"Отзвуки войны"

«Могилы у дороги»

Не одни, но как же мы одиноки, смотрим на жертвы, идём по дорогам. Что ж натворили мы, скольких сгубили — и вот теперь — мы где-то в безымянной могиле, и лишь небольшие холмики, с касками на солнце, блестят, как горький итог жестокой атаки. А всё ли смогли, и в силах ли были? Есть ли вина — или всё же герои — мы?

Родины своей мы сыны — зачем же избраны были? Неужто — чтобы лежать в нелепых позах, в одною могиле.

Так ли мы грешны ли? Или всё же — невинны? Растерзанные тела тихо лежат в одною могиле, в траве, примятою у края дороги: улыбчивые и такие упёртые, юные, старые, с невинными лицами.

Родины своей мы сыны — зачем же избраны были? Неужто — чтобы лежать в безымянной могиле.

Мы шепчем молитвы — но простят ли нас? А если простят — живых, или тех, кого уже нет? Мы — родины своею сыны, и дорога сиротеет, сиротеем и мы. Сыны родины своею — убитые дети!

А там, у реки — целые толпы свой покой: обрели, да и его, без вины; а впрочем, опять же, виновато ли они, что ни ангелы, ни награды на их груди — не спасли. Когда-то шагали — теперь, кровью их, умыта земля, держит их бережно, как в колыбели. Лежат, не дошившие — отцы и их дети — и лежать им придётся до ночи… А после придут забирать — те, кто уж завтра на заре пойдёт умирать.

«Детство в огне»

Ребёнок я, войной не воспитанный, горя не хлебавший, крови не видевший, и лиц заплаканных — не знавший. Не знавший, — не видевший, — не слышавший, — не понимавший.

Сколько мне надо, чтоб быть счастливым полностью? Игрушек — сколько надо мне?

Да не нужны они уже… Лишь разбудите родителей, тётенька, дяденька! Не смотрите же на меня — они вон там, — им очень больно, с надрывом кричали, чтоб убегал я, — да окровавлены ноги.

Братишку, сестрёнку — война сожгла, но мне-то что? Нипочём мне всё, ведь знаю — не мертвы они, а просто заснули. Просто — заснули — в огне.

И пусть горит дом, и амбары — криком полны, слишком юн я, чтоб поверить, что вокруг все мертвы, слишком юн я, чтоб поверить, что вокруг всё мёртво.

И когда придут они — освободители, разбудят они мать, отца, брата, сестру — от вечного сна,

как только придут они, как только придут они, если только придут они…

А если не придут они, то, значит, — другие, и отведут меня, чаем напоят с малиной. Хотя, наверное, на это уже плевать — сам я уж больно хочу поспать. Так сильно — спать — хочу.

«Письма из-под огня»

Вот как мы жили — в сыром окопе, Грязью по колено, скользит глина. Огонь и сталь стучали мимо, И смерть ходила без имён.

Нас здесь губили — молодых, Да так упорно, так небрежно… Мы удержались на штыках, А их железо шло мятежно.

«Сгубили нежно?» — чья-то блажь… Нет, не бывает смерти нежной. Мы отражали их кураж, Пока вальсировал бой безбрежный.

Друзья горели — имя в прах, Салаги падали без крика. Кому мы здесь нужны? За что? В грехах, застыло небо, будто бритва.

Пришли разведчики к утру: «Здесь безысходность. Нас раздавят». И мы, поняв свою черту, Глаза на юного уставив.

Ему — всего десятка два, ещё Порог домашних слов не стёрты. А он войну уже прошёл, И знает вкус её над чёрствый.

Мы ночью письма начертили, Поспешно, впрок — да до рассвета: «Скажи, как здесь мы умирали, Но рубежа мы не отдали метра.

Скажи, как шли их серые машины, Как грохотал железный зверь, Как сердце бьётся в перебранке, Когда в прицеле — чья-то тень».

И мы его отправили — Домой, где тише, где тепло горело. Пускай несёт в простор домашний Наш скорый шёпот и зерно.

Конец обрушился, короткий, словно выстрел. Он был логичен, страшен и так быстр. Но умирая здесь, в траншее мглистой, Мы знали: смертью вечность не стёрта.

Пусть оборвётся пульс на полуслове, Любой финал — скрывает семена. И мы шагнём в небытие без боли, Чтоб после нас — закончилась война.

«Оставленные богу»

Есть две руки, есть две ноги, и дом у реки... Но нас здесь много, и мы здесь одни. Мы дети войны, оставлены без поручителей, без родителей, без смотрителей.

Как же жить теперь — когда в наш дом, как зверь, ворвались сквозняки и что принесли они? — свободу?

Вроде бы нас тут много, но мы — одни. Оставлены на поручение Богу. Дети погибели…

Брошенные родителями.

За что нам всё это? За что нам дар этот? Свобода, что вошла в наш дом, — гибелью, как пожар, — она...

И только рядом с нами — сквозняки, одни теперь. Взрослые из этого места куда-то ушли. Оставили нас — без знаний, без сострадания, В дикой глуши — совсем одних...

И когда, и если придут, то мы скажем, мы спросим, мы взмолимся: «Почему и за что?»

Ведь есть две руки, есть две ноги, и дом у реки... Но нас здесь много, и мы здесь одни. Мы дети войны, оставлены без поручителей, без родителей, без смотрителей. Здесь одни теперь. Одни... Совсем одни теперь...

«Серый ангел»

Я — серый ангел, нежный и покорный, Я встану здесь, босой и ногишём. Я встану здесь, я стану вам простой мишенью, Я песню спеть могу, я жизнь сожгу во мглу, Я их спасу, не требуя взамен. Я их спасу, уже не чуя боли.

Смотрите, вот я, — вся прощальная свеча, И песню вам прощальную пою. Но выпустите тех, кто мне роднее тени, И заберите вы меня.

Зачем же вы пришли? Откуда эта чернота? В одежде ночи, с каменной душою, Ваш суд над ними — ложная мечта, Вы кровопийцы, а не вестники с грозою.

Не Бог вам нужен! Нужен — только постамент, Чтоб мир запомнил ваш ничтожный миф. Вы слепы: нет вам веры, нет надежды, Вы речь ведёте перед детскими глазами.

Вы нас убьёте? Хорошо. Пусть будет так. Но знайте: в день, когда затихнет вой, Ваш путь — он мрак, и ваш последний шаг — Уже отмечен нашею судьбой.

Ведь в час, когда мы в небо отойдём, В тот самый миг, в ту самую минуту, Вы тоже гости этих похорон — В беззвучном, страшном, вечном ритме.

«Я Грешен»

Я грешен, каюсь. Я убивал, не жалел ни взрослых, ни детей, — и мне нечего сказать вам теперь. Я выполнял приказ и движим был своим желаньем, я всех в кураже убивал, не знав пощады.

И что теперь? Я здесь гостьям буду нежеланным? Я чую смерти рядом холодное дыханье — она в кровавом платье, так прекрасна, — и посреди церквушки старой закрутит вальсе бездыханном.

Так долгожданен этот миг: её любя, я поцелую — и растворюсь я в тот же миг; в аду тоскуя, я привык, я смыслю, свыкся с этой.

В душе я так невинен, я так чист, но на руках кровавых, я слышу детский плачь и крик детей новорождённых.

Я знаю: я палач, я тот, рождённый судьбою. Я — порождения войны, и ею был воспитан.

А начиналось так легко, а начиналось так красиво: Всё государство — в тот момент — на подвиги благословила.

На тот момент был женат, на том моменте были дети; но вот пришла ко мне война, и все моменты стали плетью.

И оправданий нет: я грешен. И тут, стоя, я за себя и не молю; лишь только, дал бы ты, господь, последнее желание исполнить — у видеть тех, да по кому я тосковал все эти годы.

И вот, последние секунды вальса, и смерть, улыбкой одаря, покажет мне картину маслом, где — вся сгоревшая семья.

И там они не знают горя — и все грехи списали их. И лишь тогда, я улыбнувшись, в ад отправлюсь, и мне назад дроги нет; и труп найдут, когда пройдёт война, и там священник улыбнётся, поняв, что отпустили же меня.

С улыбкою я пролежу года — там, с улыбкою, хоронят.

И хоть не знал я состраданья, возведут — в святые и герои — рассказывая, как сражался я судьбою, каким же был я воином.

«Когда Россия стала красной»

А я на фронте, но без тыла, и взрывом как-то оглушило, и я в атаку вновь бегу, и смерть свою в атаке я найду.

Но как же так-то получилось, и старая война забылась, и снова тут бегут солдаты, как их деды когда-то.

И снова тут не светит солнце, и снова нам судьба смеётся, но в этот раз всё как-то странно — солдат, видать, не иностранный.

Язык уж больно мне знаком, и я подумать и немного о том, что убивать придётся брата, а ведь играли мы когда-то, и вместе шли мы с ним в солдаты.

Да только вот, кажись, случилось, и всё на свете позабылось, и флаг несёт он очень странный, как будто бы он весь кровавый.

Но вот застыл я перед ним, и в голове сложилось, и как-то так и получилось — атака вдруг остановилась, и знамя наше окропило, и заорали командиры: чтобы поснимали мы мундиры, чтоб посдавали мы штыки — Русской армии сыны.

И тут же стало точно ясно — Россия-то стала красной. А позже нам они сказали, что царя-то расстреляли, что бились все мы там напрасно, и война была ужасной.

Не все ту правду пережили, не все сдали там штыки — Русской армии сыны.

И вот опять идут кроваво. А я идти не стал, мне стало как-то жалко, и я смотрел со стороны, как менялось государство, как мой брат погиб напрасно за идеалы тех, кто обещал нам хлеба.

А дальше было как тумане: вдруг всю еду и землю отобрали и стали снова раздавать, и я решил, что так и надо, лишь только не было напряга.

А там дальше завертелось — Страны новое начало: Коллективизация, колхозы. Но я всё это не застал — конец мой быстро же настал.

Видать, война своих искала, и я страшно заболел, и пару месяцев не ел, и только мне одно печально — что хоронили в гробу, кроваво-красной тряпкой обмотав, да под звездою.

От этого и на свете том мне не было покою: закалка старая давала знать — мне было бы спокойнее под крестом лежать!

«Век Красной Русской Крови»

А в красном снеге — горячие ожоги, И вороньё садится у дороги. Легли вповалку дети общей пашни, Глухим укором небо стало страшным.

Товарищ, чем нам отплатили годы? Мы одурманены победным взводом. Вчерашний друг — в прицеле, больше недруг, Ведёт муштру на братскую погибель. От злобы зубы так скрепят.

Не стяг спасён — прицельна та злая карта, И нет в расчёте этом виноватых. Горят углы, безликие агитки, А правда тонет в снеговой поруки, В кровавой, ледяной поруки.

Мой серый плащ хрустит в февральской стуже, Моя звезда горит, да не простужен. Нас гонит ветер, скрипнув штыковой, И век за крутит колёсами немой, Проклятой круговертью.

Как сладко пелось в клубе под гармошку — О мире, где дойдём мы до Берлина. Теперь же делим меж борозд и кочек Один язык на тысячи обочин, Чужих друг другу теперь обочин.

На красной знамени — пятна чёрной крови, И гнев застыл в прижатой к шраму брови. Я не приму убийственного братства, Слепого, бесовского святотатства, Лихого святотатства.

Мой век размыт солдатскою дорогой, Пропитан болью, горечью убогой. И если вьюга срежет след до тлена — Молюсь не Богу — памяти и сменам, Земле и нашему племени родному.

И уходя в последнюю метель я, Шепчу про государство — без цвета и предела. Пусть ляжет ствол, пусть встанет слово трезвое — Чтоб брат остался братом под железом, У смертного предела.

«Век Белой Русской Крови»

На белом поле — капли алой крови, И вороньё кружит у изголовья. Легли на снег сыны одной державы, Забыв о чести и о Божьей славе.

Господь, за что такая злая доля? Мы одурманены на бранном поле. Вчерашний брат, в глаза взгляни, не смея, Наводит ствол, от злобы холодея. От злобы леденея.

Не поднят стяг, а поднят ствол на брата, И нет в убийстве этом виноватых. Иконы плачут в разоренных храмах, И правда тонет в ледяных оврагах. В окровавленных оврагах.

Мой белый конь бредет по белой вьюге, Мой белый крест — свидетель этой злой поруги. Нас гонит ветер ледяною плетью, Отмечен век кровавой круговертью. Проклятой круговертью.

Как сладко пелось под церковным сводом Одним народом, праведным народом. Теперь мы делим землю багряницей, И смерть летит безликой колесницей. Чужою колесницей.

На белой ризе — капли красной крови, И гнев застыл на сомкнутой брови. Я не приму убийственного братства, Слепого, дьявольского святотатства. Лихого святотатства.

Мой век исписан белой, чистой кровью, Пропитан солью, болью и любовью. И уходя в последнюю метель я, Молюсь за Русь у смертного предела. У Божья предела.

«Земля, примиряющая врагов»

Туман над полем застыл стеной, И на землей обрели свой покой Сотни людей, залитых алой водой.

Застыл туман над полем нежным, Людей, укутав в свои объятья, Чтобы хотя бы на том свете они были братья.

И так печально, так прискорбно понимать, Что времени не вернуть вспять И не отпустить их всех домой.

И воют волки, даруя душам покой, Как лесной колокольный звон, Как прощальный, далекий стон.

И ведь, наверное, так будет лучше: Без суеты, без сожалений, Залечь в глуши, утонуть в лесною тени.

Здесь, у земли, сотня людей свой покой обрели, И пусть до цели они были так далеки, Но так ли им всем важно теперь?

Ведь с ними их же враги, И те, как они, тихо, безбрежно Вспоминают мгновенья перед тем, как уйти.

Здесь ночью рвались мины, рвались снаряды, Два народа друг друга постепенно рвали, Но всё к одному итогу — жестокой атаки и обороны.

Не те, ни другие не дойдут ведь до дома, Свою панихиду споёт лишь ворона, И мудрый филин укажет им путь до загробного дома.

Зажгутся огни, отражаясь в крови — Это души павших наконец-то покой обрели. Лес успокоится, и зарастут там поля, Пряча от чужих глаз павших тела.

И снова будет ночь, и туман над полем застынет стеной, Ведь на землей этой, обрели свой покой Сотни людей, залитых алой водой, засохшей водой.

И наконец будет тихо, И найдут все свой вечный покой.

И над этим покоем — беззвучная тишина, Где каждому больше не важна Ни гордость, ни злая, слепая война. Навеки забыты все прежние клятвы, Навеки забыты все горькие схватки.

Лишь звезды глядят, как слепые глаза, На то, что уже никому не сказать. И только трава, как живое забвение, Сотрёт с этих мест все земные сомненья.

Она прорастёт сквозь засохшую кровь, Она прорастёт, возвращая любовь К земле, что одна принимает без слов, К земле, что одна примиряет врагов.

Туман над полем застыл стеной, И на землей обрели свой покой Сотни людей, что стали золой.

И слышится эхо лишь в шелесте листьев, Слышится эхо в дыхании чистом: Всё было напрасно, всё было ничтожно, И тишина наступила, как покой неизбежный.

Покой этот — вечен, покой этот — глубок. Над ними лишь небо, да тонкий росток, Над ними — молчание, полное, как Бог. И больше не будет ни крика, ни стона, Не будет ни взрыва, ни грозного звона. Лишь ветер-скиталец по полю пройдёт, Лишь память о них никогда не умрёт, Но память безмолвна, память тиха и нема, Как будто конец наступил для всего, Как будто конец — это просто зима.

И ничто не нарушит их вечного сна, Ничто не вернёт их на круги огня. Туман над полем застыл стеной, Над этой землей — лишь тихий покой. И время замерло навсегда, Укрыв их тела от чужого суда. Укрыв их вражду, укрыв их печали, Они наконец-то домой пришагали. Навсегда. Навсегда. Навсегда.

«Письмо»

А у нас всё хорошо, мам, капли по щекам – Нет, это не слёзы, мам, это просто с неба вода. Мам, да всё хорошо, ты не волнуйся, сколько раз уж погибал? Да всё нормально, мам, что я там не видал? Да не волнуйся, всё о'кей! Да, жить стало трудно, но и веселей. Вчера вот Мишку на броне убили, Мы так его не похоронили...

Нет, ты только не переживай: Я живой, не ранен, всё нормально, мам. Да, я одеваюсь потеплей, И бушлат на всё застёгнут. Я перестал считать и дни недели, Только прапор нам сказал: "Скоро дембель!" И, знаешь, радостно, оно и жить реально веселее. Вот, например, сегодня Гришка гармошку в развалинах нашёл.

А как сыграл на ней потом! Я аж присвистнул — вот артист! Да всё нормально, мам, не бойся, уж почти заняли город. Нет, к сожалению, опять я не приеду на Новый год. Там мы взяли высоту, и вот ещё чуть-чуть осталось. Все ополченцы уж в бегу, и ими уж Аллах не правит. И нет уж бойцов в плену, нам только с первым днём весны В землянке нашей бы оттаять. И закончим мы войну, навеки пост тут свой оставив. Ну а пока всё хорошо, в горах зима блистает снегом... Ох, мам, прости, домой, походу, не приеду...

Там, в это время, что боец писал письмо, на высоту взбирались морды. И там один достал гранатомёт и по землянке этой хлопнул. Поставил точку за того, кто всё же письмо домой так и не отправит...

«Солдат шагает»

Солдат, не зная страха,

шагает строго — нахуй.

Что ждёт его там?

Не уж то ли отвага

или роковая судьба — собака?

Солдат шагает строго — нахуй,

не зная страха, ведь нету страха.

Точно ли ждёт его отвага?

Похоронные листы, бумага

и медали «За отвагу»

под Родины его же флагом.

Солдат шагает строго — нахуй.

«Из окна»

Из окна, из окна выйду я, выйду я. Как хорошо, и свежо, и тепло. И уже всё равно, и ничего. И зачем? Да незачем.

Выйду я, выйду в никуда. Да и зачем? Да незачем, просто так захотел. За спиной да передо мной — война. Почему так бывает иногда?

Из окна, из окна выйду я, выйду я. Всё уже, всё равно. Хоть подо мной высота, но зато я лечу, я парю И уже ничего не хочу.

Там стрельба, там крики, ругань, А тут тепло и свежо, и нет больше ничего, да ничего. Всё у меня хорошо, хоть один посреди непроглядной темноты. Страшно, так страшно мне.

Всё окей, ведь из окна, из окна Выйти прямо в дверь и поставить точку Мне не жалко теперь.

«Мечта солдата»

Ох, когда закончится война, Я домой к себе приеду. Я, наверное, тогда Буду, правда, уже дедом.

И, наверное, тогда Солнце станет посветлее. Только бы дожить, да случилось поскорее...

А ну пока я тут — в тиши и не робею. Шьют по окопам трассера, враг с каждым днём всё наглее. Но мы ж куда? Тоже им огнём ответим!

Эх, закончилась бы война, И трава позеленела б... Я вернулся бы туда, Где воздух породнее. Где не слышен миномёт, Где никто не заорет: Срывая голос, Где седеет мирно волос.

Скину броник в уголок, Сяду тихо на порог. Обниму своих детей, Встречу старых всех друзей. Тишина ударит в уши, Дав мне мирный день послушать...

А пока — держись, браток, Нам остался марш-бросок. Пусть мы станем стариками, С огрубевшими руками, Но вернёмся мы с Победой — Под спокойным мирным небом!

«Чёрный пакетик»

Отправляю во тьму я «подарки», отправляю я их вниз, Для врага этот сброс — это смерть, это страшный сюрприз. Наша доля такая — сорвавшийся намертво лист, Всё предельно и кратко, и воздух пронзительно чист. А наутро придётся с пылающей съехать планеты — В непроницаемом мраке тугого, глухого пакета.

Нам от этой войны не дождаться спасительной вести, Но отметим рожденье на проклятом, выжженном месте! Пережив ещё день на хрипящей от боли земле, Где планета трясётся и тонет в кровавой золе. Где костлявая смерть улеглась по-хозяйски в ногах, Где мы локти сжимаем, считая секунды впотьмах. Эту свечку задуть невозможно — всё слишком неловко, Ждёт нас в белом конверте, как праздник, своя похоронка.

Никуда не сбежать, от судьбы не укрыться во ржи, Мы останемся тихо лежать на краю рубежа. Мы уставимся в небо, и мы перестанем дышать, Лишь надежда одна продолжает в груди трепетать: Чтобы эта война оказалась для мира последней! Чтоб закончилась бойня молитвой и тихой обедней.

Заклинаю врага, сквозь оптический глядя зрачок: Пусть не дрогнет рука, нажимая стальной рычажок! Наши братья ушли, растворились в безмолвии снов, Вместо тостов и смеха — раскаты свинцовых громов. Здесь взрослеют за миг, здесь всё дьявольски, страшно и просто: Либо дышишь пока, либо стал безымянным погостом.

«Отец»

— Скажи, как это бывает: человек на войне умирает?

Оставляя родных, оставляя близких,

Уходя без записки, порой и без писка,

Без истошного стона, без права на крик.

Куда он уходит, скажи мне, старик?

Почему так бывает и почему это больно?

И есть ли в том смысл, или просто — довольно?

Стоит ли жить так, иль лучше сдаться:

Поднять белый флаг, чтоб навеки расстаться,

Остаться калекой, судьбу проклинать

И места на родине не отыскать?

Скажи же, отец, где теперь моё место?

В скрипучей коляске? У края подъезда?

В грязи у заправки? Лежащим на поле?

Неужто нам есть, что делить с ними более?

Ну что же, отец, ты молчишь?

И долго молчал седовласый старик.

В горле застрял невырвавшийся крик.

Он тоже того до конца не понимал:

За чью же он родину кровь проливал,

Во что же он верил, за что он стоял,

За что те медали генерал выдавал.

Но всё же, губами сухими, сказал:

«Я ведь, сынок, там не умирал.

Я долг, мне вручённый, просто отдал».

И сын замолчал, проглотив едкий дым:

Отец не погиб. Но и не был живым.

«Гостья»

«Смерть! Смерть!» — кричат командиры. «Смерть! Смерть!» — и рвутся мундиры. «Смерть! Смерть!» — города заполонила. «Смерть! Смерть!» — сколько ж ты схоронила?

«Смерть! Смерть!» — в глазах у людей застыла. «Смерть! Смерть!» — никого не щадила. «Смерть! Смерть!» — по миру бродила. «Смерть! Смерть!» — в безымянных могилах.

И вот среди тысяч и тысяч могил Твой взгляд почему-то на нас вдруг застыл.

Так скажи же нам, Смерть, сделай грешным нам милость: Зачем к нам одним в отчий дом ты вломилась? Почему не спросила, кто тебя звал? Почему не пошла к тем, кто в рупор кричал?

И Смерть посмотрела — леденела душа: — Я к вам лишь на миг по дороге зашла. Я просто, поверьте, тут мимо ходила... Но иду я и к тем, кто орал, что есть силы.

Сказала — и в угол косу отвела, Но тут из тени фигурка пошла.

Тут вышло дитя, всё дрожит и глядит, Устами сухими едва говорит: — Скажи, почему я, не прожив и десятка годов, Не видев ни жизни, ни сотен лугов, Должна здесь сейчас бездыханно лежать?

Смерть, погодя, всё же решила не спорить, И души забрать, чтоб зря не тараторить. Но чтоб не испортить с людьми диалог, Сказала, шагнув за разбитый порог:

— Не бойтесь, дойду я до них, всех найду. Пожалуй, гореть им в отдельном аду. Уж больно вы любите в прятки играть, А я, если честно, люблю догонять. Но вы не пугайтесь, ступайте к вратам — Вас уже ждут и встретят там.

Взмахнула косою костлявая длань... Закончилась жизни незримая грань. И долгой дорогой, в туман, в небеса Ушла молчаливо простая семья.

«Неприкаянный»

Встречай, земля. Я, кажется, готов. Так горячо… и кровь течёт в воронку. Я остаюсь у сорванных мостов, Где лес дымит, расстрелянный вдогонку.

В груди горит. Мне б проскользнуть рекой, Прохладным ветром над свинцовой мглою. В тяни в себя. Навеки успокой, Засыпь меня спасительной землёю.

А душу… душу я тебе отдам. Она пуста, насквозь чернее ночи. С такой душой не пустят к небесам, И чёрт в котёл брать тоже не захочет.

Держи меня. Они сожгли твой лес, Я видел всё: стволы черней металла. Пей кровь мою, пока я не исчез, Чтоб из меня здесь что-то прорастало.

«Мне страшно жить»

Эта страшная весть опустилась, как серая мгла, Хоть мы дышим пока, но страна поглощается бездной. И поскудная горечь мне горло свинцом обвела — Мой сынок у двери, и мольба моя здесь бесполезна.

В институтах холодных, где юность должна расцветать, Им читают морали, стыдя за сомненья во взгляде. Толкают в окопы, веля им идти убивать, Как пешки живые на чьем-то кровавом параде.

Отправлять пацанов в мясорубку, в огонь и в золу — Это души невинных растлить, это хуже насилья! Это значит сорвать их, как белый цветок на балу, И обрезать еще не окрепшие, светлые крылья.

Всё ведь было уже: и разорванная пулями плоть, И мальчишки, что в грязь оседали, крича от бессилья. Мы просили любви, мы просили беду побороть, Пока смерть собирала свои урожаи обильно.

Так остановите, не смейте губить молодых! Пусть не меркнет в их душах зажженный Всевышним светильник. Ведь их деды ложились под танки, спасая живых, А не ради того, чтоб страна превратилась в могильник.

«Красота металла»

Наверно, ты мечтала о красоте металла, Наверное, блистать тот мог. Когда тебе винтовочку отдали, И командир походкою усталой, поставил аккуратно встрой.

И ты, наверное, тогда не знала Всей тяготы армейских дней, И вечером тем танцевала Под сполохи слепых огней.

Но лето шло, и солнце спало, Сгущался в небе чёрный свод. И ты и думать перестала, Что проживёшь от силы год.

За чёрным небом быстрой стаей Пришли разрывы и огонь. Металл, безжалостно блистая, Принёс с собой предсмертный стон.

Тебе в могиле не забыть, Как искры те взлетали ввысь: Ведь на глазах, в красе металла, Так тихо догорела жизнь.

«Страна моя родная»

Ну что ж ты делаешь, страна моя родная? Я за тебя в горах на смерть шагал. Я был веселым, горечи не зная, А нынче в грязь кровавую упал.

Забит я в щель, лежу пониже грунта, А мне так страшно хочется пожить! Но ночью режут брата здесь как будто, И вражьи морды продолжают выть.

А я всё жду. Я выкупа всё жду здесь. Жду, что найдут. Жду, что за мной придут. Но от тебя ни весточки, ни чуда, Видать, меня на гибель отдадут.

А мне б часок поспать в кровати белой, А мне бы полем летним погулять... Лежу в грязи с изломанным здесь телом И продолжаю верить, продолжаю ждать.

В надежде, что спасешь меня из ямы, Что вырвешь из жестоких этих лап. Что позовешь в свой отчий край упрямо, Не бросив сына догнивать средь гор.

«Баба-яга»

Тише, мой маленький. Только не плачь. Там, за стеною, летает палач. Тише, мой маленький. Крепче прижмись. Спрячься под куртку не шевелись. Завтра закончится весь этот мрак. Завтра отступит невидимый враг. Завтра мы выйдем с тобою играть… Ну же, мой маленький, надо молчать.

Я над кроваткой молитву пою. Бога о милости тихо прошу. Слышишь жужжание в черной ночи? Это Яга прилетела, молчи! С неба сорвется, услышав твой плач. Тише, а то покарает палач! Нам не везет — прифронтовая зона, Ветер уносит покой из района. Воет сирена, как колокол бьет! Воет и дым застилает пролет! Но ты не плачь, я с тобою, малыш. Мама укроет, пока ты тут спишь…

Мама сжимала дитя в темноте. Дрон пролетал на своей высоте. Мимо Яга по маршруту плыла, В бок прилетела ракета-игла! Сбила зенитным ударом с пути — Твари железной теперь не уйти. С жутким, хрипящим, разорванным воем Рухнула в окна, покончив с покоем! Вспыхнул подъезд оглушительным громом, Сделав могилу из этого дома.

…Пыль оседает. Разбита стена. Выжил пацан. А вокруг — тишина. Только мальчишка в бетоне остался. Детский мирок на куски разорвался. Взгляд безучастный. В глазах — пустота. Стерта улыбка. Сомкнуты уста. Смотрит он вдаль, сквозь разбитую раму… В пальцах сжимая обрывки от мамы.

«Баллада о выжившем»

Как на поле том, на поле брани, Тяжкий воздух резал грудь до дна. Шёл солдат один в густом тумане, Где его дружину жгла война. Шёл, искал остатки своей рати, Тех, кто с ним делил последний бой, Тех, кто пал в железные объятья, Не вернувшись никогда домой.

А над ними дым клубился сизый, Души павших укрывал от зла. Вражья сила, как змея на ризе, Новый смерти умысел плела. Роя землю, ставя пулемёты, Чтоб продолжить свой кровавый пир, Чтобы брать от жизни все расчёты, Нарушая вековечный мир.

Шёл солдат и видел пред собою Страшный след безжалостной борьбы: Командир, раздавленный судьбою, Стал лишь частью выжженной тропы. А товарищи его по взводу, Что шагали рядом, как один, Замерли в кровавом хороводе, Средь окопных ледяных седин.

«Мать-земля, зачем ты сохранила Жизнь мою средь тысячи смертей?» — Так душа солдата голосила, Не найдя средь мёртвых всех своих друзей. «Я спою о вас, мои герои, Песню, что пронзит саму печаль. Как за Родину, не зная боли, Вы шагнули в огненную даль».

Соберëт он письма и награды, Чтоб отправить в тихий отчий дом. И не будут там солдату рады, Проклянут его при вести том. Скажут вдовы: «Лучше б ты остался!» Скажут дети: «Где же наш отец?» И навек в их памяти зазнался Тот, кто выжил, горький молодец.

А солдат и сам бы пал под градом, Но закрыл его чужой мундир. Лейтенант, что встал с ним где-то рядом, Подарил ему постылый мир. И вернётся он, но одиноким, Чтоб чужую ношу доносить. Ведь война жестоким, страшным роком Дважды плату требует вносить.

«Опять идти сквозь дым и видеть кровь»

Опять идти сквозь дым и видеть кровь, И ненавидеть тех, кто убивает. В сукно шинели кутать радость вновь, Пока огонь вокруг не утихает.

Слова войны так горьки и так лживы, Черствы, как тот замшелый, старый хлеб. Нас, как футбольный мяч, пока мы живы, По кругу гонят в раскаленный склеп.

Уже не страшно. Некуда укрыться. Да и к чему? Финал неотвратим. Там, справа, перебитая граница: Былая слава превратилась в дым.

А слева кровью залита преграда, Костяк защиты пал и перебит. Мы кучками сидим в горниле ада, И в нас, разбитых, молодость кипит.

Склонив лицо в простреленную каску, В полголоса Всевышнего моля, Мы верим, что вернемся в ту же сказку, Где нас обнимет мирная земля.

«Стали теми, кого ненавидели»

До весны три версты, только как это время измерить? Умереть по весне — слишком горько, уж можете верить. До весны не дожить — это стыдно, обидно и глупо, Ну а после весны — ты герой, хоть и в статусе трупа.

Не играть бы в войну, а страну из руин поднимать! Только чем до весны расстояние теперь измерять? Умирать-побеждать и героем прийти на порог? Или сгинуть бесславно в пыли перекрестных дорог?

В этом свихнувшемся мире весну измеряют цинизмом. Белорус, украинец, казах, русский а также другие — шли над нацизмом, Побеждали чуму, жили братской и светлой идеей! Отчего же на земле торжествуют сегодня злодеи?

Если дед погибал, чтоб над нами сияла заря, Значит, кровь проливалась, а вера горела не зря? Но теперь мы сами себя выставляя борцами, Стали теми, с кем деды воевали.

«Вступает на поле святой миротворец»

Вступает на поле святой миротворец, Идёт по равнине к погибшим героям. Шагает сквозь слёзы немой Чудотворец, А скорбная почва заходится воем.

Лежат те герои в полях и посадках, Лежат без дыханья — не встанут уж вновь. И в чёрных, сырых, перепаханных складках Струится ручьями горячая кровь.

По полю, по полю идёт в непогоду, И сердце страдает, и сердце поёт. Неся утешение мёртвому взводу, Ах, знать бы, как долго он сам проживёт!

К героям идёт он, не ведая горя, Да только б героем уснувшим не стать. Душа не выносит кровавого моря, Душа так противится в поле лежать!

А вкруг, на краю почерневшего поля, Невинные малые души стоят. Сплотила их вместе щемящая доля, И чутко ушами во тьме шевелят...

«смертельные знаки»

Летят по холодному белому своду Смертельные знаки от «братской любви». Летят друг за другом в слепую погоду, И топят надежду в горячей крови.

И будет тому брату страшно и больно Так больно, что вмиг он расхочет войны. И, кровью умывшись, застонет невольно, Моля у небес золотой тишины.

Ведь с детства одни мы читали страницы, Одну мы делили на братьев судьбу! Теперь же стираем чужие границы, И брата мы видим в сосновом гробу.

А кто бы обнял их до первого боя? А кто бы к груди эти души прижал?! Не знали б тогда ни смертей, ни конвоя, И в ножнах покоился б ржавый кинжал.

Сгорает дотла беззащитная пашня, И стонет земля под железной пятой. И падают в пропасть и купол, и башня, И небо становится чёрной плитой.

И если им падать — то только в объекты, Туда, где не знают ни слёз, ни вины! Но пламя съедает дома и проспекты, И гибнут безгрешные дети войны.

Летят эти знаки по белому свету, И некому крикнуть: «Остынь, пощади!» Оставив в руинах родную планету С огромною раной от пули в груди.

«Война»

В чистом поле смолкнет тихий голосок, На ветру качнётся русый волосок. И стекает струйка алая к траве — Тихо-тихо стало в юной голове.

Небо голубое светится в реке, До окопов вражьих — несколько шагов. Ты бежал к победе с пламенем в руке, А душа взметнулась выше облаков.

Долго-долго спать теперь в земле сырой, Не обнять отныне дорогих людей... Ты познал всё горе, встав в неравный бой, Спи, мой бедный мальчик, в памяти моей.

Пролетят недели, сменятся года... Замолчит когда-то страшная война. Только в ней останешься ты навсегда, Укрывать вас будет в поле тишина.

«Мы с тобою...»

Мы с тобою — забытые рыцари войны, Мы с тобою под грохот снарядов рождены. Мы с тобою — две части разорванной страны, Мы — две разных, но скованных болью, стороны.

Нам гулять бы с тобою по скошенным полям, Нам бы жечь в тишине золотистые костры, Нам прожить бы до старости, к мирным сединам, А не видеть оскал этой дьявольской игры.

Мы всем сердцем не ищем ни смерти, ни войны, Мы бы вырвали с корнем из памяти бои. Мы пред небом ослепшим стоим, обречены, Изнывая от жажды спасительной любви.

Но мы — просто солдаты. Мы — рыцари войны, Клятвой Родине, долгом навеки скреплены. И как сильно бы мы ни желали здесь любви, Нам лежать в этих черных окопах для войны.