаде!

Взлетает клинок над бездарным буддистом,

небо над ним рассекая со свистом,

вопит, закрываясь руками, парнишка…

И вдруг – словно молния, яркая вспышка!

И вдруг расплескалось, как море, сознанье,

и жёсткие мир потерял очертанья,

и всё стало светлым, и всё стало ясным,

и ум стал безбрежным, и страх стал напрасным!

Шире моря, шире суши,

ум внутри и ум снаружи,

ум без центра, ум без пятен,

ум громаден, необъятен,

ум беспечен, беспечален,

бесконечен, безначален!

После этих узнаваний

нет для страха оснований –

смерти нет, и нет рожденья –

вот оно, Освобожденье!!!

Тут-то монашек и съел свою цаплю,

съел самурая и съел его саблю –

в душах лягушек живут только цапли!

Смеётся монах, не боится ни капли!

И видит он – меч буси в ножны влагает,

и тоже хохочет, и мимо шагает!

Тогда он узнал под бронёй самурая

добрейшего дзэндзи***, роси**** Токусая.

*Коан (кит. гунъань)– в дзэн-буддизме вопрос-загадка, не имеющая логического решения, которую наставник дзэн задаёт ученику для прямого и непосредственного проникновения ученика в природу ума. Результатом решения коана является спонтанное интуитивное озарение (яп. "сатори"), приближающее к просветлению.

**Сото - одна из двух крупнейших школ дзэн-буддизма в Японии.

***Дзэндзи - наставник дзэн.

****Роси - уважительное обращение к учителю дзэн в Японии.

2008 г.

Куккурипа, отшельник ядовитого озера (из поэмы "Марпа Лоцава")

1. Остров

В краю тропических лесов и птичьих звонких голосов, тот лес, безжизненный и жуткий, в который Марпу занесло, где всё гнило, а не росло, казался Индры злою шуткой, – ни стебель здесь не прорастал, ни луч на небе не блистал над падью чахлой и убогой; и, продираясь через лес, он шёл, а кое-где и лез сквозь бурелом своей дорогой. Да, впрочем, не было её, – лишь прирождённое чутьё к заветной цели приближало; и вот, валежником тесним, открылся берег – перед ним гнилое озеро лежало. Заветный пряча островок над ним тумана душный смог висел завесою густою как пар из адского котла, а в сером небе два орла парили плавно над водою. Сгустились сумерки уже, и, в спешке и в нетерпеже, он, не раздумывая, сходу, готовый к участи любой, подняв одежду над собой, вошёл в отравленную воду. И, оттолкнувшись ото дна поплыл туда, где пелена над мутной гладью колыхалась; где снизу склизкая трава как плоть русалочья, мертва, к озябшей коже прикасалась. Осклизлы, словно мертвяки из мглы туманной топляки столбами всюду вырастали; и Марпа, помня про наказ меж двух ближайших всякий раз плыл, как ему и наказали. Здесь время словно бы не шло, туман сгущался, но ничто вернуть его уж не смогло бы – хоть шевелился страх в крови, – «плыви, отчаянный, плыви!» – звало напутствие Наропы… Благими силами храним, он смутно чуял, что за ним давно следит, похоже, кто-то, но кто? Кругом – сплошная мгла… лишь где-то в небе два орла круги чертили над болотом. Но берег близился… и вот за пеленой унылых вод он, наконец, вдали услышал как волны плещут о песок, и вот открылся островок, и вскоре он на берег вышел. Одевшись, он взошёл на кряж, где окружающий пейзаж смотрелся тускло и убого – кругом коряги и кусты, и тьма… и вдруг, из темноты – собаки, крупные. И много. И вдруг поняв, что он – в кольце, переменился он в лице, хоть был не робкого десятка. А струсить было отчего – видать, уже не одного они сожрали без остатка. Спасаться бегством? От собак? Ударить первому? Но как!? Нож против своры бесполезен, деревьев нет – одни кусты, кругом их морды и хвосты, и путь к воде уже отрезан. И Марпа, скрыть пытаясь дрожь, на изготовку поднял нож – кольцо всё уже становилось, остался маленький кружок – сейчас последует прыжок, но… что-то странное случилось: вожак – огромный волкодав – вдруг замер, голову задрав и за орлами наблюдая, затем на Марпу посмотрел, и вдруг внезапно подобрел, и прочь побрёл – за ним и стая.

Что это было? Бел как мел, не зная, как остался цел, (наверное, вмешались боги), Наропы бедный ученик в прибрежный кинулся тальник чтоб унести подальше ноги. И, укрываясь за травой, он, сам не свой, едва живой от страха или же от бега, куда-то нёсся наугад сквозь этот сумеречный ад, как вдруг… увидел человека!

Среди ротанговых стеблей, доски сандаловой смуглей, лицо упрятав в космах длинных, какой-то скрюченный индус коренья пробовал на вкус, нагой, но в перьях весь… орлиных. И Марпа, весь ещё в поту, дрожа и чуя тошноту, чтоб как-нибудь начать беседу смутясь, к любезности прибег: «Скажи мне, добрый человек, как к твоему попасть соседу? Где мне найти Куккурипу? Будь добр, укажи тропу, мне до него нужда назрела». В ответ услышал: «Не трещи! Тебе он нужен – ты ищи, а мне до вас какое дело?» У Марпы сам открылся рот: такой нежданный поворот всё становился интересней. И молвит он: «Такую речь для злых бы духов приберечь, со мной нельзя ли полюбезней?» И слышит он: «Ты кто таков? С каких свалился облаков? Брехни наслушался голимой? Царевич, тоже мне! Сперва, ты, прежде чем качать права, пойди-ка лучше рожу вымой!» Размером Марпа был велик; и с малолетства не привык терпеть любые оскорбленья, а тут какой-то грубиян, не краше местных обезьян даёт такие наставленья! И Марпа, стиснув кулаки, уже собрался напрямки, чтоб проучить такого хама, как вдруг услышал от него: «А у Наропы твоего похоже, совести – ни грамма! Ты плосконос и узкоглаз, понятно мне уже сейчас: с тобой возиться нет резонов! Тех, на кого он сам плюёт – всю эту бездарь мне и шлёт, а я – учи вас, охламонов!» Тут Марпа разом и остыл, остолбенел и рот открыл – так этот вот болотный житель, чьё тело грязно, речь груба, вот он и есть Куккурипа – великий йогин и учитель?! Немало всякого видал, но гуру – лешего нагого? Чего угодно ожидал, но только, правда, не такого! А тот садиться пригласил И примирительно спросил: «Ну что стоишь, остолбенелый? Ни разу сиддхов не видал? Небось, в болоте ожидал раджу в чалме увидеть белой? Садись, чего уж… раз ты здесь пришлось твою умерить спесь, уж извиняй – не всяким рады. Не станешь слушать дикаря – тогда сюда пришёл ты зря, вернёшься точно без награды – в ученье гордых не берём! Побыть полезно дикарём – так проще всякие преграды в дрянных умишках растворять. Не будем времени терять, – зачем ты здесь, я понял, вроде – за Махамайей ты пришёл, и сделал это хорошо – за ерундой ко мне не ходят. Не первый ты ко мне проник, но ты – Наропы ученик, а он-то мастер самый лучший, хотя и стал он чудаком как был ударен каблуком, но… раз прислал – садись и слушай!»

И Марпа, радуясь тому что улыбается ему такая редкая удача, как самый кроткий ученик ушами чуткими приник к Куккурипе, и слушать начал. А тот продолжил: «Значит, так. Не отвлекайся на собак что здесь слоняются повсюду – не тронут, не переживай, молчи и не перебивай – я дважды повторять не буду».

2. Махамайя

«Итак… с чего же мы начнём? Начнём с ума – всё дело в нём. Он – вездесущ и безначален, хоть он – начало всех вещей – не «мой», не «твой», а ум вообще, и плод игры его – печален. Умом пространство бытия воспринимается как «Я», как нечто очень дорогое; а всё, что в нём он познаёт, что существует и живёт им видится как «то, другое». Но этот взгляд всегда таков: он мир сужает до мирков, пока не сузит в полной мере. Тому подобно, как в пещере за каплей капля вниз летит, и вырастает сталактит, так мысль, направленная в точку пространство делает плотней; и чем желания сильней, тем твёрже каждый в одиночку спрессует собственное «Я». А после все его края так плотно оплетёт страстями, и так себя отяготит, как гвозди тяготят магнит в коробку брошенный с гвоздями. В такой невидимой тюрьме, невольно созданной в уме, шипов дурного окруженья никто не в силах избежать – одна судьба – в гвоздях лежать, пока есть сила притяженья. Так намагниченный предмет, которого, по сути, нет, лишает существа свободы; за этот добровольный плен вы получаете взамен одни печали и заботы. Но притяжение вещей подобно действию клещей – они и держат вас в сансаре, и жизнь из тягот и сует, что нынче есть, а завтра – нет, всего дороже всякой твари. Так мысли множества существ рождают множество веществ, таких как горные породы, таких как жидкость, воздух, твердь, миры, планеты, жизнь и смерть – всё создаётся существами; а это значит то, мой друг, что всё, что видишь ты вокруг есть мысль, спрессованная вами. Весь мир так создан, и его вы уплотнили до того что, раз запутавшись, теперь уж тебе, родившись во плоти, уже сквозь стену не пройти – так ты в его реальность веришь. Ты в сновидениях живёшь, и без конца их создаёшь, меняя тюрьмы на темницы; и как о чём-либо другом тебе мечтать, когда кругом – одни такие же сновидцы? Однако всё же способ есть на волю к истине пролезть, ограничения ломая, – чтоб растворить их все до дна на то есть практика одна которой имя – Махамайя. С ней эти тягостные сны давно уж мной побеждены и мне подвластны, – оттого-то дворцы и райские сады я вижу там, где видишь ты лишь ядовитое болото. Про сны приятные – забудь; у всех одна и та же суть, – сансара, сколько ни дружи с ней, добром не сможет отплатить – кругами будет лишь водить в теченье многих сотен жизней... Да ты, гляжу, устал, кажись – давай, поешь и спать ложись, чтоб я тебя пораньше поднял. А завтра, чтобы не забыть, дам посвященья, так и быть… хоть ни хрена ты и не понял!»

* * * В теченье следующих дней ученья высших степеней и тайных практик передачи прилежно Марпа получал; Куккурипа же, хоть ворчал, но всё же сделался помягче. И Марпа, видя, что ему из всех учёных по уму жизнь подарила встречу с лучшим, с ним всем делился пополам, но, равнодушный к похвалам он и к дарам был равнодушен. Так, делово, без суетни, учился Марпа в эти дни – он делал записи украдкой внимая с жадностью речам до темноты, а по ночам корпел с лампадкой над тетрадкой. И в день, когда пришёл успех, и Марпа понял, что до всех глубинных сутей докопался, он, гуру отблагодарив, деньгами щедро одарив, в обратный путь засобирался как только занялся рассвет; Куккурипа ж тогда вослед его окликнул: «Эй, тибетец!» Когда же оглянулся тот, он улыбнулся во весь рот: «Постой, я дам тебе советец! Когда воротишься в Тибет, тогда, наверное, тебе совет мой очень пригодится. Так вот: босяк один придёт – колдун, певун и рифмоплёт, в ученики к тебе проситься; он будет жилист и здоров, и будут тридцать пять жмуров на нём висеть, как ожерелье, так вот, – его ты доставай, гоняй, шпыняй и не давай ему страдать от ожиренья! Ну всё, теперь, хороший мой, давай, проваливай домой, а то ты время отнимаешь! Ну а появится нужда – ты здесь найдёшь меня всегда, теперь-то ты дорогу знаешь!»

3. Два орла

Теперь дорогу Марпа знал – прямой тантрический канал, от древних сиддхов передачу. Назад, проторенной тропой он уносил её с собой не веря сам в свою удачу. И, в мыслях о пережитом, о йоге, диком и святом, и о его бесценном даре, из зачарованных болот закончил Марпа свой поход и возвратился в Пуллахари. И там, Наропе за столом поведал Марпа о былом – стараясь, как возможно, честно лишь сгладить остроту углов недавно слышанных им слов; когда же он дошёл до места как странный случай его спас когда на остров он ступил и там едва не съеден был, то, Марпы слушая рассказ, Наропа вдруг захохотал: «Да ты, я вижу, испытал охапку острых ощущений?! А, подходя, орлов видал? А я тебя предупреждал – он крупный мастер превращений!» Был Марпа этим был потрясён: «Так значит – оборотень он? в союзе он с нечистой силой?» На что последовал ответ: «Ну что ты, Марпа, вовсе нет! Какая сила там, помилуй! Кто Махамайей овладел тому возможностей предел считай, ничем не ограничен! Любой принять он может вид, – тебя такое удивит, а он к таким вещам привычен. Он не в иллюзиях живёт, он, при нужде, их создаёт – такому йогину возможно то, что не надо – растворить, а то, что надо – сотворить. Ему, поверь, совсем не сложно придумать пару пустяков, чтоб кто-то из его щенков тебя случайно не обидел. Не в облаках он там порхал, а где-то рядом отдыхал, да только ты его не видел… Не удивляйся ничему – он знал, что ты идёшь к нему как только от меня ты вышел, и, к счастью, по всему пути тебя он взялся провести – ведь все твои он мысли слышал. Тебя он, видно, оценил – раз от пути не отклонил и принял, – это редкий случай. Он не берёт учеников – тот глуп, а этот – бестолков, лишь ты один такой везучий. Они ему и не нужны… и ни друзей, и ни жены, и сам – кому такой он нужен, идти за этого гриба? Один, как перст Куккурипа, и лишь с собаками и дружен… Ах, если бы не скверный нрав!» Затем добавил, помолчав: «Да, он несносный и сварливый, но то, что встретил ты его – то признак только одного: ты под звездой рождён счастливой! Немало в мире шулеров, а настоящих мастеров от силы три или четыре; и ты б за то ему простил его не самый нежный стиль, ведь он, пожалуй, лучший в мире!»

Всё это Марпа понял. Он сам до того был впечатлён, что стал тогда и тих, и смирен, и возмущаться перестал, и удивляться уж устал, и лишь вопросом задавался – а кто был тем, вторым орлом?

…Наропа нынче за столом лукаво как-то улыбался…

02. 03. 2019 г.

Всё вышеприведённое является скорее реконструкцией известного эпизода из жизни Марпы, нежели поэтическим переложением соответствующего фрагмента из его жизнеописания. Не следует вообще воспринимать жития древних махасиддхов как достоверные исторические источники, поскольку это, вероятнее всего, своды легенд и преданий, составленные спустя несколько столетий после жизни этих махасиддхов; так, источником для данной поэмы послужило сочинение Цанг Ньён Херуки «Жизнь Марпы-переводчика», написанное им в самом начале XVI века, т. е. спустя более четырёхсот лет после жизни Марпы. Сам автор, по-видимому, пользовался источниками разными и зачастую противоречивыми, что заметно по многочисленным несоответствиям. Так, например, дорога из Пуллахари до острова на ядовитом озере, где обитал Куккурипа, заняла у Марпы полмесяца, тогда как обратный путь он преодолел всего за три дня. Или невесть откуда взявшиеся многочисленные «братья в Дхарме», с которыми Марпа и Куккурипа пируют на острове по окончании обучения Марпы, явно разрушают картину отшельничества и труднодоступности Куккурипы. Вероятно, и сами составители житий прилагали свои литературные таланты, иначе как объяснить присутствие в тексте многочисленных, весьма длинных и сложных по смыслу и содержанию дхармических песен-«доха», которые спонтанно сочинялись героями повествования и тут же исполнялись ими всего единожды, при том что никто их, разумеется, не стенографировал. И, тем не менее, дабы не быть обвинённым в сознательном введении читателей в заблуждение, думаю, будет не лишним указать на расхождения моей версии с официальным жизнеописанием Марпы. 1. В официальной версии говорится, что, по прибытии на остров, Марпа был чем-то до смерти напуган. Небо заволокло тучами, блеснули молнии, пошёл дождь со снегом (в южной Индии!) и Марпе стало так страшно, что «он не знал, жив он или мёртв». Поскольку вряд ли возможно до такой степени испугать тибетца снегом и плохой погодой, то я ввёл эпизод со стаей собак, которые, согласно сведениям о Куккурипе, в изобилии водились на острове. 2. В жизнеописаниях говорится о двух духах-защитниках, которых Куккурипа выслал навстречу Марпе, чтобы они сопровождали его и оберегали в пути, и которых Марпа видел в образе двух птиц. В то же время, Наропа предупреждал Марпу, что Куккурипа может и сам превращаться в кого угодно; тем более подозрительно то, что когда Марпа его встретил, он был нагой, но «весь в птичьих перьях». Поэтому духов-защитников я исключил – за ненадобностью. 3. Лекция Куккурипы – полностью импровизирована, но соответствует буддийским поучениям об иллюзорной, «голограммной» природе обусловленного мира. 4. Пророчества о Миларепе, ученике Марпы, который был поэтом и песнопевцем, а до того – колдуном и виновником гибели тридцати пяти человек, а так же совета быть с ним построже (которым Марпа впоследствии воспользовался), Куккурипа не произносил, здесь – вольное допущение. 5. Исключены неизвестно откуда появившиеся на острове в конце обучения Марпы многочисленные «братья по Дхарме», пиры, пуджи и песнопения. В повествование эти детали вошли, видимо, согласно установившейся литературной традиции заканчивать любые передачи тантрических знаний именно так.

Солнце над Гангом (из поэмы "Марпа Лоцава"*)

Однажды всё случится так:

проснёшься утром – мир в цветах,

и солнце светит по-другому…

… И воздух тоже был другой

над жёлтой медленной рекой,

подобной спящему дракону.

Так уходил от Марпы сон.

Вчера, в пути, внезапно он

сморил его – глубокий, сладкий,

там, где его застала ночь –

в тени густых прибрежных рощ,

у старой, мхом поросшей кладки

стен монастырского двора,

и всё, что было с ним вчера

теперь уж не казалось важным.

Уже отпели петухи,

и ветер веял от реки

прохладный и немного влажный,

какой бывает по утрам;

в листве тропических растений

играло солнце; по горам

от облаков скользили тени.

Вдали куда-то шли слоны,

слоновьих дум своих полны,

и, невзирая на зевоту,

меж них погонщик их шагал;

крестьянин буйвола впрягал

и принимался за работу.

Дремотой утренней томим

вол еле двигался; за ним

в траве блестящей полосой

коварно крался хитрый уж

искать лягушек между луж

ночной напитанных росой,

в следах копыт и в бороздах;

порхала иволга в кустах,

смущённая таким соседством;

журчала по камням вода,

и не хотелось никуда,

и чем-то пахло… Пахло детством!

Так пахло маминой стряпнёй,

и голопузой беготнёй,

и озорством, и непоседством

как в те далёкие года…

И он был прежним, как тогда –

наивным и не слишком умным…

а мир был свежим, чистым, юным,

и звуки, запахи, цвета –

всё было ярко, живо, остро…

А в мире тишь и простота…

Всё просто…

Боги, как всё просто!

Он просто БЫЛ, без всяких «для»,

и эта древняя земля,

без целей, мудрых и великих,

купалась в утренних лучах,

и на замшелых кирпичах

плясали солнечные блики.

И здесь, на этих кирпичах

хотелось прыгать и кричать,

во всю давая волю чувствам,

безумства всякие творя…

а из ворот монастыря

уже запахло чем-то вкусным…

Пора! Прилив чудесных сил

манил его, и уносил,

и нёс туда, где он был нужен,

под томной роскошью листвы,

по травам, диким и густым,

по облакам, плывущим в лужах…

И мир встречал его, смеясь,

внезапно, за ночь, изменясь –

мир, где вчера ещё, казалось,

просвета не было вдали –

СВЕТИЛСЯ…

…а из мглы долин

над Гангом солнце поднималось…

* Марпа Лоцава (Марпа-переводчик, тиб., 1012—1097 гг.) Великий тибетский подвижник, лама-мирянин, основатель школы Кагью тибетского буддизма. Совершил три путешествия в Индию, откуда перенёс в Тибет и перевёл ряд тантрических практик и учений, положенных в основу учения школы Кагью.

** Вольное допущение: ужей в Индии нет.

2015 г.

Детство. Начало девятого века

А было ли детство? Под хвоей сосновой,

под накипью прелой плетёнки дерновой,

под толщей земли, меж корней, под камнями,

под слоем золы пепелищ с головнями,

под спудом замшелых томов многолистных,

в густой киновари страниц летописных,

под стенами тёмных церквей закопчённых,

в сырых подземельях богов заточённых,

где капища срыты их цоколей ниже –

не там ли осталось? Ведь это всё – мы же!

Случалось ли с вами? – на вольном просторе

бывает, нечаянной грустью повеет,

иль в гусельных струн вековом переборе

послышится что-то, и сердце поверит –

поверит в невинность далёкого детства,

в года чистоты, простоты и покоя,

когда лихолетий бессчётные бедства

ещё не коснулись нас чёрной рукою.

Привидится терем с резною оградой,

и девица с прялкой в наряде старинном

в светлице, готовой принять, по обряду

гостей дорогих, приглашённых к смотринам;

и как, покрывая сажени и вёрсты,

скользят по морозному инею сани,

и сказочный чёлн, изукрашенный пёстро

к лесистому берегу утром пристанет.

Как, с дымом печным, из родных поселений

туман оседает на сжатые нивы,

и льются напевы былых поколений

что в скомканной памяти всё ещё живы…

И прошлое видится в солнечном свете,

как будто и не было стольких столетий,

как будто и не было многих печалей,

и словно бы время застыло в начале –

не время ещё ни походам, ни тризнам,

варяги за морем, и Рюрик не призван,

и вид у соседей не грозен, а ласков,

и мир на сословья ещё не распластан,

и родичи вместе, в единой дружине,

покуда не стали друг другу чужими…

И мир был бесхитростен, прост, и обычен –

враг, если и был – только иноязычен,

а если и смерть, – то уж лучше от стали,

а если уход – только в светлые дали…

По павшим не выли – таков уж обычай:

у жизни и смерти так мало различий –

где прадеды наши? Да вот они, рядом –

из красных углов смотрят ласковым взглядом…

А как лились песни при свете лучинном!

И как сладок сон под тулупом овчинным!

И как зачарован был детский наш разум

внимая былинам и дедовским сказам!

И верили мы, сомневаться не смея,

в тот мир за мостом через чёрную реку,

куда не пройти, мимо логова змея,

ни птице, ни зверю и ни человеку.

Там, в заводях, в тёмных лесах, за ручьями,

чьи воды мертвы – меж миров пограничье,

там бледные навьи блуждают ночами,

маня за собой и меняя обличье.

Там, в кладезях древних, в местах потаённых,

где ползают змеи по мшистым ступеням,

а вещие птицы на кронах зелёных

баюкают путников сладостным пеньем, –

там скрыты великие тайны от смертных,

что свято хранимы в подземном народе, –

о чудах предивных, богатствах несметных,

и глазу незримой стране – Беловодье.

Там был, говорят, Святогор заколдован –

поныне, в горах, в тихом месте безлюдном,

в дубовой колоде, цепями окован,

спит витязь до срока, спит сном беспробудным…

А быль то, иль небыль – да кто ж его знает?

всё время нещадно во тьму окунает.

И что нам от нашего детства осталось?

Немного осталось, лишь самая малость –

остался лишь дым над травою примятой,

и запахи хвои, полыни и мяты,

остались былины, что правнуки сложат,

да эти напевы, что сердце тревожат…

Но сколько же в них затаённой печали –

быть может, о том, что осталось вначале,

задолго до вещего князя Олега, –

в далёком начале девятого века.

2019 г., апрель.

… под слоем золы пепелищ с головнями … – Т. е. ниже слоёв XIII века, времени пожарищ Батыева нашествия.

… где капища срыты их цоколей ниже … – Древние христианские храмы часто ставились на местах языческих капищ.

… По павшим не выли – таков уж обычай… – тризна по умершим у славян была скорее похожа на праздник, чем на скорбные поминки, поскольку это были проводы сородичей в лучший мир.

… в тот мир за мостом через чёрную реку … – За Калиновым мостом, перекинутым через реку Смородину (Смрадину) считалось, лежит царство чужих мёртвых, враждебных славянам. Мост охранял огнедышащий многоглавый змей.

… хранимые свято в подземном народе … – Подземный народ (чудь белоглазая) – мифический угро-финский народ (не путать с чудью – предками современных эстонцев), ушедший в древности куда-то в леса и там скрывшийся в подземельях.

… и глазу незримой стране – Беловодье …– Беловодье – легендарная страна из славянских преданий, земля свободы и правды, ассоциируемая иногда с Ирием – раем древних славян.

… остались былины, что правнуки сложат … – Большая часть дошедших до нашего времени русских былин была сложена уже после крещения Руси в 988 г.

… задолго до вещего князя Олега… – Основателем русского государства справедливее было бы считать князя Олега Вещего (ум. 912 г.), а не Рюрика, который только положил начало правящей династии, но для объединения восточнославянских племён под единой властью ничего не делал – этим после его смерти занялся Олег.

Князь Всеслав Полоцкий

Князь Всеслав был колдуном.

В Полоцке он княжил

при условии одном –

чтоб людей уважил

он единый раз в году, –

уговором связан,

чтоб с народом быть в ладу

был Всеслав обязан

показать, на что годно

колдовское знанье –

должен выполнить одно

полочан желанье.

А не выполнит – народ

выгонит! И что же?

Повторялось каждый год

всё оно и то же.

Полочане шли толпой

к князю дать заданье,

сговорившись меж собой

об одном желанье –

чтобы людям волю дать,

отменить всю подать,

чтоб им песни петь, плясать,

чтобы не работать,

и при этом задарма

так как у соседей

чтоб ломились закрома

от добра и снедей.

Только князь изготовлял

колдовское зелье,

и повсюду расставлял

он своё изделье –

Он в бадьях мариновал

огурцы с груздями,

и бруснику засыпал

между них горстями.

Заправлял приправой – ах,

до чего же вкусной!

Терем княжеский пропах

квашеной капустой.

Добавляя чабрецов

замышлял нечестность,

дабы запах огурцов

пропитал окрестность.

И когда бывал к утру

план готов порочный

приходили ко двору

гости в час урочный.

И вдыхали аромат

княжьего соленья,

и мутило их стократ

от еды хотенья.

Чем народец дольше ждёт

тем сильней охота.

Только князь всё не идёт,

медлит отчего-то.

Но, часочка через два

выходил к народу,

молвил ласковы слова

мужикам в угоду:

«Гой еси, народ честной!

Что же вы хотите?

Не робейте предо мной,

прямо говорите!»

Люди, князю поклонясь,

отвечали чинно:

«Что же, выслушай нас, князь!

есть у нас кручина.

Хочем мы, в конце концов

получить… а впрочем

дюже хочем гогурцов,

гогурцов мы хочем!

Не давай нам жеребцов –

мы на них не вскочим,

а давай нам гогурцов,

гогурцов мы хочем!

Не мечей не кладенцов –

мы их не наточим,

лучше дай нам гогурцов,

гогурцов мы хочем!

Не рубах и не штанцов

с красным оторочьем, –

дай, нам, княже, гогурцов,

гогурцов мы хочем!

И не хочем мы дворцов

в граде нашем отчем, –

хочем токмо гогурцов,

гогурцов мы хочем!

Не распахивай ларцов

нам с богатством прочим –

подавай нам гогурцов,

гогурцов мы хочем!»

И, от старцев до юнцов,

тут же, что есть мочи

все кричали: «Гогурцов,

гогурцов мы хочем!»

И тогда Всеслав бывал

в крайнем удивленье,

даже руки воздевал:

«Вот так совпаденье!

У меня для вас как раз

всюду по подвалам

как нарочно, прям сейчас

огурцов навалом!

Засолил я сто бадей –

какова смекалка!

Мне для вас, простых людей

ничего не жалко!»

И тотчас же из сенцов,

из заготовлений,

ставил бочки огурцов

и других солений.

И, насытясь, мужики,

с мутными умами

расползались, как жуки

с полными сумами.

И ворчали по домам,

как спадали чары:

«А чего ж другого нам

ждать-то от волчары?

Вот же князь какой хитрец –

чтобы дальше править

в рот сумел нам гогурец

вместо воли вставить!

Вот и выполнил одно

полочан желанье –

показал, на что годно

колдовское знанье!

Только нам-то что с того?

Веселее что ли?

Нет, не скинуть нам его,

не видать нам воли…

Эх, какие ж мы глупцы!

До чего ж мы слепы!»

Молча грызли огурцы

и чесали репы.

Только князь не унывал,

кушал щи с хрящами,

и по новой засевал

грядки овощами.

Воевал, бывал в плену,

в Киеве поправил,

и цветущую страну

за собой оставил.

Киевлянам вопреки

княжество утроил,

и у Свислочи-реки

город Минск построил.

Пятьдесят и пять годков

в Полоцке он княжил,

чары клал на простаков,

а врагов не нажил.

В волка серого и сам

обращался, кстати,

чтоб ночами по лесам

весело скакати.

А ещё летал в Царьград

из своей столицы, –

может, правду говорят,

может – небылицы.

Но доселе вся страна

помнит те проказы,

и про князя-колдуна

сказывает сказы.

24 мая 2026 г.

Князь Всеслав Брячеславич Полоцкий (? – 1101) упоминается в «Слове о полку Игореве» как чародей и оборотень, умевший превращаться в волка и мгновенно переноситься на огромные расстояния. Также упоминается в древнерусской былине под именем Вольх Всеславьевич тоже как князь-оборотень. Правил в Полоцком княжестве необыкновенно долго – целых 55 лет (1044 – 1101). Вёл постоянную борьбу с киевскими князьями за независимость от них, и даже один раз в течение семи месяцев занимал киевский престол (с сентября 1068 по апрель 1069 г.), после чего вернулся к себе в Полоцк. Значительно расширил границы Полоцкого княжества за счёт земель прибалтийских племён, в 1063-66 гг. построил на реке Свислочь крепость Менск, позже ставшую городом Минском. Во время его правления Полоцкая земля достигла своего наивысшего расцвета.

Князь Всеслав Брячеславич был правнуком Владимира Крестителя и внуком его сына Изяслава. Ветвь потомков Изяслава была опальной. После того, как Изяслав, будучи ещё ребёнком, заступился за свою мать, княгиню Рогнеду, чем и спас её от гнева Владимира, он оказался у отца в немилости, при разделе вотчин между другими сыновьями Владимира был лишён наследства и сослан в вотчину своего деда Рогволода в Полоцк. И хотя Изяслав и его потомки всё же стали князьями Полоцкими, но положение их было шатким, ведь они были в роду рюриковичей как бы изгоями, и потому могли быть в любой момент лишены княжения и изгнаны горожанами. Все они, в том числе и Всеслав, видимо, оставались князьями «по уговору» с полочанами. Это обстоятельство и послужило основой сюжета стихотворения.

Знали ли в древней Руси огурцы – вопрос спорный. Первое упоминание об этой культуре в России относится к началу XVI века, но то, что они не упоминаются ранее, ещё не доказывает того, что их не было. В странах Средиземноморья эта культура была известна ещё с античных времён, и потому в Византийской империи они, конечно же, были. Учитывая давние торговые, религиозные и дипломатические связи Руси с Византией, в XI веке на Руси, скорее всего, огурцы были уже известны. Возможно, о них на Руси знали, но это было что-то вроде заморского деликатеса, который могли себе позволить только богатые.

Макошь

Давно, в былые времена

случилась засуха однажды,

так, что колосья без зерна

на землю падали от жажды.

Людей объял тогда испуг –

ведь лютый голод угрожает,

тут впору б всем идти на круг –

молить богов об урожае.

Но на богов надежды нет,

поскольку новым христианам

положен княжеский запрет

чтоб треб не класть богам поганым.

Молиться нынче князь велит

святой заступнице небесной;

недаром сам митрополит

вёл службы в церкви, ставшей тесной.

Молились сутками – и что ж?

от неба так и нет ответа,

а на корню сгорает рожь,

и уж к концу подходит лето.

И на молящийся народ

взирала с грустью матерь Макошь,

и сокрушалась: недород?

почто же вы со мной… вот так уж…

Не я ли, мать сыра-земля,*

Ярило-солнышко, да Волос

питали корни у стебля,

и зёрна вкладывали в колос?

Иль не дарила я плодов?

Иль в лён я вас не одевала?

Грибов ли, ягод ли, медов –

чего ещё не доставало?

Обильных пажитей стадам?

Травы ли на зиму скотине?

Что ни попросите – всё дам;

зачем молиться Палестине?

Здесь русских вотчина богов,

а вы поверили навету

каких-то пришлых чужаков,

у коих силы-то здесь нету!

Неужто ваши закрома

они наполнят так, как Макошь?

Посмотрим, как придёт зима,

с чем зиму встретите…

… однако ж…

Людей-то жалко – все ж помрут

ища спасенья в новой вере,

воровка Мара тут как тут –

уже подглядывает в двери.

Ликует, что посев сожжён,

что все кормильцы ослабели,

и уж оплакивают жён

да малых деток в колыбели.

Да разве долго сможет мать,

смотря на чад своих голодных,

спокойно стонам их внимать,

пускай заблудших и негодных?

И Макошь добрая, смягчась,

не в силах видеть эти муки,

скликает ветры, и тотчас

летят на зов Стрибожьи внуки.

И к морю синему их шлёт,

в края студёные, к варягу,

туда, где солнце топит лёд

и с моря дань взымает – влагу!

И вот уже заволокли

всё небо тучи дождевые,

и своды церкви потрясли

небес раскаты грозовые.

И хлынул дождь, и разлились

по всей земле ручьи и реки,

и, оживая, поднялись

почти погибшие побеги.

Дарила жизнь родная мать,

но… простодушные крестьяне

толпой рванулись припадать

к руке, унизанной перстнями.

И стали все убеждены

что раньше были мы как звери,

а ныне верой спасены,

и вышло нам по нашей вере…

…Так мать, родную испокон,

сменила некто Параскева,

и уж давно глядит с икон

святая, но чужая дева.

Но продолжает поднимать

на пашню брошенное семя

забытая богиня-мать,

невинно проклятая всеми.

Ведь как бы не были мы с ней

неблагодарны или лживы –

не стали менее родней.

Всё ж, детки… лишь бы были живы…

* Бытует (и зачастую даже среди маститых историков) ошибочное мнение, что древняя славянская богиня Макошь была богиней судьбы. Своё мнение они основывают на многочисленных этнографических свидетельствах о том, что Макошь связана с прядением некой мистической нити, отождествляемой с нитью судьбы, из-за чего она даже получила дополнительную "специализацию" в качестве покровительницы ткачих и рукодельниц. Ошибочность такого мнения следует из того факта, что в судьбу древние славяне не верили. Судьба отдельного человека была связана с судьбой рода настолько неразрывным единством, что в отдельности от рода она просто не имела значения. Вот как об этом писал византийский автор VI века Прокопий Кесарийский: "Судьбы они (славяне и анты) не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу..." Макошь действительно пряла нить, но это была нить не судьбы, а нить жизни. То есть, пока Макошь продолжает свою работу, продолжается и жизнь на земле. Макошь - это богиня-мать, дающая жизнь, а происхождение имени – Макошь (или, правильнее, Мокошь) - указывает на что-то, что может быть мокрым, но не вода как таковая. Из того исключительного значения, которое придавали славяне-аграрии Макоши, можно сделать естественный вывод – это может быть только мать сыра-земля. Только от неё зависела жизнь и судьба рода.

2013 г.

Честной купец и Великий князь

Собрался народ честной

в княжьем тереме весной, –

князь, дружина, гости и домочадцы.

А меж них святых отцов –

словно в бочке огурцов, –

и откуда столь могло понабраться?

Разгорался той порой

шумный княжий пир горой.

Тут Алёшка, сын попов, похвалялся

что винища ковш сглотнёт,

даже глазом не моргнёт –

кто другой бы так сказать постеснялся.

И засунул целиком в рот ендовищу,

да в придачу положил фрукту – овощу!

Тут купчину развезло:

«Во, поповское хайло!

Дали волю дуракам, он и бесится!

Удивил народ проглот

вишь, ведро в гузно войдёт,-

обойти его кругом – так полмесяца!»

Тут вскочил купец, да – ногой об пол,

а другой – на стол, да и речь повёл:

«Лизоблюды вы еси, чисто – донышко!

Вас, бояре да князья

я в подмётки бы не взял,

А Владимир – сукин кот, а не солнышко!

Не слепой, поди, всё вижу –

яко псы, подошвы лижут,

послетелись, аки мухи, чуть почуя сласть!

Святослав приявши власти,

вы нача в штаны же класти,

а помре - и срама вама не имаше красть!"

С криком «Ну-ка повтори!»

поднялись богатыри.

Полутрезвый, прошептал Илья – казак честной:

«Ай, купец, богатый гость,

лучше это дело брось,

буде вслух тебе трепать, что и так ясно!

Перед князем, как на вече!

Что тебе, заняться нечем?»

Но купец не утихал, бил не в бровь, а в глаз:

«Ты,- кричал он,- князь, балда,

что навёл попов сюда,

ты еси помёт куриный и куриный князь!»

Дальше то пошёл нести

что и грех произнести.

На хулу его изрёк тот, что курам царь:

«Указую увести –

он отныне не в чести!

Попрошу-ка услужить Илью Муромца!»

Утащили крикуна –

наступила тишина;

из-под пола донеслось:«Сивый мерин князь!»

Только где-то под столом

пьяный попик пел псалом,

то российская беда – неумеренность.

Вот в себя приходит князь,

молвит, ратью окружась:

«Дабы впредь таких отвадить от крамол –

кто помалкивать не может –

пусть в клетях оглоблю гложет!»

Палачу на дверь кивнул: организуй-ка, мол…

1987 г.

Амурская казачка

Где ты, удалое

времечко былое?

Был ведь я когда-то славным казаком!

Был горяч и молод,

повидавши город,

с ярмарки до дому ехал с ветерком.

Думал я о воле –

думал, нету доли

хуже, чем на воле жить по-городски!

Там, где нет хозяйства –

лень да разгильдяйство,

скукота да пьянство, всё не по-людски.

Что такое город?

мужики – без бород,

бабы от безделья чешут языки.

меж собой судачат,

да мужей корячат,

оттого под стать им ихни мужики!

Только у казачек

всё совсем иначе:

дом для них – святое, муж, какой ни есть –

от Курил до Польши

всех орлов орёльше,

справное хозяйство, да детей пять-шесть.

Не к лицу селянке

сплетни да гулянки -

некогда ей думать о таких вещах!

Для честной казачки

бабии судачки

не милей, чем брюху керосин во щах.

Справно у хозяйки

во дворе да в стайке,

клети-стойла чисты, доены скоты;

детки – под приглядом,

помогают рядом, –

прибраны-опрятны, поены-сыты.

Баня, двор, – в порядке,

выполоты грядки,

так что в огороде нет ни сорняка;

выметена хата,

и сама, брюхата,

у калитки встретит мила казака.

Вытащит малявок

с печки-из-под лавок,

и на крыльце расставит их встречать отца.

Подотрёт им сопли,

отпряжёт оглобли,

и коню насыпет свежего овса.

Я везу в станицу

деткам – по гостинцу,

и отрез на платье синего сукна.

В сапоге – заначка:

с норовом казачка –

ежели учует – мне придёт хана.

Эта вмиг построит!

Но… на стол накроет,

и сама поставит склянку пития.

И, намахнувши стопку,

ущипну за жопку,

и ко мне вернётся радость бытия!

2015 г.

Элфейма

Памяти Василия Андреевича Жуковского,

Великого Романтика, Поэта, переводчика.

На берегу дунайских волн

есть холм, крутой и величавый.

Там было капище, и он

недоброй пользуется славой.

Там от Траяновых веков

дым поднимался над равниной,

над изваяньями богов,

над плоской каменной вершиной.

Священный кров его венчал

небес, дым жертвенный вдыхавших,

народ богов там величал,

и тризны праздновал о павших.

Напевы слышались былин,

и гимны солнцу возносились,

а в рощах солнечных долин

богини юные резвились.

Но время славное прошло,

и холм забыт и проклят ныне,

и лишь туманы от болот

к нему сползают по равнине.

А нимф и духов этих мест

всех по урочищам и логам

поразгонял надменный крест

с распятым и ревнивым богом.

Им нет приюта на земле,

но та, что милостивей прочих

сюда летит на помеле –

Элфейма, королева ночи.

Богиня тех далёких дней,

и фея сказочных историй

летит как прежде, а под ней

веками спит людское море.

Под ней селенья без жильцов,

и кладбищ ветхие ограды,

старинных ратуш и дворцов

неколебимые громады.

Соборов шпили, купола,

и статуй бронзовое племя

тех государей, чьи дела

неумолимо смыло время.

Их точат сонные века,

стирая буквы с постаментов,

как волны точат берега

таких же сонных континентов.

Как спит земля, где сотни лет

из тьмы давно ушедшей эры

летящей фее с крыш вослед

глядят рогатые химеры.

Но этой ночью будет бал –

надгробья каменные треснут,

кумирня превратится в зал,

кумиры павшие воскреснут.

Утёс, парящий под луной

в тумане мрачным силуэтом

по воле феи неземной

потусторонним вспыхнет светом.

Вскипит ожившая река,

и городишко близлежащий

захлопнет ставни от греха

крестясь впотьмах рукой дрожащей.

Оттуда, в полночь, в мир живых

из пыльных уличных сплетений

сквозь серый камень мостовых

со всех щелей стекутся тени.

Туда, где всполохи огня

чертЯт таинственные знаки,

где по дорогам, их храня,

блуждают чёрные собаки.

Сегодня время колдунов –

сегодня, вспыхнув, словно пламя,

былое выплеснет из снов

изрядно выцветшая память.

И всё, что с солнечных времён

леса и горы населяло,

к холму слетится, на поклон

к Элфейме, королеве бала.

Там нимфы выйдут из ручьёв,

там с неба спустятся на землю

богатыри былых боёв,

что в неземных чертогах дремлют.

И битвы славные под мёд

они за чашей вспомнят снова,

и с турьим рогом обойдёт

героев дочь царя лесного.

Прибудут гости на челнах,

и ночь пройдёт в раздолье плясок,

в изысканных полутонах,

и в буйстве форм, движений, красок,

и в переливах голосов,

и в исполнении обрядов

в честь духов недр и лесов, –

подземных стражей тайн и кладов.

И на туманных склонах гор,

в дольменах древних, и в лощинах,

и в глубине драконьих нор

услышат песни дней былинных!

…Но суеверных поселян

Всю ночь пугал совиный хохот,

да волчий вой с лесных полян,

да свет, блуждавший на болотах.

К их счастью, ночи коротки –

окончен бал, уже светает;

кричат, проснувшись, петухи,

и гости призрачные тают.

И королева в ранний час

сама растаяла с рассветом,

и забрала с собой от нас

свой древний мир – с теплом и летом.

Быть может, свиту отпустив

к эльфийским замкам и поместьям,

она по Млечному Пути

ушла к родным своим созвездьям.

А может, выпала к утру

росой на каменном утёсе…

трепещут листья на ветру,

и в городок вплывает осень.

И всё как прежде – только грусть,

грусть по неведомой свободе

всё чаще сдавливает грудь…

И ничего не происходит.

Сгорают годы, как дрова,

и будем медленно стареть мы…

как пресен мир без волшебства…

Как небеса пусты без ведьмы!

Едва ль в веках её следы

найдёт какой-нибудь поклонник –

молчат научные труды,

молчат скупые строки хроник,

молчат преданья старины,

лишь деревенские напевы –

всё, что осталось от страны

зеленоглазой королевы.

И всё же, верится порой

что там она, – в лесах и реках,

что там, за каменной горой

горят костры далёких предков.

Что где-то, в заводях речных

всё так же плещутся богини,

и так же правнуков родных

хранят волхвы и берегини.

Что можно в час большой луны

в её стране навек остаться,

и видеть сказочные сны,

и никогда не просыпаться…

На фото: Ритуальное городище Девин на Дунае (Словакия) (Из книги Б. А. Рыбакова "Язычество древних славян")

2013 г.

Разбойник Гуго

Вот висит разбойник Гуго.

Его шее очень туго.

А вокруг монахи пляшут,

скачут, рясы позадравши.

Чередуя охи – ахи

так поют о нём монахи:

«Что за дрянь така висит,

портит вид и аппетит?

Скажем тем, кто вопросит:

Это Гуго. Он висит.

О, поистине, для Гуго

нет полезнее досуга,

и правительство право,

прав король и прав Прево

поместив его особу

на нехитру приспособу,

чтоб не грабил он людей,

джентльменов и ледей!

Облегчал он нам, монахам

кошельки единым махом,

и, последний взяв дублон

оставлял один облом.

Не смутясь духовным саном,

дерзко шаря по сутанам,

многим души спас прелатам

от греха владенья златом.

И за то что груз наш тяжкий

облегчал он до рубашки,

учтена его заслуга –

высоко возвышен Гуго!»

Так, суставами бряцая,

пляшут, Гуго порицая,

и поют монахи хором,

всем разбойникам и ворам

угрожая гибелью,

потрясая бибелью.

2013 г.

Дарий Первый

Вот, топча посевы,

осушая воды,

вышел Дарий первый

покорять народы.

Покорять народы

это очень модно –

выгодно, почётно,

прибыльно, доходно.

Люди и повозки

вяжут степи снова

вереницей войска –

ниткою суровой.

Нитью племени,

доблестной и славной

лоскуты правлений

шить в покров державный.

Вот, к утру достигли

мы чужого царства.

Убивай, насилуй,

разделяй и властвуй!

Будут пленницы,

и рабов колонны,

будет пениться

кровь рекой бездонной.

Раньше мы любили…

что с того осталось?

Мы давно забыли

что такое жалость,

мы уже отвыкли

от такой науки,

нам чужие муки -

что пустые звуки.

И, топча посевы,

выпивая реки,

содрогайтесь все вы-

мы идем в набеги!

Позади - Дамаск,

впереди - Эллада,

сила есть у нас -

что ещё нам надо?

Все мы - старые,

малолетние -

и не первые,

и не последние

убивали с детства

не заметив даже,-

изменялись средства,

суть осталась та же.

…Поднялся побег

что не вытоптан

у одной из рек,

что не выпита,

все капризы и

прихоти всесильных

там описаны

на камнях

могильных.

1991 г.

Актёр

Надменный немощный горбун –

тень угасающего Рима

над пеклом каменных трибун

в толпе присутствует незримо.

Везде, откуда ни зайди

в теченье мрачной пантомимы

он постоянно позади –

ждет с благосклонностью удава

чтоб кто-то, дергаясь, затих, –

его привычная забава

проста, безвкусна и груба;

квирит на все имеет право.

Мой выход! Шлет сигнал труба.

Прими приветствие, надменный,

на смерть идущего раба,

слуги кровавой Мельпомены.

Прошу внимания! Сейчас

на дне расплавленной арены

я вам сыграю древний фарс

который любит ваша раса.

Его придумал славный Марс –

им ещё Ромул тешил Марса.

Он кровь волнует высших каст,

его так чтит простая масса,

его на сцене не создаст

великий трагик столь умело,

хоть душу вывернуть горазд –

нет, здесь нужна изнанка тела.

Любуйся! Спрос на смерть высок –

я не лишен, как все, предела.

Искусство вечно! И в песок

оно обязывает лечь нас.

Уж так закон его жесток:

за полцены не купишь вечность.

Я буду прям - к чему мне грим?

Чем, распинаясь и калечась,

пред вами я неповторим?

Я буду выброшен в болото!

Все смертно – вечен только Рим,

как вечна грязь под позолотой.

Ты устоял под сотней смут,

в моих же силах после сотой

стереть на несколько минут

ухмылку с вечности щербатой, –

когда кишки мои начнут

с арены собирать лопатой,

я кое-что преподнесу, –

и опоздаешь ты с оплатой.

Рви прах мой, режь и полосуй, –

я шлю тебе, бессмертный город

копья воздушный поцелуй –

лови прощальный дар Актёра!

1994 г.

Век спиритизма

«Смерть! где твоё жало? ад! где твоя победа?»

1-е Коринф., 15:55

Здесь безмолвны сады, здесь темны и пусты коридоры,

зеркала занавешены, в скорби застыли часы.

В доме свечи горят, и задёрнуты наглухо шторы

как от страшных вестей, от раскатов далёкой грозы.

Гарью тянет с полей обезумевшей напрочь Европы,

с тех полей, что устали от стали, где, прячась в туманы и в дым,

новый век заползал отравляющим газом в окопы,

ну а здесь… старый век отживал, уступая гробы молодым.

Под церковными сводами спят одряхлевшие боги,

на безлюдных скамьях только тени лежат, только пыль…

Бога мы низложили… а что получили в итоге?

Только плоть и осталась, да только она – это мы ль?

Ах, заранее знать бы, каким изобилием скорбей

обернётся весь этот мятежный, такой безоглядный прогресс,

как осядет листвой на гранит безымянных надгробий,

разве ж кто ожидал вот такого ответа с небес?

От молекул и атомов стоит ли ждать откровений?

Где ответ на вопрос, что таится в грядущей тени,

что развеял бы мании мнений и сонмы сомнений?

А ответ был так близок – лишь руку чуть-чуть протяни.

…Он однажды пришёл с сиротливым рочестерским стуком,*

и, планшеткой скользя по столу с алфавитной доской,

в полутьме проступил в силуэте, размытом, безликом и жутком,

а потом лёг на лист неразборчивой первой строкой.

И тогда, разразясь телеграфно-газетной шумихой,

пеной споров, учёных баталий, публичных расправ,

в будуаре, в салоне и в зале, и в комнате тихой

несмотря ни на что, заработал другой телеграф.

Что, подобно лучу среди мглы задымлённого солнца

пробивался туда, куда путь находил лишь свинец –

легче, кажется, шилом пробить на пари каземат броненосца

чем с небес достучаться до этих утративших веру сердец.

Но когда чистый лист под рукой отзовётся внезапно словами

проступившими сквозь пелену запредельно далёких миров:

«…обо мне не печальтесь. Я здесь. Я всегда рядом с вами…» –

что же будет весомей таких вот обыденных слов?

И тогда смерть своё обнажит перед жизнью бессилье,

истончится завеса над тайной посмертной судьбы…

Отчего же некрополей ангелы, свесив гранитные крылья

всё скорбят в ожидании гласа последней трубы?

Но окончился век… мир таинственных стуков и скрипов

с девятнадцатым веком теперь навсегда уходил на покой,

растворяясь в пластинках тускнеющих даггеротипов,

и ещё – в этих странных посланьях, написанных сонной рукой.

А с небес ли те письма – оставьте досужие споры,

разве мало того, что в век войн, эпидемий и смут

с ними шло утешенье в дома, где задёрнуты наглухо шторы,

и где женщины в чёрном уж писем в конвертах не ждут…

июнь 2020 г.

*Рочестерские стуки – вспышка полтергейста преимущественно в виде стуков, имевшая место в доме, арендуемом семейством фермеров Фокс в апреле 1848 года в селении Гайдсвилл (штат Нью-Йорк, США) и продолжившаяся в городе Рочестер, в том же штате. Одна из дочерей Джона Д. Фокса, девятилетняя Кейт догадалась договориться со стучавшей сущностью об условном коде общения, с помощью которого дух мог односложно отвечать на задаваемые ему вопросы – два стука – «да», один стук – «нет». Позже стучавшая сущность назвалась духом ранее убитого в этом доме и похороненного в подвале коробейника Чарльза Б. Росма, что впоследствии подтвердилось. Это событие считается начальной точкой отсчёта эпохи широкого распространения спиритизма, длившейся примерно до 20-х годов XX века.

Ворон

Зимней полночью ненастной

утомлённый и несчастный,

с головой уже неясной

но держа ещё бокал,

я сидел в притихшем доме

пребывая в полудрёме

и в одном старинном томе

что-то важное искал.

Вдруг прокрался стук негромкий

сквозь тоскливый вой позёмки,

словно кто-то сквозь потёмки

пробирался в дом ко мне.

И подумал я: «Ну, что же!

это может быть прохожий,

и ему не спится тоже,

что обыденно вполне».

Ясно помню эту ночь я –

тьма, декабрь, снега клочья,

и тоска на сердце волчья,

и рассвет ещё далёк.

Из печи, как из Геенны

льётся свет на пол и стены,

я читаю том толстенный,

чтобы он меня отвлёк.

В книгах я искал забвенья –

лишь порой, в часы чтенья

отпускал от сердца тень я

лучезарной девы той

имя чьё Ленора было,

но земля его забыла,

и навек оно уплыло

к выси горней золотой.

Штор пурпурных колыханье

словно призраков дыханье,

навевало мне в сознанье

страх какой-то неземной.

Страх мучительный и вязкий,

как от страшной детской сказки,

в детстве слышанной в коляске

овладел всецело мной.

Укрощая приступ дрожи

думал я: «То лишь прохожий,

лишь прохожий, ну и что же,

путник, только и всего».

И, дверей не отворяя,

эту фразу повторяя,

так стоял я, усмиряя

трепет сердца своего.

Но, ободрившись немного,

закричал я: «Ради Бога,

сэр иль миссис, слишком строго

не судите, я ваш стук

не расслышал в полудрёме,

и заставил ждать в проёме,

и, моей дремоты кроме,

слишком тих был стука звук».

Распахнул я дверь наружу,

чая, гостя обнаружу, что же вижу? Тьму и стужу,

тьму, и больше ничего.

Лишь во мрак из коридора

звуком скорбного минора

имя выплыло «Ленора…»

но… из горла моего.

Обожаемое слово

эхо мне вернуло снова,

только слово… тьма сурова,

не вернёт её саму.

И, к своим вернувшись думам,

в замешательстве угрюмом,

я оставил, с ветра шумом

за дверями ночь и тьму.

Под гнетущим впечатленьем

странным вызванным явленьем

я, с нахлынувшим волненьем

вскоре вновь услышал стук.

Звук, настойчивый и чёткий

от оконной шёл решётки,

сердце прыгало в чечётке,

я же думал: «У фрамуг

есть свои стучать причины

безо всякой чертовщины –

это ветер, плут бесчинный

производит стук в окне!»

Распахнул я ставни настежь,

а оттуда внутрь – здрасьте ж!

Залетает, вы представьте ж,

нечто чёрное ко мне.

Это птица – древний ворон,

в дом ко мне влетел как вор он,

трепыхнулся между штор он,

и, надменно, словно лорд,

член парламентской палаты,

взмыл над дверью гость пернатый

и воссел на бюст Паллады

непочтителен и горд.

Показалось мне забавным

то, что выглядел он главным,

я же словно бы бесправным

в этом доме стал слугой.

И тогда спросил его я:

«Хоть ваш плащ простого кроя,

вид у вас, как у героя;

кто ж вы, ворон дорогой?

Где ваш вечный край вороний,

берег ваш потусторонний,

царство мрака, где на троне

правят ночи божества?

Как зовут вас меж своими?

назовите ваше имя!»

Удостоен же был им я

грубой фразой: «Чёрта с два!»

Удивлён я был немало

тем, что птица мне сказала.

Вот так да! С времён начала

был ли кто-нибудь ещё

кто б на заданный вопрос-то

птице, может быть, с погоста,

получил ответ так просто,

однозначно и общо?

Он сказал всего два слова.

Но насколько же сурово!

И, сказав их, замер снова,

словно здесь сидел года.

«Что ж, – промолвил я устало, –

так со мной уже бывало, –

всё былое уплывало,

и пришлось уж навсегда

мне с друзьями разлучиться.

а теперь и эта птица

вдаль, наверное, умчится

заблестит рассвет едва,

как надежды и стремленья…»

Но, без совести зазренья

с тенью явного презренья

ворон каркнул: «Чёрта с два!»

Хоть ответ был и логичным,

пусть и даже неприличным,

я его с несчастьем личным

поначалу не связал.

Видно, был сей ворон чёрный

двум словам лишь обучённый,

и, немного удручённый,

я тогда ему сказал:

«Ныне я в душевной хвори,

душу мне снедает горе –

я тоскую по Леноре,

что давно уже мертва.

Я прошу об одолженье –

проявите уваженье!»

Но, в ответ на предложенье

снова слышу: «Чёрта с два!»

И тогда ночному гостю

я сказал уже со злостью

и помахивая тростью:

«Как же, сударь, вы грубы!

кто же, ворон говорящий,

ваш хозяин настоящий?

Человек ли он пропащий,

или жертва злой судьбы?

Или прежний ваш владелец

был судимец и сиделец,

и ругаться был умелец,

и лихая голова?

Может, близких он утратил,

может, он от злобы спятил

и в безумии заладил

«чёрта с два!» да «чёрта с два!».

Так вполне могло случиться,

что его ручная птица

умудрилась обучиться

только этим двум словам.

Этим пользуясь уменьем

вы и занялись глумленьем,

и прескверным настроеньем

я обязан, сударь, вам!»

Вместе с тем, хотя и с зыбкой

думал я о нём с улыбкой.

Может, было бы ошибкой

в чём-то птицу обвинять?

Я придвинул кресло ближе

к полке с бюстом двери выше

где сидел из тьмы прибывший…

… кто? – я силился понять.

В круге лампового света

я сидел, ища ответа

что же может значить это

выраженье «чёрта с два»?

Может, это заявленье –

наставленье и знаменье

к исправленью искривленья

жизни, коль она крива?

Кем мне послан этот ворон?

Замечательный актёр он,

раз сумел дверной затвор он

обойти, войдя сюда!

Из чего же ворон сделан?

Кто он – птица или демон?

Прилетел ко мне зачем он

и какого ждать плода?

От меня чего он хочет?

Он мне голову морочит?

Или… может быть… пророчит?

Может, он даёт урок

как мне справиться со страстью,

положив конец несчастью,

может быть, он Божьей властью

Небом посланный пророк?

Вдруг, почудилось мне, дымом

дом наполнился незримым,

и, подобны серафимам

по паркету и коврам

всюду призрачные тени

разом начали хожденье

усыпляющим кажденьем

источая фимиам.

И вскричал я: «Боже правый!

Ты даёшь ответ мне здравый

Ты от памяти отравы

шлёшь целительный бальзам!

и Ленору мне, похоже,

ворон твой забыть поможет

и забвение положит

окончание слезам!»

«Боже мой! – сказал себе я, –

как противился судьбе я

сам осмыслить не умея

эти вещие слова!

Дайте, ворон, откровенье –

вы ли тот бальзам забвенья

что избавит от мученья?»

А в ответ мне: «Чёрта с два!»

Был подавлен я ответом,

но не сдался я при этом,

а спросил его я следом:

«Хоть ответ ваш и жесток,

но правдив, не сомневаюсь.

Снова вам я доверяюсь,

всё же верю я, признаюсь, –

вы, конечно же, пророк!

Так скажите – нету что ли

мне спасения от боли?

Если в этой злой юдоли

мне забвенья не дано,

то тогда от вас себе жду

я последнюю надежду

ведь, признаюсь, нами между,

мне осталось лишь одно.

Ради всех святых на свете,

умоляю об ответе –

здесь о жизни и о смерти

дело нынче на весах!

Так поведайте ж мне, птица,

где души моей царица?

С ней смогу ль соединиться

хоть в раю на небесах?

И надеяться ли смею

что увидимся мы с нею,

и сдадимся Гименею,

ведь она же там жива?»

Только с этим же успехом

говорить я мог бы с эхом

и, как будто бы со смехом

ворон каркнул: «Чёрта с два!»

«Это ваше предсказанье

мне, – вскричал я, – наказанье!

В нём я вижу указанье

улетать вам сей же час!

Вижу, вы – посланник ада,

тьмы, погибели, распада,

это значит, что не надо

слушать что-либо от вас!

Вы пророк совсем не добрый,

злее чёрта, злее кобры,

клюв вы мне вонзили в рёбры,

растерзали сердце мне!

Место вам да будет ныне

не на шлеме у богини,

но в плутоновой пустыне,

в безднах тьмы, на самом дне!

Упасите боги снова

услыхать от вас хоть слово,

и под мирной сенью крова

увидать вас хоть разок!

Раз вы адское созданье,

то прошу покинуть зданье,

вот, даю я вам заданье –

сыра вам даю кусок,

в лес лететь извольте с миром,

сесть на ветку в клюве с сыром,

и каким-нибудь пронырам

спеть там эти же слова!»

Но нахохлилась ворона,

и, с надменностью барона,

снова мне бесцеремонно

отвечает: «Чёрта с два!»

И, к моей великой грусти

он сидит с тех пор на бюсте

и я знаю, не отпустит

он меня уж никогда.

Я не верю в суеверья,

но над дверью и теперь я

снова вижу эти перья,

так же ясно, как тогда.

День и ночь, в жару и в стужу

он сидит, а я всё трушу,

и боюсь, что я на душу

отдал демону права.

И когда от наважденья

мне придёт освобожденье?

Может, в следующем рожденье?

Но, похоже, чёрта с два…

17. 12. 2025 г.

Дисклеймер.

Данное стихотворение не является точным переводом известного произведения Эдгара Аллана По. Дословных переводов выполнено было достаточное количество, и в ещё одном вряд ли было бы много смысла. Это скорее можно назвать вольным пересказом, поскольку я ставил перед собой задачу не передать точный смысл каждой строки и строфы, а создать такой пересказ, который приемлемо звучал бы на русском языке и при этом не слишком отклонялся бы от оригинала.