Падший ангел рассвета над чужим пролетал городом.

Глава 1

"Я не красный, но и не белый,

Я-поэт."

В армию Афины,

там, как раз и есть всё то, что под запретом находится в жизни Марса и Афины Паллады;

там же это всё можно использовать по прямому назначенью Фортуны в деле, как противоядье.

"Этот город мы никогда не построим",-

говорят американцы про Новый Вавилон в связи с последними событиями на фронтах войны мировой.

С чем мы войдём в будущее.Часть 1.

Если о мёртвых ничего.

Поставив перед собственным именем, как Афина-Палладу.Совершенно может быть только прошлое, оно не подвержено изменениям памяти.

И голос совести в жертву идолу,

и тело Аполлона на распятии,

и женщина с кошачьими глазами цвета сливы,

и с правильными чертами православного лица,

и такими же противоречиями в жизни между

искушеньем и божьем самопожертвованием.

Ибо чужие не позволяют себе делать то, что могут родные, на своей земле предавать любовь скучными своими глазами, руками инфанта со шкафами, где есть ни разу не надетые платья.

Рубикон, за которым свидетель становится жертвой.По долгу чести армии Афины Паллады главное в её храмах.

Любовь ко всем Он спросит,

когда Сам одной любви не знал.

Прими же чувство за нашу веру, за явный

свет, как факт.

Ничего своего быть не может на чужих землях, влюбчивой до тебя меркантильной, и лживой надежды, принятой за действительность.

Так же любит убивать самка богомола, и искусственный свет для марионеток и мотыльков, минуя распятие, мстительные, как рыцари, рождённые поле Айвенго для Святой земли.

"А вот актёры- мы плохие. Надо признать- после того, как опустится занавес, нас никто не вызывает на бис."

Хорошую женщину всегда жаль, даже если её слёзы пустые.

Часть 2.Доля отраженья Архимедовой воды.

Когда он вытаскивал платок, то из кармана сыпались монеты, что составляет серебро для Иуды.

Возрождая императорские Имена на школьные хламиды и мантии простолюдина, и на распущенных гладиаторов Рима.

Подражая великому, но выход находя во времени-прихлопнуть муху на окне, выбив при этом все витражи, где Иоанн крестил младенца, в посвящении в сон мученика при жизни.

Так можно меняться обликом до бесконечности, подходя к плахе, и уходя, вновь в бездну бездуховности.Если не уважать себя, не видя на деле, на теле миазмов.

Сейчас многие уходят вглубь себя, а нужно наружу, и уже не вылечиться им- руками их же веры.Он не крещённый в нас.

Мы делаем копии, если не доступны подлинники великих, претендуя и на их будущее, подражая безумию, ещё больше уничтожая, -дети уже рождаются с печатью Каина, и уже ничего не желают.

Мы не делаем копии с натуры, что бы уже списывать где-то, в чём-то на покорных, согласных с участью своей,

и это копия уже черновика предшественника становится- самая совершенная муза, если удовлетворит моду, зачем стесняться своих.

"Он видел в ней себя, того честного пионера, которого вызвали в палатку, чтоб узнать от него всю правду о геологе."

Возят воду и на обиженных,как Варавва, им довольно непогашенного долга-и женщин, виновных в его трусости.

Зачем стесняться своих, увешанных веригами отчужденья, словно иностранец в гостинице "Россия", увешанный по горло советскими значкам.

На что уходит жизнь-на порождение,на подражание копиям.Они родились уже без волос, и молчали первые четыре года.

Всё хорошо, даже в совершенстве не бывает.Часть 3.

У меня не было мечты, я скрадом двигался к цели, ставя вехи. Лишь много лет спустя, оценивая прошлое-

пересматривая, ушедшие в Лето кинокадры. Оценивая прошлое в далёких и близких фрагментах моей эпохи, видел, что гениальная случайность моей судьбой не заинтересовалась.

Хотя человек и совершенная машина, но этот симбиоз противоречит чувствам, угодным богу-кому владеть, а кому управлять.

Люди у Креста не милуют бога в себе.

Скорее обвиняют, чем жалеют.

Противоречие сильнее на данный момент, чем голос совести.Ибо никому... не нужен распятый Бог.

Часть 4. Дурак- это комплимент в безумном мире.

Приз, который никто из героев не получит, была им Афина Паллада. Она ближе всех других богов Олимпа стояла к Вере.

Все статуэтки собачьей породы-

фригидных детей Фауны

она, накинув кимоно на обнажённое тело-плечи и ноги, расставила по чину на каминной полке. Не зная, куда девать при этом Будду, заседающим на Логосе.

Говорить про солнечную сторону при ясной погоде было бы глупо.

...Как и обличать старого человека во лжи- во спасение души, может это его единственная, оставшаяся оборона?в уходящей жизни.Одиноки в ней все смертные.

Фемида и та теряется в их правде,

и не загораживается при том щитом, содранным с тела великана. К лицу люди образы несут.

Соответственно и самоотдача;

эксплуатируя память, традиции, нравы,и любовь безответную, обвиняя прошлое во всех грехах, если то не касалось чувств земных.

И выводим значения для слуха неприемлемые, тяжеловесные, как грохот вокруг-эхо от первого Большого взрыва, к которому привыкли и не слышим поступь всевидящего.

Скороспелые выводы чреваты лёгкими победами, и большими провалами памяти и времени.

Оно включает красный свет светофора. Мы стоим, а оно уходит, белый пух тополиный, что стелится на асфальте, что столетие летит вокруг чугунного сердца Ленина.

Месть тайная короля-штука тонкая всегда, и задним умом сильна, что выльется в битву явную :в старую вражду царственных особ.

Даже у Бога есть икона, а у демона войны даже образа нет.

Прощают не за "заслуги", а в отсутствии их.Лучше, конечно, при этом идти вверх по лестнице Иакова.

Каждый понимает по возрасту,

каждый рисует по-своему в свободном

паденинии своей буйной фантазии.

Часть 5.Ночью не видно, что видимо днём.

Сомневаясь, но чуда желая сейчас, зная его от Чудотворца.

Что за алым камнем есть камень преткновенный, что скрывал это, странное нечто, все, оставшиеся камни от дома вечности.

Что и вечную разницу между, желающую единственно, кроме развлечений,понять для удовлетворения этого странного желания- равенства.

Что не видно знанием, то видимо, занято душой,

мир, приближенный к нашему, простым желанием выразить мысль, без внушаемой мечты, ведь ничего просто так не бывает на этом самом

белом свете.

Мир соотношений всегда находится на грани интересных положений- пройти по краю,притягивая, от дающих надежду,-

над хрусталём завис молоток, а не наоборот, что было бы естественнее.

В кафе"Две Дианы", когда человек даже на время покидает дом, улицу, стаю и страну.

А меж тем, прибывали утренние поезда," признавала жизнь за ним право пассажира", севшего ночью на неизвестной широко станции.

Где на мраморных столах и стульях кафе

под размер неизвестного солдата, чудом, избежавшего участия Трои;под искусственным, лимонным светом и днём , мимолётно, без задней мысли.

На скорую руку едят хлеб с ветчиной, и омлетом с гарниром из свежей, июньской картошки, политым молочным муссом с добавкой укропа и корнем петрушки.

Пир, достойный звания Лукулла, ждал нас всегда, где-то под Прагой в пионерском лагере, теперь, наверное, переименованным в бойскаутов.

Ведь путешественник переставляет там стрелки на час назад, кто забыл сделать это в поезде, тот никуда, как влюблённый не торопится.

Надоесть своим присутствием гостя.

А пока ветер слабый сквозь шторы от жары доносил, -пахло, как и везде в мире на чемоданах надеждой с привкусом заморской свободы.

И сладкого яда на услужливых лицах туземцев.

От нехватки свежего вида из окна пылали лица и дома.

И мы становились сами мостами,

пропуская через себя людей-

за нашими гробами не пойдут надежды

с чёрными платками.

Он даже не захотел снова славы

куртизанки в красном кожаном плаще.

Он пил и пил нектар с губ

Паллады, назло всем богам Эллады-

во здравие забытой...