Осуждённый

I Суд

Суд удалился. За высокой дверью Решалось, сколько мне не видеть дня. Я не хотел поддаться недоверью: Они прочтут. Они поймут меня. Я ждал, что дверь откроют: «Разобрались». Открыли. Только лица не менялись.

На папке дела нить ещё белела. На стол легла широкая ладонь. Судья кивнул, и папка отлетела. «Не суетись. Сиди. Бумаг не тронь». Я понял: им не требовалось чтенья. Я был виновным раньше обвиненья.

«Я был в пути. Есть справка. Посмотрите. Неужто трудно сверить день и час?» «Порядок соблюдайте. Не кричите». Всё это повторялось много раз. И каждый раз, когда я поднимался, Конвойный ближе к лавке придвигался.

Секретари готовили бумаги. Судье под руку поднесли листок. Не нужно ни сомнений, ни отваги, Чтоб отмерять по строчкам жизни срок. Писали так, как будто не решали, А просто имена переписали.

«Виновен. Пять». И замолчали речи. Пять лет вошли в короткий приговор. Конвойный молча взял меня за плечи, И кончился ненужный больше спор. Пять вёсен мимо. Пять пустых свиданий. Пять лет без объяснений, оправданий.

Мать поднялась и сделала два шага. Конвойный молча заслонил проход. На стол легла последняя бумага. Я крикнул: «Мама, это всё пройдёт!» Она стояла, рук не поднимая, И шла за мной глазами. Не мигая.

II Этап

На пересылке шконки заскрипели. Сосед спросил: «Какая, парень, стать?» Я говорил. Мне верить не хотели. Он мне сказал: «Тебе бы лучше спать». Он не сказал, что бедам будет край. Он дал полпайки: «Ешь. Не умирай».

Нас погрузили в мёрзлые вагоны. Нам не хватало воздуха и сна. Казались рельсы долгими, как стоны, И ночь была глуха и голодна. Мы тесно жались, как родные братья, И не стыдились этого объятья.

Нас продувало. Мы не раздевались. Дышали на ладони до утра. Потом местами молча мы менялись. Чужую дрожь я слышал у ребра. Сосед шептал: «Не спи. Поговори. Скажи, что дома. Только до зари».

Под утро иней лёг на наши лица. Я звал соседа. Он уже молчал. Он ночью всё боялся простудиться И пальцами мне ворот поправлял. Вчера он говорил, что дочка пишет. Я звал его. Он больше не услышит.

На полустанке в снег, на край откоса, Свалили тех, кто не дожил до дня. «Два жмурика». Ни имени. Ни спроса. Слова прошли сквозь них и сквозь меня. Потом вагон закрыли. Потемнело. И место, где он был, заледенело.

Родным пришлют казённые ответы. Как будто он был сам всему виной. Как будто мы все были здесь согреты И не делились жизнью под полой. Напишут: «Умер ночью. Не лечился». А он до самой смерти жить учился.

III Приклад и ладонь

«Плотней!» Нас вертухай считал рядами, И чёрный пар вставал над головой. Собаки рвали валенки клыками, А поводки придерживал конвой. И я лицо ладонями закрыл. Я даже боли так не ждал. Я выл.

«Шаг влево, вправо...» Всё звучало тише. Я оступился, падая в снегу. Приклад взлетел над головой всё выше. Я выговорил: «Больше не могу». Мне били рот. И глаз чужой, спокойный, Следил, когда закончит бить конвойный.

Врач посадил нас посреди палаты. Принёс воды. Поставил свой стакан. В коробке не осталось чистой ваты, Лишь узкий бинт для воспалённых ран. Больному дал лекарство. Пульс считал. А мне тот бинт на полосы порвал.

Он назвал имя, глянув на бумагу. Не номер. Не статью. Не просто «зэк». И я, уже забывший про отвагу, Вдруг вспомнил, что я тоже человек. Я не заплакал, вынеся мученья. Но тут заплакал. Попросил прощенья.

IV Авача

И вот Авача. Руки леденеют. В бараке гулком пол был земляной. Я думал: утром нас хоть отогреют. Пока лежу под рваною полой. Ни печки. Ни полена. Ни постели. Мы на земле друг друга снова грели.

Я спрашивал: «Здесь вовсе нет охраны?» И кто-то усмехнулся за спиной: «Здесь караулят волки да бураны. Ты, фраер, потягайся-ка с зимой. Копыта бросишь. Некуда бежать. Здесь некого на вышку выставлять».

Я знал теперь: отсюда нет дороги, Которую осилить налегке. Мороз сводил едва живые ноги, И нож скрывался в каждом сквозняке. Я мог уйти. Мне вслед бы не кричали. В живых меня уже бы не считали.

V На общих

На общих нас встречала мгла сырая. Кайло дрожало в ледяной руке. Я бил, урока всё не выполняя, И слышал пульс в расколотом виске. За недобор я хлебом отвечал. Чем меньше ел, тем больше отставал.

Я ел баланду, обжигая губы. И крошки прятал в рваный свой карман. Потом во сне опять скрипели зубы, И снился хлеб, который мне не дан. И мама мне в золе пекла картошку. Я просыпался, сжав пустую ложку.

Мне зэк шептал: «Не трать дыханье даром. Портянки просуши. Не запускай. Не суйся сгоряча к блатным с базаром. И в долг у них, смотри, не занимай». Он научил наматывать портянки, А я ему заштопал шов ушанки.

Однажды я к чужому хлебу крался. Сосед уснул. Кусок лежал у ног. И долго над чужою пайкой мялся. Но голод мне сводил нутро в комок. Я взял. Вернул. И прошептал: «Прости». Я должен был до этих слов дойти.

Мальчишка возле тачки задыхался. «Филон!» Нарядчик стал его бранить. Он голову поднять ещё пытался. Мы подошли, чтоб парня подхватить. Мы шли, не торопясь, через снега. Мне жизнь чужая стала дорога.

VI Цена тепла

Меня позвали к куму после смены. И от тепла оттаивал рукав. «Ты грамотный. Тебе нужны ли стены? Ты помоги. Ведь ты почти что прав. В бараке слушай, кто о чём болтает. А там, глядишь, и срок быстрее тает».

Он улыбался: «Вот и вся забота». И пододвинул ближе мне калач. Я хлеб жевал. Нетрудная работа. Он был со мной участлив, словно врач. Согревшись, я боялся шевелиться. Как будто мог навек здесь поселиться.

Потом спросил: «А кто у вас болтает? Кто звал бежать? Кто власть вчера ругал? Пиши. Здесь каждый чем-то помогает. Пока тебя другой не записал». Я вспомнил суд: так кто-то, верно, смог Чужой виною оплатить свой срок.

«Я ничего не слышал». «Постарайтесь». Он перешёл на «вы», остыв лицом. «Не помню». «Значит, дальше загибайтесь». И хлеб прикрыл исписанным листом. Я не был смел. Я молча задрожал. И ничего о людях не сказал.

В холодном карцере не ждали света. Я мерил шагом ледяной бетон. Ни спичек, ни бушлата, ни привета. Там даже страх был холодом сожжён. И имя повторял твоё опять, Чтоб в тишине совсем не замолчать.

На нарах мне оставили полпайки. Не попросили рассказать про страх. И я лежал в залатанной фуфайке С чужим куском, зажатым в кулаках. Никто меня ни в чём не уверял. Я ел. И крошки с досок подбирал.

VII Письмо

Я написал и замер: неужели Ей нужно знать, как я кричу во сне? Как мы друг друга на полу согрели, Как спящий не ответил больше мне? Я вывел: «Жив. Работаю. Здоров». И больше не нашёл для мамы слов.

Нам почту выдавали после смены. Я ждал, пока фамилию прочтут. И каждый раз смотрел в сырые стены, Пока другие письма разберут. Я шёл на нары, не сказав ни слова. Назавтра ждал. И ждал без счёта снова.

Письмо пришло. Я оживал от слова: Ты написала: «Жду. У нас капель». И я читал. И возвращался снова К тому, что где-то начался апрель. Ты не клялась. Ты штопала рубашку. И я ладонью гладил ту бумажку.

На шмоне письма мяли сапогами. Я ждал, пока уйдут. Стоял в углу. Потом я собирал их со слезами, Склонившись над словами на полу. Я у груди отогревал листок И наизусть учил, как только мог.

Теперь я не считал сплошные годы. До вечера. До хлеба. До письма. Я не приблизил этим час свободы, Но жизнь была ещё не вся тюрьма. Соседу нужно подержать заплатку. Мне жить ещё. Дошить ему подкладку.

VIII Снегири

Два снегиря на ветке заалели. Я видел их как будто в первый раз. Живые пятнышки среди метели. Я долго не сводил с них жадных глаз. И я стоял, разглядывая птиц, Как будто не было вокруг границ.

Я задремал под жалобу метели. И мне приснилась тёплая рука. Твои ладони пальцы мне согрели. Ты рядом. Ты уже не далека. И губы сами выдохнули слово. И зазвучала песня. Снова. Снова.

Снегири, снегири, Цвета дальней кровавой зари, Моё сердце от боли кричит, И тревога в груди не молчит. Я ещё не пропал, я живой. Вы летите к любимой домой.

Снегири, снегири, Не стучите в окно до зари. Дайте ей хоть немного уснуть, Хоть на миг от разлуки вздохнуть. Пусть ей снится, что я у дверей, Что не надо считать больше дней.

Я хочу хоть немного уснуть, Хоть на миг от страданья уйти. Не навеки глаза мне сомкнуть, Не остаться лежать на пути. Не забыла? Тогда позови. Пусть мне хватит до встречи любви.

Я пробудился. Нары. Храп. Усталость. И ложка под ладонью у меня. Но песня в пересохшем рту осталась, Как уголёк вчерашнего огня. Я встал. Соседу руку протянул. Он сел на нары. Медленно вздохнул.

Не лагерь мне вложил в ладони силу. Он день за днём отучивал жалеть. И тем, кто здесь сошёл уже в могилу, Я не скажу: «Вы не смогли стерпеть». Не только воля вывела из мрака: Сосед. И врач. И хлеб в углу барака.

Нет, не холодным сном немой могилы. Мне предстоит ещё идти во мгле. Я берегу оставшиеся силы, Чтоб не остаться номером в земле. Я жить хочу. И вопреки судьбе Я постучу однажды вновь к тебе.

Примечание

В примечаниях поясняются лагерные термины, жаргонные слова и выражения

Баланда: жидкая, скудная похлёбка; в поэме лагерная еда.

Базар: в жаргонной речи разговор, спор, выяснение отношений.

Блатные: представители уголовной среды, претендующие на неформальную власть среди заключённых.

Вертухай: пренебрежительное лагерное название надзирателя или охранника.

Жмурик: грубое жаргонное название умершего.

Зэк: разговорное название заключённого.

Кайло: ручное орудие для разбивания твёрдого или мёрзлого грунта.

Карцер: помещение для изоляции в порядке наказания.

Копыта бросить: грубое просторечное выражение со значением «умереть»; сохранён мотив авторской угрозы.

Кум: в лагерном жаргоне оперативный сотрудник.

На общих: на общих работах; здесь на тяжёлом физическом труде.

Нарядчик: человек, распределяющий рабочие задания и людей по работам; его точный статус зависел от устройства лагеря.

Нары: дощатые настилы для сна, нередко в несколько ярусов.

Пайка: выдаваемая порция питания; в поэме именно хлеб.

Пересылка: место временного содержания перед дальнейшим этапированием.

Стать: разговорное сокращение слова «статья»; вопрос о том, по какой статье осуждён человек.

Урок: заданный объём работы, который требуется выполнить.

Филон: уклоняющийся от работы; в сцене с мальчишкой это обвинительный окрик, а не оценка рассказчика.

Фраер: многозначное слово уголовного жаргона; здесь презрительное обращение к неопытному, чужому этой среде человеку.

Шконка: спальное место заключённого, койка или место на нарах.

Шмон: обыск.

Этап: перемещение заключённых под конвоем к следующему месту содержания.