Откровения заговоривших

Откровения заговоривших

Пролог

Стих I. Капитан

О, капитан, мой капитан, скажи мне, не заламывая рук, когда вкруг нас одни шторма и беды и недругам смешно лишь от потуг, и ясно нам, что не видать победы, и смерть – как избавление от мук столь долгих, будто ставших нашим кредо, скажи мне: «Не отчаивайся, друг. Отпустят льды, закончатся пустыни, сегодня, на свой срок, нас отведут в тылы, мы вырвемся, оправимся от ран...» Скажи мне. Пусть соврешь – не будет хоть постыло,

о, капитан, мой капитан.

Мы, дети тихих деревень, иль городов, шумливых, оживленных, всегда идем туда, от очага за взгорья (аж думаешь порой – чтобы не стало лень), едва из-за холмов заговорило болью, или почудилась нам лишь болезни тень. Мы сталь свою несем туда колоннами, чтоб вскрыть гнойник, и выдавить в разрез всё то, что было взрощено, накоплено во имя Господа и всех живых людей. Мы всё поймем, проснемся в тихий день, но лишь насытив сталь, изрезав сочный плод – мы, дети тихих деревень.

И было так всегда – истории наверх уходит новый том, написанный чернилами всё тех же, кто их на древний манускрипт отдал. И страшно то, что чаще, что не реже звучит взаимной ненависти скрежет, взаимной боли ярко-алым сверху хлещет, как будто сердце в каждом – дьявольский портал ошибок общих, совершенных честью, немилосердностью, как Бог нас заклинал не совершать скрижалями своими – будто знал, несправедливостью – как будто каждый вечно ее лишь для себя всегда желал.

Так капитан, ответьте же сейчас! Всегда за Вами шедшим в тьму и мрак ответьте, зачем Вы всех и каждого из нас ведёте сделать так, чтоб стало больно?! Дети, с душою чище льда, спиной, не знавшей плети, друг другу всё готовые отдать сейчас, делиться всем, дружить со всеми – дети! – на нас смотря, отцов не видят в нас. Зачем же мы и Вы в безумьи вечном этом на снова вспоротую рану сыплем соль, покуда станет из-за слёз не видно глаз? О, капитан, ответьте же. Ответьте – как долго мы так будем мучить нас.

И лишь когда мы всё поймем, все уясним, что сами же творили, отбросим в ужасе позорное кайло, которым исступлённо землю рыли, чтоб ей себя в могиле завалить, решим не ждать небытия пустыни и сами сквозь чистилище пройдем, не бросив никого, отмывшись все от пыли, когда с себя всю грязь веков сумеем соскоблить, тогда увидим эполеты краем глаза всяк на своих плечах, и в тишине – как гром молитвы, просьбы, ругань и приказы того, кто лишь молчал уже и каменел лицом.

Тогда мы правом сможем жить, написанном для всех и всеми, нам легче будут все дилеммы, мы будем знать, как честь и веру не запятнать и сохранить, и совесть сговором и лестью, нападкой, взяткой, плетью, местью мы не посмеем оскорбить. Без войн и крови будем жить, всё возродим и всё отстроим, не станем мы причиной боли и в Божьем граде обретенном

прощённым светом сможем быть.

Стих II. По образу.

Открывая жизнь, открываясь для жизни, только чувствую, не осознаю. Не помню ничего, что было, не знаю ничего, что будет, не осознаю того, что сейчас, лишь чувствую. Я есть. Я – чувство. Я – выражение этого чувства, выражение всем своим естеством. Ощущение для меня – всë. Чувство мгновенно, мимолетно, неудержимо. Чувство беззащитно. Я – чувство.

Проживая, вижу то, что сейчас, и слышу. Не запоминаю прошедшего, не думаю наперед, только вижу, чувствую, сохраняю состояние. Я состояние. Я – сердце. Я – отражение своего состояния, всем своим естеством и делом. То, что вижу – мое чувство, и мое всë. Сердце сохраняет состояние, запоминает его, укрепляется в нем. Сердце уязвимо, но оно растет. Я – сердце.

Укрепившись в этом мире, запомнив состояние, я начинаю изучать. Я двигаюсь, пробую, беру в руки, расстраиваюсь из-за неудач и радуюсь победам, запоминаю. Я сосуд. Я – память. Я – вместилище своего состояния, своих знаний, добытых мною, никем другим. Мои знания значат для меня невероятно много. Память крепка, велика, но иногда устает. Порой память избирательна и неожиданна. Я – память.

Многое узнав, все больше вырастая и изменяясь, начинаю действовать. Я снова нахожусь во власти чувств. Я хватаюсь за все подряд, спорю, добиваюсь, побеждаю, радуюсь, проигрываю и плачу. Я испытываю влечение. Я движение. Я – тело. Я вновь много чувствую, снова выражаю свое чувство, свою позицию всем своим естеством. Но я скоро совсем вырасту, и мое выражение куда более ярко, мощно и действенно. Тело бесконечно и неустанно движется, влекомое множеством чувств, идей и соблазнов. Тело может очень многое, но иногда ему нужна помощь, поддержка и совет. Я – тело.

Многое сделав, многое испытав, прочувствовав, узнав и запомнив, я начинаю думать. Я осмысливаю, отделяю нужное от лишнего, сохраняю лучшее, учитываю ошибки, делюсь, стараюсь сделать лучше. Я инструмент. Я – опыт. Я перебираю свою жизнь и проживаю ее заново, заполняю память не знаниями, но выводами и планами на будущее. Я пытаюсь исправить. Опыт огромен, но не всегда он лежит на поверхности, и тогда нужен толчок, чтобы им воспользоваться. Опыт ценен, если верно его воспринять. Я – опыт.

Увидев достаточно и много опыта получив, понимаю. Я понимаю и принимаю всë произошедшее со мной, всë, произошедшее с миром. Не стыжусь, не виню себя, не стыжу и не виню других, ничего не отрицаю – это опыт, мой и всех, это всë – мы и я. Невозможно отрицать себя. Я всë. Я – разум. Я принимаю, и прощаю, и прошу прощения, я пользуюсь опытом прошлого для настоящего и будущего. Я действую не один, я ищу общего согласия, ведь и живу я не один. Я – для всех, как и все – для всех и для меня. Разум всеобъемлющ. К нему очень сложно прийти, но если пришел, сам не захочешь и не позволишь себе его потерять. Я – разум.

Живя жизнь, чувствую, расту, учусь, действую, размышляю, принимаю. Без чувства меня нет, я прах. Если не расти, я останусь слабым и беспомощным. Не учась, никуда не приду, останусь на одном месте. Бездействие – обессмысливание моей жизни, а опыт – часть ее естественного смысла. И лишь все это вместе постепенно приводит к пониманию и принятию. Живя, становлюсь многослойным, самодостаточным, многомерным, становлюсь собой. Я здесь. Я – человек. Я живу в этом мире, я его часть, и он – часть меня. Он дает мне жизнь, я же ответственен за него. Другого мира не будет, но в моих силах жить в нем и не потерять его. Других нас тоже не будет, и ценен каждый. Я – человек.

Глава I. Плач

Стих III. Мир

О дивный и новый, прекрасный, чуть сказочный мир, в котором все сделано так, чтобы каждый успел увидеть его красоту, пройти на торжественный пир, куда приглашен был любой, кто только родиться сумел.

Сумеем ли мы воспринять, вобрать в себя всю его суть в той мере, в какой она есть, да так, чтобы не переврать, и чтоб в изобилии тем умами не утонуть? Господь, как велик этот мир… И я не смогу ночью спать,

я счастлив тому, что я есть, тому, что под солнцем рожден, тому, что порывы души моей не скрыть и не пересчитать, тому, что твой общий завет в нас вложен и защищен, тому, что отринутых нет, и каждый благословлен.

Стих IV. Предчувствие

Здесь что-то пошло не так. Дыханье отрывисто, нервно – я здесь прохожу не первый, заметен следов сбитый такт.

Дым стелется по земле – не взвился костер, но первый горит высоко и мерно, и этому кто-то не рад.

Следы выводили к полю, была примята трава – безлюдная, дикая воля, где сам себе каждый глава;

вот стебли примяты сильнее, колосья окроплены чем-то воды темнее, на вкус – будто соль волны,

и вслед за спешащим путником несется ворон-варнак. Погас и другой костер, первый. Здесь что-то пошло не так.

Стих V. Плач

С наступлением ночи, когда каждый лаз изнутри на замки закрывается, когда ворохом чувств восприятия пласт в душном воздухе распространяется, под ногами не твердь, а бездонная грязь, и от страха бегом, и вдруг искры из глаз – мы оставлены вами в темнеющий час, вы забыли о нас, вы забыли о нас!

Сердце бьётся. Беспамятства, немощи спазм украдёт драгоценное время, это место нас держит, и все против нас – злые ветки, тугие коренья, нету звёзд, и с небес – ледяная вода, мы не помним, кричали ли, здесь или там, мы боимся идти – мы не знаем, куда, помогайте же нам, помогайте же нам!

Громко плача, стеная в сплошной темноте, о спасеньи помыслить не смеем. О, вернитесь за нами в ужаснейший час, лишь скажите, ведь мы вам поверим, лишь скажите – случайно забыли о нас, мы же можем, мы станем, но дайте нам шанс, дайте веру навеки, не бросив сейчас – выручайте же нас, выручайте же нас!

...В горле комом застрянет теснившийся крик – не по силам, и время так тянется, ничего не изменит, даже на миг, выход из забытья в муки памяти, и в плену, без прощенья, любви и тепла, укрывает метель крошку серого льда, упадем рядом с нею, поддавшись ветрам, мы, не нужные вам, мы, не нужные вам.

Стих VI. Предательство, малодушие, безразличие

Исподтишка бьет белобрысая подлая тварь, ход, проверенный временем, все, как встарь, сбит шаг всего племени, все молчат, нет доверия, больше никто не свят, на боль сочувствие теперь не ответ, один всем собрал сладкий медовый цвет – нет времени, страху был дан обет, одна тварь, один взмах – во всех головах лишь бред, смрад предательства, горячий, мерзкий, безжалостный, залило глаза кровью с бессильной праведной яростью, смерчем порваны ранее крепкие завязи, все, кто видел – мертвы, нет для них больше радости.

Оставьте нас, идите вон, здесь первый – труп, второй – с проказой, желающий спасти нас – глуп, мы – каждый сам собой наказан.

Сидит и нишкнет трусливая серая мышь в год, когда на шатком месте не усидишь, заткнет все проходы в своей норе, при всех визжит, трясется в глухой тишине, никто не будет теперь услышан, одна звала лежать под небом на крышах, все кончились, тонут в липких сетях, одна мышь, один ход, затоптан своими же стяг, малодушия холодный, гнилостный сумрак, застопорен разум, летит уже сверху улей прямо в темя, все льется в ходы системы, все, кто в ней был – мертвы, только ждали этого в склепах.

...здесь становится нечем дышать, я вижу, что лопнет сейчас переборка, безумие пеной плюется в глаза, спасите, здесь больше нечем дышать!!..

Всегда мимо идет равнодушная бурая ржа, покрывает все, методично и не спеша, выживет с места бывшее здесь раньше, залепит глаза и глотки и двинется дальше, стало все как за ненужности пеленой, кто-то хрипел, просил всех остаться собой – на языках смотревших не было слова, одна ржавчина, прах один – ничто не начнется снова, безразличия склизская, непрозрачная заволочь, от всего отвернулись, днем одни, будто заполночь, нет о помощи криков и себя тоже нет, в этой хмари мертвы все за ветхой давностью лет.

… пепел с ржавчиной взвешены в стоящей в венах воде. Кто мы сейчас и где? Неужели таков наш удел?..

Стих VII. Война

Самое страшное грешному – чувствовать, как нестерпимо жарко вокруг: за что это дикое пекло? Почему на моем веку? Все вокруг слишком поспешно, и ни за чем не угнаться, массово падают мотыльки, улететь безуспешно пытаясь, когда ночь повсеместно померкла, обратившись пламенем вездесущим. В самом котле, в горле омута никого не узнать, не найти, назад бессознательно, мёртво не выбраться, нечем скрести укладку корней в бетоне – нет ни ногтей, ни пешни. В каждом мгновеньи без малого слышится: «Грешные, грешные, неправы, прости, отпусти!» Никто не отпустит – некому. И заставить никто не мог, кого настолько можно бояться, неизбывно, неряшливо, изувеченно, из-под груды старых холстин перевернутой тачки беженца. Мимо пройдутся вразвалочку, и длинный плевок растечется в осеннем природном зеркале, накрытом бензиновой радужкой. Совсем ненадолго осел специфический запах гари в стволе – молчанье прощальных карточек сомкнется на карте клешнями, взорвётся в ближайшем леске. Каждый идущий – капсюль, порох, пуля, баллон, детонатор, дурак, принуждён или нанят – вертит ручку шарманки-картечницы, в саже и дряни измажется, уверен в своей правоте или не может в обратном признаться. Ох, и наворотят лихих дел огненной осенью ловкие пальцы, в смерче яркие листья закружатся, закрывая останки тел. Никто не считает, какая разница? – на каждую яму своя лопата, и каждый питавший злобу ко всем, кто напротив, поздно спохватится, не увидит меж земляных стен улицы из числа уцелевших, потерявшие прежнюю строгость, будто предпраздничную – заметенные грязным снегом вперемешку с кровавым перцем, держат в скрюченных пальцах частично потерянных фонарей жестоко и снова всученную им атмосферу рабочих бунтов и стачек. Они ложатся неверным льдом под ноги, а в домах, превращенных потомством старательных зодчих одновременно в морги, госпитали и душ надорвавшихся капища, уже успевшие вылить свое омертвевшие женщины механически греют заледеневших мужчин,

бьющихся в плаче. Можно пытаться не принимать близко к сердцу, заполниться камнем-броней до самым глубин, но чтобы вынести тяжесть такую, не хватит и тысячи спин, а у каждого только одна. Или же сердце не выдержит взаперти, рванет, окропив свою бункер-камеру, но никто этого не проследит. Вот они, три пути для всех, кто чувствует на войне, и итог у всех них один, и никак невозможно иначе.

Стих VIII. Травля

Все, чтобы не оказаться против той толпы отбитых идиотов – мы смеемся, вроде бы охотно, покрываясь сами липким потом. Мы смеемся, видя страх и слезы – сволочь! – мы боимся задавать вопросы – трусы! – нам неинтересно и не надо – стадо! – никогда не встанем с жертвой рядом!

Нам слишком страшно, чтоб открыть рты, в каждом сидит свой сорт пустоты, не можешь смотреть? – заткнись и замри, но если ты с нами – гони и трави,

Трави! Гони! Тебя не тронем сами, лишь пока ты в нашей стае Трави! Гони! Но если кто сильнее, то виляем мы хвостами Гони! Трави! Никто нас не накажет, этот мир не так уж тесен Трави! Гони! Пока нас не коснулось, боль и слабость просто бесят!

Если бы вы не были другими, то, возможно, где-то мирно б жили, но только до того, пока кому-то не взбредет всем показать, кто круче. Эта вырожденческая поза – сволочь! – как непобедимая угроза – трусы! – но всем легче просто спрятать взгляды – стадо! – чтоб не видеть пошлого парада!

Модель поведения очень проста – будь рядом с сильным и горя не знай, все очень надежно, и все впереди, и если ты с нами – гони и трави!..

Стих IX. Раб

Современное рабство во всевозможных корпорациях расцвечено самой яркой иллюминацией из всех имеющихся на данный момент в наличии, для поклонения им придуманы

бесконечные своды новых обычаев; из своего ничего в душе не останется лишнего после их хозяев душещипательных спичей – лишнего по решению, определенного таковым закрытыми прениями, прошедшими без ненужных ушей и глаз, под защитой бессонных цепных псов бдения. Твоего мнения никто и спрашивать не хотел, иди отсюда, слушай радиояд вовремя и жуй мел, верь только рекламным огням и спискам дел и паши, чтоб попасть на бессмысленный, праздный сейл, ты как старый е-мейл, заспамленный и заброшенный, силы кончились, ростки доброго, вечного скошены, сложены в черный пакет планы, желания и перспективы, где же ты не спешишь, кроме как на жерле сортира?

Этот молох желчи сполохом заливает нашу жизнь, в пропасть тащит переиначенный мироедский глобализм

Где была культура самостоятельных наций, пахнет лишь ее дилетантской профанацией, агитацией во имя транснациональных компаний, решающих все свои проблемы чужими руками. Никакого развития, нелицеприятных фактов сокрытие, рост непонятно куда – все для тебя, раба и потребителя, для тебя небожители, возомнив себя мира крестителями, продолжат купаться в роскоши под защитой строгих кителей. Посмотреть статистику? – Сюда не звали зрителей! из-под слоя пудры ваш мозг все равно ничего не поймет, прозрения отдельных отщепенцев не в счёт, их – в жёлтый дом, вам – снова яду в уши и в рот, пока дорога разума больной травой не зарастёт. Маскот – айфон, девиз – «паши, покупай, умри»: поддержи собой компанию, себя без остатка скорми... Утром ещё одного выскребут из-под машины, а он лишь начал понимать ужас текущей картины.

Стих X. Телец

Человеческий стон от железных машин, металлический смех от живых батареек. Биоробот идёт и живёт по пути, ну а коли не так, зашагает быстрее.

я шатаюсь по улицам и кричу: «Эй, кому подарить большую мечту и кусочек июльского неба впридачу?»

Рибосомы цветов по ошибке встают, понимая чутьем невозможность задачи. Биоробот упал, но дальше ползет, ну а коли не так, то со злости заплачет.

Ты в бутоне дышишь чистой пыльцой и не знаешь, что там, за засечной чертой, за несчастными стеклами вечной теплицы,

не угнавшись за диким, всеобщным тельцом, в бездорожье из нас, на болоте из снов биоробот лежит, и трава сквозь него переплётом корост на затертые лица...

Стих ХI. Сознание

Наша природа тихонько теряет сознание, отдавая себя для пожаров в глубинах печей. Изначально прекрасна, узорчата, неоплавлена, воедино слеплена, набело, от основы и до мелочей, вылетает в высокие трубы, оседая на лицах каменных тех, кого приучали уголь в топку бросать все быстрей, что важнее учеты и табели восходящего к морю бриза. В предутренний час за окном оседает гарь на карнизах, та же, что и на каменных лицах, механически жгущих то, что когда-то спасали попарно. Море пытается вязкой хмарью закрыть берег с сосновым лесом вместе со всеми лесными тварями, хоть и не верит, что не бесполезно.

Наши машины тихонько теряют сознание, сдавленны массой ненужности и тщеты. Изначально могучи и все как одна из стали, для благоденствия созданы теми, кто ими одними лишь жил, собой заполняют свалки, теряя жесткость, ржавея, их сдавливает все сильнее таким же сверху лежащим добром, которое служит все меньше – унижены платы и шины, тот, кто прочность им так скостил, не знал о наличии в стали души. Где-то на полках старых, возможно, еще хранятся замшелые, желтые, блеклые чертежи. Их видел лишь архивариус, и тот через день забыл.

Да мы и сами тихонько теряем сознание, в бессмысленность жизней и смертей погружены, хоть можем дойти до синей дрожащей дали быстрее поющей в высоком полете стрелы, о чем сокровенно мечтали, когда еще были маленькими. Сегодня – нет дали, полета, нет звездного света мечты, и карты архипелага, в северном море крайнего, что в детстве нарисовали, хранили и берегли в нарочно спрятанной сумке вместе с ножом и компасом, забыты на старой квартире. Они там тлеют в пыли, и то, что другие видели сами, для нас есть только на глобусе. Мы пальцами тычем в иконки-лунки и там остаемся одни, превращая себя в нескладные, скучные опусы, и со всех сторон давят стены, но, возможно, еще незабвенны отраженья костров у воды.

Стих XII. Семья

Как много в нашей семье запустенья и боли, как много в душах камней, в душах заброшенных, мы забыли, что жизнь – это здесь, а не урок в школе, и не знаем, как все началось, но все ведь продолжится

на дне повседневности, где опостылевший хлам на антресолях, в немытых подъездах и у покосившихся калиток и плетней, все в плесени маски мы натянули и играем привычные роли, быстрей доиграть – нас тоже не ждут – и отвернуться, не смотреть

но ты сейчас здесь, и ты не можешь не смотреть... Пойдем домой с тобой как прежде, вместе пойдем с тобой вдвоем пусть в спину ветер пойдем опять туда где нам всем тесно лишь мы с тобой поймём, что можно сделать

как много в наших домах запираемых комнат, и вместо проводки искрят нервы сплошь оголённые, когда всем нам было тепло, теперь и не вспомнить, а тот, кто позже родился, даже не знает, что нужно не так,

без битой посуды, сорванных штор и обоюдной ругани моря, без злого сидения в темных углах, лишь за себя и против всех. Кто-то мне скажет, уставясь в упор, что истина рождается в споре – я соглашусь, но только для тем и никак не для людей.

кто-то ушел, кто-то остался, кто-то не смог пережить и медленно сходит с ума, кто-то дрожит и боится расстаться, и так несложно понять, что наша семья больна

и ты опять здесь, и ты не можешь не смотреть...

Стих XIII. Огни

Опусти веки. Взгляни на эти огни. Твои глаза сами за ними вверх потянутся. Они погаснут там, вверху, где-то у обетованной земли, лишь тепло, мимолетное, близ этих зрачков останется. А в этой земле, где живет твой, но забытый, Бог, и где реки текут молоком и медом, давно уже ждет переставший запретным быть плод, и знание тайн и грехов, уйдя из-под звания гнета, несется вперед, на руках его – мéста для всех: и для нас, и для Сына с Отцом, и даже для в вере слепого. Только Дух Святой где-то бродит, под дверью, тишком. Все зовет... Ты спроси – А кого?.. И ответ: Нас с тобою.

Стих XIV. Заповеди

Если случилось тяжкое, и нет сил у тебя, и трудно тебе, не стыдись слабости своей, ибо у каждого из нас есть предел, и редко когда человек может вынести больше, чем он может. Каждый несет настолько тяжелый груз, насколько позволяют ему силы его, и в этом есть достаточность терпения.

Если случилось страшное, и ужас снедает тебя изнутри, не стыдись этого, ибо каждый боится, кто столкнулся с доселе неведомым, а опасностей известных не боятся лишь те, кто отчаялся, надорвавшись от тяжести, или не знающие об этих опасностях. Рано или поздно туман неизвестности рассеется, и будет не так страшно.

Если ударило, разбило тебя, и больно тебе, и не можешь встать, не стыдись беспомощности своей – нет людей неуязвимых, кого не может настигнуть подобная участь. Не стыдись также и просить помощи и принимать ее – лучшим будет встать с опорой и найти силы еще и в этом взаимодействии, чем пытаться подняться в одиночку, отдаляясь от всего и оставаясь наедине с болью своей.

Если не можешь ты принять настоящее, и горько тебе, не стыдись слез своих и горя своего – все живое способно чувствовать, и скорбеть, и плакать, и лишь мертвому не может быть больно. Скорбь должна быть пережита, и слезы должны быть выплаканы, иначе тяжелым грузом будут они в сердце твоем, и лучше и легче избавиться от них сразу.

Если злишься ты, не в силах подчиниться несправедливости, не стыдись гнева своего – противясь угнетению, все восстают и сопротивляются изо всех сил. Постарайся лишь в гневе своем сам не стать угнетателем, ибо тогда уже ты окажешься тем, чему будут сопротивляться другие, справедливо и ожесточенно.

Если чувствуешь ты омерзение перед недостойным, и гадким, и смрадным, не стыдись неспособности своей тронуть это и исправить, не мучай себя, если нет в том крайней нужды. Все, что обязательно – оградить других от этого, и с вестью твоей найдутся те, кому по силам справиться со скверной.

Если чувствуешь ты пустоту внутри, и начало тяготить тебя то, что ранее было по силам тебе, не стыдись тоски своей и усталости своей – каждый идущий может изнемочь, и сбиться с пути, и нуждаться в помощи. Помни одно – твоей дорогой пройдешь только ты, иди же, сколько будет еще твоих сил, и надейся на помощь.

Если чувствуешь ты боль других и жалость к ним – не стыдись своего сострадания. Первому не понадобится, но второй примет руку твою с благодарностью, и обопрется о плечо твое, и разделит с тобой пищу твою и кров твой, и согреетесь вы от очага одного, и не только ему поможешь ты – поможешь через него и тем, кого уже он призреет и к кому не останется безучастным. Ведь только милосердие и сострадание помогут всем уставшим, скорбящим, болящим и сломленным, заблудшим и гневающимся, испуганным и ослабевшим, оскорбленным и униженным - все разрушенное и оскверненное восстановят и очистят только созидающие, и дальнейшие разрушения остановят только любящие и милосердные.

Глава II. Творец

Стих XV. Ответственность

Путевой получая лист, где указан длиннейший маршрут, единственный неотъемлемый, неотчуждаемый от тебя, входя в этот мир, ты чист, и, освобождаясь от пут, когда-нибудь непременно всем остальным ход сбоя́,

заявишь ты о себе, о праве и о возможности, достигнутых или положенных, весить, решать и влиять. Но, прежде чем свой вершить суд, подумай над сложным вопросом – готов ли ты взять ответственность? Готов ее в руки принять?

Стих XVI. Творец

Ночь темна, но ложе нетронуто – мысли как птицы, поднимаясь в полет, укрываются от чужих глаз в кучевых облаках и колют острыми спицами – что было до нас, что потом, и что случится сейчас, и знает ли кто-нибудь, как появляется вера? Как новые части узора вплетаются в плащаницу? Знает мастер, прошедший путем творения первым, получивший своими руками каленую крицу, благодарите его – это для нас.

Там в груди, словно в горне, огонь, ничего не видно от искр, только молот, стучащий неистово, заглушает усталости стон, и под молотом правится боль, боль от прежних творений непризнанных, и углем из задумок и мыслей загружает мастер вновь горн.

Он вечно в пути, перепачканный гарью и копотью, ему снова не спится – он готовит сталь для резца, для того, чтобы дальше творить, своего достигнув исхода – чтоб вложить его в руки нового, уходящего в путь творца. Будут сбитые руки долго трудиться над формой, ошибаясь и исправляя, не давая сердцу остыть. Пробираются сквозь ледяной, неприятия вражеский космос, он и мастер, что ныне в груди – хотят миру себя подарить, молитесь за них – пусть дойдут до конца.

И в глазах загорается свет, им с творцами делятся звезды, каждый из потянувшихся к солнцу дает миру священный обет – его жизнь до скончания лет инструментом бесценным становится, может сломан быть, но не источится, и иного исхода нет.

Стих XVII. Шар

Хрупкий, бесценный, переливающийся шар на подставке над каменным полом – не слишком ли дорого будет использовать то, что одно, для безумного гольфа?

У мира давно меньше часа до полночи, просчитаны все варианты трагедии, и грани бесчисленные лишь осветят собой безнадежное время полета.

Стих XVIII. Священник.

Священник, с колонной, которой был придан, шел по дороге войны нести сталью знания лучшей религии и лечь за это костьми.

Наученный в храмах огромных адептами сильным, красивым словам, девчушке, так непочтительно певшей, до крови влепил по губам.

Стальным сапогом, ярким блеском регалий, своим лишь внемля псалмам, той вере дорогу они пробивали, ее неподъемным столпам.

Шли по горам, долинам, ущельям, города превращая в пыль, неся всем заблудшим, отличным, неверным огненно-новую быль,

меняя умы, разбивая сомненья, в злость превращая страх, ломая любое сопротивленье, пока не погаснет в глазах.

Победы желали, большого сраженья, не видеть людей во врагах, к ногам побросать серебро и каменья, чтоб пламя зажечь в божествах.

И войско дошло до такого предела, что дальше – лишь бездна, лишь мрак. И точно сюда, со всей Ойкумены, стянул всех приспешников враг.

Два строя стояли, смотря друг на друга, и с той, и с другой стороны – измучены люди, не слышно ни звука от выжженной смертью страны.

Из воинов кто-то не выдержал, крикнул, что больше нет сил убивать, и навзничь упал, даже рук не раскинул, из шеи торчит рукоять.

Нет времени думать! Всех гонят в атаку, и все исступленно кричат, и нет больше злобы – посыпались прахом все старые боги. Рычат

командиры, адепты, священники, теряя последнюю власть. В смятеньи всеобщем мечутся пленники, не зная, куда бежать,

к какому источнику, чтобы напиться, вернуть себя и спасти, и падают в давке, друг другом убиты, ржавчину сжав в горсти.

…Священник, весь черный, выживший в бойне, вылез из груды тел. Пред взором его – весь смрад преисподней, их дело во всей красе.

Он медленно встал на колени, поднялся, пусто глядя в закат, услышал вдруг плач, и заныло в запястье, слезами застило глаза.

Упал, разрыдавшись, тела раздвигая руками, стремясь лишь вниз, остановился, нутром замирая, услышал дыхания свист,

вновь трупы толкал, волоча человека живого наверх, на свет, с себя посрывал знаки и обереги, оставив безумный бред,

рванью знамен кормил он закрытый одеждой от ливня костер, по одному, от войны ненасытной, братьев тащил и сестер,

раненых, тех, кто вздумал сцепиться, разнял, обещал убить... теперь священнику не оступиться – он выбрал, кому служить.

Стих XIX. Завещание

Я завещаю тебе это знамя, то, что имею, чем дорожу, я оставляю тебе. И в придачу славы и горя щедро ссужу.

Я оставляю тебе все успехи, изобретения и чертежи. Я оставляю тебе все огрехи. Что же, ты сильный. Бери, не тужи.

Я оставляю тебе все ошибки, все недоимки, суд и вину. Я оставляю тебе всех счастливыми – только б ты выиграл эту войну.

Я оставляю тебе всю жестокость, столько ее, что сам Бог утонул. Чтобы его воскресить и умножить, я оставляю тебе доброту.

Я оставляю тебе все бессилье – пусть тебя тяготы жизни согнут. Я оставляю тебе столько силы, чтоб не погиб ты у страха в плену.

Я оставляю тебе столько боли, ты причинить ее волен всему. И чтобы ты не терялся на воле, я оставляю тебе красоту.

Я оставляю тебе пыль дороги, солнца восход и пение лир, жар от костра и в кровь сбитые ноги – я оставляю тебе целый мир.

Я оставляю тебе это знамя, метки на карте, вчерашнего шум, грусть и веселье, радость и память – всë оставляю, а сам ухожу.

Стих ХХ. Ребёнок

Отец научил меня смотреть вдаль, мать – говорить с людьми. Отец объяснил мне, что нужно мечтать и не оставаться в тени, мама дала мне тепло и уют, защиту ночной порой, я знаю – они всегда меня ждут, что б ни случилось со мной.

И знаю еще, пусть и мало мне лет, что занявший весь потолок мир из наклеек звезд и планет для меня, а я – для него. Мне так интересно бродить и искать, когда в комнате так светло, и придется однажды устать и упасть, но это ведь так далеко.

Но этот мир полон странных людей, и каждый из них ведом огромным списком странных идей, придуманных до него. Я не понял пока, какой в этом прок, если это мешает жить, но я знаю, что нужно бежать со всех ног, если кто-то плачет навзрыд.

А за дверью входной мир какой-то другой, не похожий на тот, с потолка, хотя мама об этом не говорит, и папа молчит пока. Но я буду в нем жить, и буду в нем петь, хоть не знаю, зачем и где найду то, что оставлено для меня веря своей звезде.

Стих XXI. Правда

Новостники-глашатаи,непраздному люду глаза и уши: на ощупь не так, в ушах белый шум – кому же теперь вы служите? Как прикажете толковать виденья? – в неясных картинах сгущаются краски, вы кричите вовсю – «Огонь!"», но тронешь рукой – влагой смочатся пальцы, усиливая дезориентацию, несёте шизофазический бред, скрывая лица в полуграмотных сказках невычитанных – важна лишь контента массовость, а кто-то в истерике – наобжигался, боится верить, на всё кидается... Вам сверху видно, что он один, но другим слепым иное кажется!

Вектор движения строит пропаганда ценностей, которые не нужны большинству, в этом направлении гонят, как стадо, обманутых – в пекло, на войны, в тюрьму! Отлаженной сетью для жизни пространства накроют, чтобы отнять покой – не верь их напору, дели на шестнадцать, твой разум – нож, рви им ложь, режь им снасти!

Не видно ни зги – прекратилась истерика, закончились крики, остался лишь плач, и тот затихает, и вдруг твою руку кто-то берет, за собой тебя тащит, что это значит? Ладонь в ладони – до этого не было никогда... С проводником своим остановитесь, ведомой рукой ты коснешься лица исплаканного, просто в соли и влаге – а каждый из вас не шел и боялся. Твою руку тянут, но ты сам понимаешь – за тонкие длинные пальцы взялся, вместе идете вслепую, ищете руками, ладонями – теперь вы зрячие, горизонтальная связка крепче бетона, стен и друг против друга накачки!

Доверяющим друг другу всегда будет легче, их никак не запугать и не обмануть, организованная ложь не выдерживает правды, важно только цепких пальцев не разомкнуть, думай, что ты слушаешь, кому ты веришь – под телевышками зыбкий песок, для лжецов вечно будут закрыты двери, правда вечно очевидна даже между строк.

Стих XXII. Манифест

Живя впопыхах, сегодня-вчера, просыпаясь в холодной постели, не видя родных, ушедших с утра, как сильные мира хотели, качая детей, не желавших понять, куда их родители делись, уже не желая матерью стать, скатерть дырявую стелет

тать,

в стене инкубатора гранула, ее в такой же коробке мать по итогам детства оставила, но – выжила, требует денег всем дать на любовь, заботу и кров – с экранов, признавших власть ваших постов, вы именно это хотите сказать?

В куче таких же, серых лицами, покорных быть, по вашему слову, рабами в цехах, на войнах убийцами, не представляющих, как по-другому, кубарем катится на свое место, не желая быть образцовым, первым, на бегу запуская станки и процессы, скрученный сам из иссеченных нервов

червь,

на дальней шестерне зуб, которого после труда снова в хлев, неотесан, неправильно думает, груб и нагло требует всех уважать, держа транспарант в дрожащих руках – за щитом и дубинкой пряча свой страх, вы именно это хотите сказать?

Недолюблен и недосмотрен – некому было ему отдавать, вчерашними завтраками закормлен, а ночью, опять носом к стенке, спать, чтоб завтра, найдя в дне кварталов свищ, пробраться в свою, сроком в юность, тюрьму – ищет, не вверив себя никому, свою среди тысяч правду

прыщ,

его будто нет, просто выдавить лень, но порван детской рукой бюллетень, где из всех королей не одет ни один, и требует, требует! – не попирать свобод и кричит, что закон един – терпя щекотку от пота со спин, вы именно это хотите сказать?!

Вот манифест переставших молчать, себя пересиливших, сбросивших маски, презревших пряник и кнут, не всучить им конверт, не заткнуть оглаской, умеющих выше смотреть, над собой – их можно убить, но нельзя запугать. И с каждым днем все больше их рать, решивших, что счастье – даром для всех, оставивших роль прокаженных, униженных, признавших теперь свое право решать, не являясь владельцами денег сжиженных, и вам не уйти от цепких их рук, от правды тоже не убежать, готовьтесь – порвется охранников круг, а вам уже нечего больше сказать.

Стих XXIII. Власть

Неверные цели, отсутствие знаний, любые вопросы решаются втайне от тех, кто как раз их должен решать, главное – счёт не забыть показать, ввести под шумок налоги и квоты – лидеры так далеки от народов, что не хотят ничего объяснять, нужна ли народам подобная власть?

Лучшее Государство – где люди не боятся закона в черных масках и в навершиях дубин, Лучшее Государство – то, что не вводит санкций, не наполняет кассу от пота с чужих спин, Лучшее Государство – где равенство и братство, где милосердность властна, свободен интеллект, Лучшее Государство возникнет, может статься, если не подчиняться волнам больших антенн.

Вместо обширной научной работы власть олигархов ограбит природу, не им же не видеть от дыма закат – к дьяволу пролов, важней результат! А каждый из граждан пусть будет обязан слушать лишь власть, выполнять все приказы, и чтобы в их играх и войнах был смел, права и свободы – не плебса удел!

Но день настанет скоро, когда на всех просторах придут к единству в спорах, и почувствуют одно, договорятся точно, и в каждой мира точке выходят все на площади и заявляют, что…

Стих XXIV. Свобода

За порог, не боясь, через старый проезд, для мирских нечистот недотрога, к ней не клеится грязь, обывательский крест не оттянет плеч её гордых, непреклонна, тверда и своей чистотой так наивна и так чужеродна... Оглянись же! Вот она, рядом с тобой – Свобода, Свобода, Свобода.

Из каких же глубин – или оранжерей – была явлена в мир наш жестокий? Ей по капле точить свое русло наверх, несмотря на ничтожность исходных, сквозь гордыни гранит, через окрики «стой!» и пророчества смерти бесплодной ты услышишь – призыв не задержит конвой – Свобода, Свобода, Свобода!

Невозможно скрывать или бросить нести, всё труднее сжать каждого нового – каждый есть постулат, ты и сам среди них не стыдишься души без исподнего, как ребенок, беспечно ты скажешь своё – мысли вслух, кто бы ни был напротив! – и прошепчешь, когда распнут на мостовой – Свобода, Свобода, Свобода!..

Помни – с каждым из нас будут тысячи тех, кто себя и других не чурается, кто себя не продаст ни за грош для утех деспотиям и тоталитарности, и за толстый конверт и элитный мандат не предаст человечьего рода, оглушительно имя её прокричат – Свобода, Свобода, Свобода!

Как вселенский потоп, словно зреющий цвет, всепричастно и неотвратимо, из стремлений всех лет нами скопленный столп с высоты своей по всему миру не обрушится, но разольётся волной, нет преград для всеобщего шторма... А когда все пройдет, ляжет спелой лозой Свобода, Свобода, Свобода.

Стих XXV. Маяк

Гладкою галькой по побережью отмечено место покоя и счастья,

ярким сигналом, для кормчих блаженным, гонятся прочь туман и ненастья,

сказано: вечно огню гореть в башне высокой на остром мысе,

радостно пост этот вам оставляю, знаю – не стать очагу остывшим.

Утро начнется с настройки лир, вторящих песни о доме и нежности. Первым в их время рыбак проходил мимо песчаной косы и не верил, что новенький – бывший моряк-канонир, она же – Ассоль его, чуть сумасшедшая. То ли случится ещё – расцвели тюльпаны и ирисы в скальных расщелинах!.. Шкиперы, вверив суда рулевым, глядя на берег, смеялись и плакали после полночной со штормом борьбы курсом, лучом упрямым указанным. Выйдя на отмель, смотритель помашет бродягам морским и пойдет обратно в домик, где ждёт его ужин и стих и где все в невообразимом порядке – журнал маяка, инструменты и снасти, и страшные сказки с хорошим концом, ботинки и шляпы, книги и сладости, объятья и ласки – он и не знал, что будет не спать и ночами погожими, смотреть, как младенец лежит у груди... как мало – и, одновременно, много – нужно, чтобы себя обрести!..

Твердый гранит молчаливо взирает на волны и бережно прячет цветы,

утром поднимется теплое солнце, облачком лёгким отправит мечты

в страны далёкие, где они сбудутся, нас вслед за ними на крыльях отправит,

на маяке благодатном очутятся те, кто себя ещё не отыскали.

Стих XXVI. Поколение

Слышишь, как тихо дышат во сне беззащитные и всесильные, повернувшись без тени сомнения к небу и всему миру лицом? Когда помощи нет извне, обожженные, некрасивые, превратив себя снова в мишени, мы закроем их от всего.

Видишь, они начинают ходить, пока робко и неуверенно, мы за ними потом не успеем, как за змея бумажным крылом. Столько им суждено пройти, что никто не возьмется мерить, громок смех, и движения смелы – в путь идет поколение львов.

В них свободы вложена твердь, они нежностью с лаской закалены, чувствовать, как нельзя и что правильно, их учили любовь и тепло. Они телом не ведали плеть и ни разу одни не оставлены – объясни же мне, как может выйти, чтоб в пути им не повезло?

Им все будто известно заранее, целый мир для них как свой дом, словно нет в нем ни лжи, ни предательства, и в теории войны и смерть. Они лучше всех тех, кем не стали мы, и, махнув нам рукой за окном, за мечтой полетят обязательно, хотя просто пойдут посмотреть.

Стих XXVII. Право твое

Когда стоишь на распутье и без указателей, или же неизвестно, как поступить, когда чувствуешь обман и хочешь узнать истину, когда известно, что должно сделать, но непонятно, как лучше, когда ты падаешь от усталости или опираешься на непоколебимую уверенность, помни о праве своем.

Право твое – ошибаться, когда нет пути готового, проверенного и правильного, и некому торить этот путь, кроме тебя, ибо весь мир – результат попыток удачных и неудачных, а стремящийся бездействием своим избежать ошибки лишает себя и возможности чего-то достичь. Но нужно прожить полученный опыт, чтобы не оступиться в следующий раз.

Право твое – рассуждать, и пытаться вникнуть в искомую суть перед первым шагом к ней, и продумывать шаги свои, чтобы облегчить путь свой, и просить совета, и изучать опыт предшественников своих, когда-то впервые прошедших путями, ныне известными и простыми. Знай – все, что построено, стоит не на пустоте, а на том, что было построено ранее и теперь является основой для всего последующего.

Право твое – ослушаться, не выполнять приказ, который ты считаешь преступным, быть против, и не соглашаться, если чувствуешь ты, что хотят провести тебя и склонить к дурному, по недомыслию или же намеренно. Помни лишь, что выходя из-под чьей-то власти, вместе с собственной волей ты принимаешь и ответственность за решения свои.

Право твое – говорить, затрагивать темы, неподнятые до тебя, и задавать вопросы, и требовать ответов на них, ибо все, что мы знаем, когда-то узнавалось и проверялось нашими предшественниками, говорившими, задававшими вопросы себе и друг другу и искавшими ответы. Но учти – полученное знание может быть мучительным, горьким, и тогда потребуется немало мужества, чтобы принять его и достойно использовать.

Право твое – делать по-своему, ибо нет среди нас одинаковых, и каждый выбирает наиболее понятный для себя способ. Пусть же твой будет по силам твоим, и ни ты никому не помешаешь, ни кто-либо – тебе.

Право твое – уйти, скрыться от всех, если тяготит тебя что-то, ибо лишь ты имеешь возможность целиком оценить, сколько есть ещё в тебе сил и терпения, и никто не вправе указать тебе из тех, кто не познал того же, что проживаешь ты сейчас. Те же, кто действительно знают и чувствуют, редко дают указания, осознавая всю многосложность происходящего.

Право твое – действовать, ибо только действием возможно добиться большого и малого, достойного и справедливого, для общего блага и для себя. Действуй, не ожидая того, что кто-то сделает все за тебя. Действуй, пока достанет сил твоих и времени твоего. Действуй даже для того, чтобы просто выиграть время. Действуй – потому что времени осталось немного.

Глава III. День

Стих XXVIII. Перемены

Мир легкомыслен, но внизу дрожат стальные основанья. Мы очень долго позволяли – или просили все скрывать. Но стала интересна суть, нас не отвадит горечь знаний – зачем же мы сейчас не там? Ведь кто-то должен все понять.

Мы не успеем разобрать нюансы противостояний, но уже ясно, что нельзя, иначе всем несдобровать. Как долго еще будут ждать команды «стой» – никто не знает. Так почему нас будто нет? Ведь кто-то должен знак подать,

спуститься вниз и рядом встать с опорой из уставшей стали, заставить слушать голос слабых, цветами ружья затыкать – любой, кто жив, любой из нас есть в списке с этими ролями. Так кто тогда, если не мы? Ведь кто-то должен все начать.

Стих XXIX. День

День наступает. День без войны, насилия, боли, в котором солдаты, уже поднявшиеся из окопов, остановятся, оружие наземь положат, все разом внезапно увидев себя глазами тех, кто напротив, и поэты, впервые выжившие, поймут, что писали не зря, и покажут прозревшим проекты небесной дороги, дежурно посетовав – как было можно раньше не замечать? День наступает, день без войны, насилия, боли.

День наступает, день без усталости, ужаса, смерти, в котором бродяги найдут себе пары, и каждая пара сумеет рядом с окошком, залитым дождем, больше не оставаться заброшенными, и каждый обретший, спасённый и укрепившийся в вере всё, что так больно горело, в большую хлопушку уложит, рекордным аэростатом запустит и вечер души облегченьем расцветит. День наступает, день без усталости, ужаса, смерти.

День наступает, день без пустых обещаний и мести, без кривотолков, наигранных па для общественности, в котором каждый перестанет быть обывателем, только в своем отношении мелочно честным, но будет отныне великодушным для всех, и взревут инженеры от ярости и азарта, увидев возможность решения, отбросят со шлаком мешки, займутся для всех полезным. День наступает, день без пустых обещаний и мести.

Стих XXX. Город

Этот город не отправится на войну, не придется в страхе улицам затихать. Этот город в пышной зелени утонул, здесь тепло идет бесплатно во все дома.

В этом городе нет диких псов, крыс и змей, здесь гулять хоть до утра всем разрешено. Этот город хочет нам помочь стать добрей, этот город снова смотрит в твое окно.

Вперед проехал велосипедист с корзинкой, хлеба полной, виток на крышке фонаря поймал в свою окружность солнце, итог для всех оставшихся лишь в том, что нету больше боли, полет театра облаков увидеть нам всем так неймется…

Этот город всех бездомных спас, дал им кров. Каждый двор нам свой, и каждая откроется дверь. Парки и кафе, библиотеки, много мостов, и на сцене микрофон для всех тех, кому петь не лень…

Стих XXXI. Мера

Волки... Волки, грея логово в тихий час своим теплом, укрываясь от позёмки, чтоб на следующей охоте вам как раньше повезло, расскажите мне о тайне, как живут своим трудом – как вы больше, чем вам надо, не берёте, пусть оно мимо, беззащитно, рядом; как вы нежите щенков, как храните свою стаю от себя и чужаков? Я прошу вас – волки, волки, про свой мир и про свой род расскажите без утайки, расскажите обо всем.

Ветры... Ветры, небо меря, от созданья, от основ, веселясь на горных речках так игриво и беспечно жидкое плеща стекло – как летать как вы, не тайно, мне поведайте секрет, и за северным сияньем как угнаться в полной тьме, как за краем-горизонтом просыпается восход, как везде мне оказаться, не спугнуть чтоб ничего? Я прошу вас – ветры, ветры, про простор, про свой полет мне напойте колыханьем всех стояночных костров.

Камни... Камни, подпирая берега лесной узор, что бы ни случилось, зная свою нужность в основаньи, вседержащее молчанье не вменив себе в позор, мне напомните, хоть парой слов незыблемый закон мир несущего покоя, от корней до пиков гор, и что щедрой вам наградой яркий свет на водной глади, видный лишь со дна озер. Я прошу вас – камни, камни, дайте знать, раз слишком скор, знаю, ваших слов звучанье – мне совет, а не укор.

Стих ХХХII. Путешествие.

«Просто попутчик, вольный, как случай», – взмах рукой: «Может, возьмет с собой?». «Скоро дождь – прыгай, чего ж ты ждешь?» – «Да тут километров пять – солнце, цветы и грязь».

В пути все мы храбрецы-открыватели, «А ты хорошо ведешь» – «Ах, как много тащишь ты»… И разговор незаметно затянется, проехали поворот, заблудились нечаянно.

Где, где же мы едем теперь, из всей навигации – взгляд, «Зачем я открыл эту дверь?» – «Зачем я пустила тебя?». Одни, будто мир в пустоте, и всë вокруг – видеоряд, мы бросим всë, встав в тупике, уже не желая назад.

Внутри все мы сумасброды-мечтатели. «Здесь не развести огня» – «Здесь так замечательно!». Упадем в ковер из душистых трав, одежды-запреты сняв, останемся до утра…

Рассмотреть себя не в себе, не закрыв глаза ладонью от звезд, нет границ, и это – для всех, внутрь пустивших путешествий сеть…

В любви все мы следопыты-искатели, «Ты очень красивая» – «А ты обаятельный». И всë вокруг в лепестках-платьицах, и бьет в лобовое дождь, он здесь обязателен…

Стих ХХХIII. Любовь.

Когда ты умрешь, я уйду шататься по свету. Не для того, чтобы сдохнуть, канув в канаву, как в Лету записным колобродом, каликой полураздетым – дорога поможет мне осознать, пережить все это. Сколько пройду – не знаю, но буду упорно идти, пока не почувствую заново вкус леденящей воды, бьющей из родника. Эти скалы тверды, но они освежаются ветром. Я уйду шататься по свету, чтобы не потерять тебя.

Когда ты умрешь, я объявлю о молчании. Не для того, чтобы вызвать сожаление, сострадание, поплакаться перед кем-то, выпросить льготы-сметы: молчание – моя скорбь, молчание – память об этом. Когда вновь заговорю – не знаю, но я не скажу ни слова, пока не почувствую холода не изнутри, а снаружи, от ветра, зимы и дождя. Скалам никто не нужен, но роспись на них оставлена. Я объявлю о молчании, чтоб снова услышать тебя.

Когда ты умрешь, я подниму все знамена. О том, что теперь я один, знает и так весь мир, и те, кто посмели увериться в том, что теперь я слабей, взвоют, не зная, куда им деться, напрасно пытаясь уйти от моих бешеных скампавей. И пусть для кого-то вся жизнь как тир, а я в нем – загнанный заяц, скоро им станет понятно, что скалы сопротивляются воде, как жернову зерна. Я подниму все знамена, чтоб не забыть тебя.

Когда ты умрешь, я буду писать картины. С натуры, по памяти, мешая мысли и быль, лесистые горы, море, цветов корзины – все то, о чем я – спасибо тебе – не забыл. Я буду писать очень тонко, прозрачно и ярко, почти осязаемым светом класть с темперой кистью мазки, и у срезов воды для всех ног приятными будут пески, и солнце будет светить всегда тепло, но не жарко. Скалы так высоки, что можно прыгнуть на небо с любой их вершины. Я буду писать картины, чтоб снова увидеть тебя.

Когда ты умрешь, я буду слушаться сердца. Чтоб в долгой дороге, услышав о помощи стоны, не притвориться глухим, незрячим, бесчестным, не выкинуть белый флаг малодушного вздора, пусть в драке кабацкой с последним от жизни уколом внутрь хлынет горячее, чтоб напоследок согреться, и пусть еще хлынет наружу, чтоб показать – был живой, живой до последней минуты!.. Скалы свой верхний слой отдали маленьким, слабым древцам. Я буду слушаться сердца, чтоб снова быть рядом с тобой.

Стих XXXIV. Дочь китобоя

Крайнее южное море, крупный портовый город. Замена найдена ворвани, последний гарпун сдан. Скажите, что теперь делать дочери китобоя, живущей у самой гавани, с песней и делом отца?

Мачты и снасти воют в порывах южного шторма, матросы злы и измотаны, к штурвалу прирос капитан. Туши висят за бортом, не разделаны, только вспороты – изменчиво дальнее море, поставлен труд под удар.

Скажите, что теперь делать дочери китобоя? – так жил ее прадед, исшедший из рода морских бродяг, из рода, где каждый третий погиб от кита или моря, из рода, где каждый первый зависел от корабля.

Висевшим на реях и вантах, тянувшим в любую погоду руками, сводимыми судорогой, тяжелые паруса, спускаемым за борт с барков гребцам и их гарпунëрам служил каждый раз будто исповедью взгляд в большие глаза,

служил каждый раз испытанием, роком, посланным свыше, спуск шлюпки на волны, на зубы и твердь кашалотова лба, им был перед выходом в плаванье молебен последним прощанием, в них вместе гнались за добычей свирепость, отвага, нужда.

Пора испытаний закончилась с приходом пара и стали, моря превратились в угодья, и быстро беспомощным стал соперник, ранее грозный. Без счета, обыденно, жадно, безудержно их убивали, и гибли большие сердца.

Но люди другие подняли, как в бедствии в море, тревогу, былых храбрецов-мореходов ступивших на путь мясника, тащили прочь с этой бойни, из моря крови на воздух, спасали от уничтожения в себе – бойца, в мире – кита.

Скажите же, что теперь делать дочери китобоя, добытчика – или убийцы, умелого моряка? Замена найдена ворвани, нет смысла больше в забое, давайте же вместе отмоемся, но песнь сохраним на века,

оставим отвагу и мужество, запомним ошибки и горести, погибшим – китам и нам – почестей, и уйдем – всё смоет вода. Старая дочь китобоя выходит на берег солёный морю отдать отобранное – и больше не брать никогда.

Стих XXXV. Совесть

В нашем светлом прекрасном безъядерном будущем останутся местности, рефлексивно-памятные. В них выкрученные до упора верньеры чувств позволят нам не забыть об аде,

о тенях на стенах, бараках, расстрельных урочищах, и чтобы нам обойтись без долгой постъядерной схимы, теперь всегда первое слово будет у совести, отныне все мысли должны проходить сквозь чистилище.

Стих XXXVI. Реэвакуация

Огненный смерч прошел, ядовитая, мертвая пыль сбита дождем и уже не висит взвесью внутри городов. Идущий готов просить это место снова ожить, добраться к первопричине всего, оплакать могилы домов. Бетонную твердь, превращенную временем в рыхлое крошево, сотни умелых рук уберут, демонтируют старый склеп. Вы знаете, здесь мы снова увидим так много хорошего, и, наши труды и цель оценив, покинет места эти Смерть.

Реэвакуация – мы возвращаемся в старый дом, забытые станции по рельсам, заросшим травой, найдем; цветным облигациям мы предпочли долгий вздох земли. Реэвакуация – что потеряли, вновь обрели.

Эй, все, кто хотел свое удержать в горсти, согреть на груди своей счастье для всех, кто с вами рядом стоит, давайте же заселим опять этот мир, поправим крыльцо, и вычистим пруд, и снимем слепящий окна горбыль. Нам нет причин по старым граблям идти – настало время их вынуть и сжечь, а если не сломаны, в дело пустить, вернётся Смерть на свой престол в нижний мир, она и сама устала смотреть, как мы себе сами мешаем жить...

вставить новые стёкла и через них увидеть новую, светлую быль, а потом пойти в лес, что у реки и сейчас стоит, он не злится и нам давно уже все простил.

Стих XXXVII. Прощение.

Пробудившись от долгого сна, первый раз лежим ниц перед теми, кого нам от рожденья завещано соблюдать, беречь и любить. Снявший тело Господне с креста – всем, кто позже распят, благодетель, под паденье подставил надежду, не презрел милосердьем омыть.

Прозревая, мы просим простить, у самих себя просим прощенья, за гранит нелюбви, злое тление, за пустоты вражды, боли нить. Нас за руки ведут из темниц, куда сами себя заточили, Кто же это? Как глухонемые, мы беспомощны, не уяснить.

Нас выводят наружу, и мы принимаем любое отмщение, стыд закрыл нам глаза, ждем решения, только чувствуем, что прощены, прощены без допросов и прений. Не заставшие тела в пещере указуют нам – срок наш отмерен, были сами мы выйти вольны.

Мы готовы вернуться назад, пусть и против своей же природы, только крутится пламенем что-то, рядом – два серебристых крыла. Говорит «сторожу теперь ад» глыбу сдвинувший от прохода, и, отбив сердца от породы, мы поймём – вновь открыт для нас сад.

Стих XXXVIII. Гимн

Себя остановить нам выпало на долю, на чистый лист несмело наносит грифель цвет. Пускай нам не избыть потерь, ошибок, боли – мы научились делать для всех и не во вред,

отныне все труды направлены любовью, все линии и строки, и знания всех лет, отсюда у черты, в пространстве проведенной, исчезнут все пороки и ясным будет след.

Да будет все теперь во славу человека, на благо всего мира, во имя всех живых, пусть бьёт сейчас капель, и до скончанья века несёт благую весть всем свет – свидетель нас других.

Сейчас наверх идём, ступеней не считая, но это лишь начало – отъедет скоро трап, и понесет вперед, в молочной дымке тая, туда, куда мечтали, летали где во снах,

пронзительная мысль блестящим метеором, не зло, не обречённо, не в страхе, не впотьмах. Ее полёт так чист, ее след так бесспорен – нет больше обольщенных, не властен больше страх.

На свете нет того, кто знал бы наперёд, куда несёт во мгле нас с голубой планетой, как долго нам смотреть на этот небосвод, внимая солнц лучам, искать созвездий сети,

но если суждено когда-то было людям узнать свою стезю и опыт лет постичь, то этот час настал, и впредь лишь так и будет, и разума и сердца все лучше слышен клич.

Стих XXXIX. Исход

Обернулись пески золотым, зеленеющим взморьем, в ближней роще слышен ручей, и пахнет дождем. Все, что было, и будет достигнуто, и есть сегодня, надлежит только нам и исполнено нашим трудом.

И свое, наконец, обретая, в нем чувствуя счастье, наконец в этот нужный и благостный вечер придя, ты увидишь, что ты прошел длинным путем не напрасно, понимая, прощая и принимая себя,

а ещё, отложив до поры груз решений и стяг, по-простому, не было будто всех бед и побед, пригласив разделить с собой рыбу, вино и хлеб всех, кто рядом, а может, и безо всего обойдясь,

ты поймёшь, что есть смысл и суть у всего бытия, что важнее отметины звёзд, чем земная медь, и что в наших дорогах, на концах их и у начал стои́т то, о чем каждый по-своему может спеть.

Эпилог

Стих XL. Согласие

Течёт река. Не распознать упрямых, диких сил. Оставь свой страх – здесь и сейчас для всех один есть Мир.

Всё будет в срок, всему один уклад, закон и час, и для того не только ты – всё в мире Здесь, Сейчас.

И когда сила изнутри становится рекой, доверь себя реке: Ты – Мир, и Всё сейчас с Тобой.