Ослиный язык

Сюита

цикл сюиты продолжается в ночь,

Тоскливость, серость, опухшее нёбо:

уходи, печаль, прочь!

Негромко мерцает окуляр микроскопа —

неслышно отражение бьётся в стекле,

Тая тенью в ночной темноте;

средь серых дубрав —

Возвышается велико-счастливый анклав:

Путь к счастью един —

веками живёт гражданин:

не надо мечтать —

не стоит смущать,

Лишь счастья билет —

к чему этикет?

"Он стоял у стеклянной двери", — где все главари, —

"с золотыми цифрами I-330".

размножаться, друг, соизволь:

Диван

мы, поколение, вскормленное депрессией-печалью;

давно ржавеющей спиралью:

балованное психологами и тоской —

Поблажками, рутиной, серой — офисной работой;

—

минуты гордости, отрады.

вновь принимаем подачу великой награды:

Премия — аут;

Очко забирает диван: хотя нет,

куплю, пожалуй, паркет —

Пол Пот

Очки — преступление, иностранный язык — шпионаж.

Красные кхмеры пишут кровью пейзаж;

История диктует смертельный отчёт,

Пепел репрессий в джунглях всех ждёт.

Ни цвета, ни слова, ни стона, ни хлеба —

Лишь в рисовом поле звуки расстрела;

Тише! Довольно! Память болит!

Камень молчания в рисе лежит:

Покоится пепел в смертных полях —

Вечная боль на истлевших губах.

Ни книг, ни письма, ни жалоб, ни лиц —

Ни даже могил среди братских гробниц.

Ксенофобия, огонь коммунизма —

Глупость Пол Пота, порок кретинизма.

Произвол кровопийцы, бесчинства врагов —

Собственной нации гробовщиков.

Чета

Средь двух гигантов он поник — зажат:

С орлами рядом таракан не фыркнет;

На двух великанов Чаушеску глазел —

При двух великанах усидеть не сумел.

Гордыня и жадность в могилу свела:

Прелесть кредитов Чаушеску вела.

Сторож депо

Я — сторож, я — гражданин,

Депо для меня не станет вагоном.

Переполнен подавно графин:

И снова метель воет холодом..

И пусть полон графин — но в нём не вода,

В нём слякоть, застывшая во льдах навсегда.

Я — гражданин снежной черты,

Вагон не спасёт —

Депо нас всех ждёт.

Конвент против

А я считаю громко, заявляю вслух!

Непременно выдать звание — лопух!

У французов средства на программы есть,

Саркози умело смог их пожитки сгресть;

Закат окинулся туманом, вдох —

Саркози набрал мало голосов!

А может это всё придумала Европа,

В Саркози не видя русофоба?

В Брюсселе шепчут в глас: "здраво мыслит человек.."

Европе не по нраву данный феномен.

Дружно взяв за бюллетень,

Французы выбрали мишень.

А кто лопух — решать не мне;

Вновь громко заявляю;

Паркет, рассвет, батат, Сократ:

"Я знаю, что ничего не знаю..."

Первый парламент

Как дожили, Господь, до века такого,

Что Кир Стармер гордо кричал:

«В нашем Парламенте — скверным идеям причал;

Это похвально — прецеденты забыть!»

Ну что, Симон де Монфор?

Где ты, Оливер Кромвель?

Рыцарь Дамаска

В Царстве Небесном под сводом блеска и чести, Покой принимают стальные мужи; Рыцари небесья не помнили месть. На злато святое доблесть не счесть.

Не им одним по чести путь лежал: Великий лев — Салах ад-Дин, султан. О многих воинах слыхала Европа, Но далеко не многих вспоминала она: Особо тех, кто по другую сторону креста;

Когда-то пролетали цитаты по ветру: "Истинный он рыцарь, я видел — я не лгу." Когда-то помнила, блюстила рыцаря Европа, Не мстил он христианам — отпустил на тропы. Мы — люди, он это понимал, И так просто жизнь не отнимал.

Курдская простота, мусульмана честь: Как настоящий рыцарь не знал про термин "месть".

Плещеевский запах

Нет грусти печальнее на свете — Чем покидать Переславль на рассвете; Плещеевский запах отдастся в пути: Отделяют от провинции только двери.

Леса и заборы, колёса и пыль: Залесья равнины, аист тоски; Солнце встаёт через лесную страну — Траектория пути плывёт в пустоту.

Ясное небо сменяет сентябрь, Окутала скуки тёмная зябь. Недолго горевала чужая станина, Тяжелы шестерёнки и объятья чужбины, Сторонний станок начинает греметь; Страх чист — без дома Родимого окоченеть.

Жан ван Роджер

Фок, развиваясь при штиле, тонет в порывах ветров;

Грот, стеная не слышно, рыдает среди островов.

Жан ван Роджер — пират, он штурман и капитан;

Аристократ по роду, бандит по призванью:

Не умел руками работать болван;

Лишь только саблей, шрапнелью и бранью.

Простых работяг хватало смелости грабить —

Это явление никогда не исправить!

Под сводами знамени тёмной кости,

Плывёт Жан ван Роджер по трупам вдали;

Тяжёлые рифмы, элитарный побел —

Капитан ван Роджер навсегда преуспел:

Нечего брать с морских волков —

Но не из-за денег, он просто суров.

Корсары-пираты хотят беспредел —

Капитан Жан ван Роджер устроил расстрел.

Обрушив стальные ядра на тендер,

Несчастная мачта в чугунной искре;

Злостный пират убил оппонента —

Время бандитам быть в кабаке.

Да только законы лихим не страшны —

Опрометчиво мыслят тугие хрыщи,

Справедливость везде — справедливость одна:

Вздёрнули быстро дурного глупца.

Свобода бандита, наглость пирата;

Нарциссизм онаниста, шероховатость каната.

Гильотина

Великая французская реформа, обагрённая кровью короны — Великие французские преобразованья — Кровь буржуа, якобинцев терроры.

Революция аль реформа: ну как посмотреть.. Вроде реформа, но кровью прочесть.. Тот тяжкий пейзаж детей баррикад, Да парадокс в том — смерть за идею; Пьесы и баллады алых цикад. Конвент, пора ассамблею!

Багровое русло за разделение власти; Равность закона — сословья долой, Постулаты баррикад и прочие страсти; И лишь догорающий дом жилой..

Хрустальная ночь

В ночь хрустальных ножей, из года в год: Всадник трёхглавый несётся вперёд. Жуткие крики, из ртути топор; Обрушились цепи словно укор.

Ужасные ритмы, убийства размах — Невинные люди бегут впопыхах; Всадник смакует страх своих жертв, Словно сладко-кровавый десерт.

Память расстрелов, разложенье режима: Никогда не забудем зверства фашизма, Невинные обретают покой лишь в сердцах — История знает и помнит в слезах.

Тяжёлые вздохи, топот колёс; Звуки патронов — воспоминания боли, Проклятие зла вновь взорвалось: Невинного плач, а топор недоволен.

Не дома

Чужбина встречает закатом, Оттесняя в страстных объятьях хлада и смрада; Тепло отчего дома вдали отдаётся раскатом, Продолжится цикл чужбины-парада.

Неслышно колёса закончили путь — Про отчий дом, друг, никогда не забудь! Холодом света обливает закат — Закат ли али рассвет ли? Сменил неслышно данные циферблат.

На часах уже ночь, но на деле всё вечер; Переставляет ферзя в бой гроссмейстер — Я понимаю, я всё осязаю: Партию вновь не проиграю.

Везувий

Природа сурова — никак не отнять, Природа способна жизни забрать. Везувий жестоко пылал когда-то в веках; В то время как Бог с небес наблюдал.

Семьи людей гибли в угаре, Тонули в золе злого вулкана. Голос из пепла взывает в пожаре, Напоминая о муках обмана.

О лаве, сжиравшей божьих детей, О дыме, душившем отцов-матерей. О равнодушии Бога к любимым отрокам; О силе природы — жгучих потоках.

Зло со вкусом спирта

Мысли о тёплой кровати греют меня, Но запах спирта и гари портят коллаж; Совесть свою в очередной раз дразня, В жалкой надежде видеть свой эпатаж.

Люди в праздной грязи — Люди погрязли в бессмысленном блуде. Что война, что смерть-геноцид: Печалью известной такое грозит!

Окаянный

Святополк Окаянный, братьев убийца — Покровитель престола, где совесть — в крови! Лицо, стянутое ядовитым обманом: Но так ли ужасен был Окаянный?

Убийство братьев своих заводных — Открыло им путь к чину святых. Вдруг это явленье братской любви? Кровью их, Святополк, божестви!

Вдруг Окаянный, убив, от трона их спас? Чтоб не коснулась порча-зараза! Вдруг Святополк от кинжала врага оберёг? Бесстрастно на душу взял он грешок?

Но кровь братьев подобным не смыть — Зависть с любовью не встанет; Кинжалом своим братьев убить — На божьем суде Окаянный предстанет!

О Клинтоне

Любвеобильный, страстный — либидо; Билли игривый с ассистенткой гулял: Клинтон с любовью жене изменял.

Президента тянуло на филейную вырезь, Гурман предпочёл ассистентку отведать.

Десерт из орла и поправок: Воин свободы, Президент США — Гордость нации-мира — Клинтон-либидо.

Ипотека

Все граждане стоят под годами банков!

В надежде урвать ипотеку!

Тот, кто шестнадцать процентов урвёт —

Проживёт в мире хоть с веку!

Как громогласно завещали эллины:

"Ипотека — забудь о хорошей машине!"

Ил

Ил мрачного будня,

Тонущая левеллера честь;

Галька белого угля:

Рутина, как Эверест.

Ручей тёмного льда,

Застывшего в воде навсегда:

И вновь очередная волна;

И вновь очередная ночь без сна...

Алый гигант

Есть ли смысл оставлять свой след?

Обратив песком и страстью-болью в алого гиганта..

Порой мне дядя говорил: "не стоит это тех побед!"

Через зимы и лета: исчезнет квантик навсегда!

ГМО

Объявляю в холодильник:

ГМО — опасный хищник.

Кого увидит — всех сожрёт;

Эта птица всех клюёт!

Так что, Ваня, ешь картошку:

В ней крахмала чуть немножко.

И только кресла, разбитые...

И только кресла, разбитые лучи и полные опилками звезды; Очередная порция розы-грязи, переплетавшей тот парфюм, И ничего нет от той грязной чистоты! Вкраиваются символы гада в статью! И только разбитые лучи — опилки полыхают запахом кресла:

Грязи частицы покрыли весь воздух. Грязь чистоты навечно исчезла.. Застыв в шёпоте звёзд, Опилок и символах гада;

И лишь тело давится хладом..

Пальмовое масло

Пальмовое масло — экстракт прекрасного вздоха деревьев; Страх человеческих поколений — Взрощенный в тени гордости ГОСТ'а, Истерика советского ОСТ'а!

*ОСТ, ОХСТ, Общество художников-станковистов.

Льдяна пасть

Полная чаша родниковой осни,

Едко-горячая зябь сентябра;

Листья, тонущие в чаще осны —

Зябь, жгучая людские лица.

Машинная дымь, воздушны азот:

Слышатся запах снежных болот;

Напавшая внезапно-резко строки —

Навеки с оной в монологе.

Раздался гулки хрип: тихие дыханья —

Хладны рык из чаши-чащи сентябра —

Это пасть летит льдяна.

Врачиный язык

Больт в горлах, кутающа квартир; Вольт вольтизмер заявляет важен. Ступает лето, как дезертир: Улицы; явились; обезображен.

Лишь Монолог Вируса-микроба.

Хандра-мигрень напала резк; Это опасность природных естеств.

Нисон

Я зажимаю кнопку "пуск",

Завожу я телевизор:

Актёр шикарен — не боюсь:

Он движений композитор!

Уильям Нисон в кадре!

Вселенная тысячи звёзд:

Лазер-сабли на экране!

И на сцене, в аванпосте:

От Квай-Гона только кости!

Промотаю-ка фильмец:

Нисона вновь не хватает!

Вспомнил я Иерусалим:

Лиам Нисон там ведь был,

И лорда Готфрида играл:

В начале фильма умирал.

Что же такое, Господа?

Полотно мне не смотреть?

Очередной возникший глас:

Живо же в Нью-Йорк тотчас!

Священник Вэллон — снова Нисон:

Снова помер — а я свыкся!

Господа и режиссёры,

Позовите в фильм меня:

Сделать я готов карьеры!

Смогу умело уж и я —

Помирать в начале фильма:

Пустяковая фигня!

Белый воротничок

Нынче ознакомившись с трудом Научника-ученья Дэвида Гербера, Вызнал об имидже я трудовом: Лавина слякоти летит с карьера.

Ощутив сие трактат, выделил я галкой: Галочники — бесмысленны друзья; И не будет к ним вопросов, только палкой! Бумажки слякоти, галочки и гноя.

Продолжая сыр вкушать, Гербера ученье, Изучаю галочки трактат я: И совсем не замечая — вспоминая, Ощутив слегка ль смятенье; Вычленяю бодро костылей. Гордо вжав в страницу палец, С думным видом выбираю более главней, Вопрос: костыльщик аль питомец.