Осенний напев

Первый лист дикого винограда

Первый лист дикого винограда,

на дорожку падающий беззвучно,

словно бледный отсвет зари вечерней…

Возле дома флоксы благоухают,

осыпаясь с каждым порывам ветра,

и листва сухая слетает с яблонь.

Дни багряных листьев настанут позже,

и нальётся терпкостью гроздь лианы,

и холодный ветер владыкой будет

с монотонным ливнем в саду увядшем:

ни цветов, ни солнца – промозглый сумрак.

Первый лист дикого винограда

меж страниц поблекших любимой книги

положу на память – пора в дорогу.

В этот вечер августовский печально

я иду по ржавой узкоколейке посреди полей:

золотарник, вейник и полынно-пижмовый

горький воздух.

На ходу оглядываюсь и вижу:

полоса заката на горизонте

из-под сизых туч розовеет нежно

над полоской леса, но сердце сжалось.

Первый лист дикого винограда…

Подступает сентябрь

Подступает сентябрь, в темноте уже веет холодом близкой осени, и травы столь ароматны, что источают дух пряный с нотами горечи. Подступает сентябрь, и листья, желтея, шепчутся о своей мимолётной, но яркой судьбе. Вкус пуэра с оттенками влажной земли и осенних листьев лишь подчёркивает настроение – подступает сентябрь, и даже день по-осеннему кроток в своём сиянии. Ночи, полные звёзд, вечера росистые и прозрачные утра – всё говорит об одном: увядание близко. Взгляни: подступает сентябрь.

Вкус табака

Лёгкая пряность в горечи табака. Струящийся дым. Это не просто привычка, скорее – ритуал, а может быть даже медитация. Только я и моя сигарета, и поток образов, глубинных, что всплывают из памяти. Вот – скамейка в саду на даче и рассветный туман, и первая сигарета, когда я была ещё подростком. Вот – предрассветные сумерки на балконе в городе и щемящее чувство, странный, невыразимый зов познать то, что за гранью разума, и вновь в пальцах моих сигарета. Вот – запах костра, где сгорают осенние листья. Этот запах словно захватывает весь воздух, сея в нём тревожное предчувствие увядания и пути за грань. Это не просто привычка. Возможно, это связь с миром духов, где, как дым, бестелесные вьются создания, ведающие то, что закрыто для смертных. Всё же я знаю: там, за гранью, есть свет. Загорается зажигалка.

Одинокая сосна

Одинокая сосна на берегу карьера… Сколько раз за множество лет я стояла рядом с тобой, любуясь водной гладью, в которой отражалось небо. Сколько раз над тобой облака проплывали, отсчитывая своей эфемерностью твои годы, а ты, крепкая и стройная, всё росла, стремясь ввысь. Одинокая сосна, на самом деле ты никогда не была одинока – весь простор принадлежал тебе, и ветер в кроне твоей творил мелодии вечности. Но теперь всё, что осталось – лишь пустота на том месте, где ты росла, лишь фотографии, где ты во всей красоте и мощи. Я так и не узнала, сколько лет было прожито тобой, однако впредь ты будешь жить бессрочно в моём сердце.

Вечность

Если меня спросить, как я представляю себе вечность, то это красная герань на подоконнике старого деревянного дома за белой тюлевой занавеской. Моя уютная вечность в тихой душе цветёт красным, она неприхотлива и стойка, скромна и красива. В моей вечности есть тепло летнего дня из детства, есть тропинка, по которой я могу прогуляться и послушать кузнечиков, ведь кузнечики – звучание моей вечности. Если меня спросить, какова на вкус вечность, то она похожа на ключевую воду из дачной скважины, сладкую и холодную, а ещё есть у вечности едва уловимый привкус табачной горечи, что рождает задумчивость… Вечность, близость моя к тебе измеряется вдохом и выдохом, вдохновением, опустошением, чтобы наполниться вновь и позволить красной герани цвести, а кузнечикам – стрекотать.

Поздний цветок шиповника

Поздний цветок шиповника возле дома – маленькое чудо в огромном городе. Прохожу мимо него и не могу сдержать улыбку. Всё ещё тёплый сентябрь… И цветок, такой нежный, сам как будто улыбка. Скромная улыбка природы, отголосок лета. Поздний цветок шиповника… Я когда-то столь сильно боялся и дрожал, и души моей лепестки, чуткие ко всему, едва не увяли. Да, душа моя, ты порой как поздний цветок шиповника, однако не бойся – твои лепестки не отдам холодам, не предам в руки осени. Нежная, но не слабая, душа моя, не страшись ничего ни в огромном городе, ни в мирах неведомых. Ты не потеряешься, раз единожды нашла дорогу… Как хорош поздний цветок шиповника.

Гость

Кто ты, гость, пришедший в мой сон? Вереница твоих воплощений тянулась за тобой как полупрозрачные, мерцающие тени. Ты приблизился ко мне, и призраки твоих жизней стали виться вокруг, словно желая влиться в меня. Стать мной – твоё желание. Кто ты, дух бестелесный, жаждущий мне навязать свою волю, украсть дыхание? Незнакомец или… Ты протянул руку, силясь сделать моё тело своим, и всё же ты проиграл. Ветер в поле пшеницы, ещё зеленой, волновал колосья, а я стоял посреди, не давая тебе прикоснуться к себе – и к этому миру. Отброшенный прочь, ты остался с пустыми руками, в окружении прожитых жизней, без права себя воплотить в мире, где зеленеет пшеница, а небо всё видит и знает.

Будущее

Страшно ли знать своё будущее, умея читать вероятности? Нет, не страшно. Это как смотреть в вышину сквозь облака, выбирая просветы голубого неба, улетая к ним всей душой, становясь безоблачным простором, где ясен путь – прямой, широкий. Я увидела родительство, старость, и это определил мой выбор, сделанный из самой сути, по зову сердца, ведь я, как птица, с детства стремилась в чистое небо.

Дорога

Нашу дорогу в поле перекопали, и теперь она, песчаная, зарастает травой, будто дичая. Мы глядим на то, что случилось, с сожалением. Не ступать теперь по её песчаной гладкости, принося домой крошечные песчинки, не смотреть на цветы, растущие вдоль обочины: цикорий, клевер, донник… Но есть дороги, котором нужно переродиться, чтобы вновь дарить жизнь траве. Однажды, я верю, дороги войны станут, как прежде, дорогами мира.

Тревога

Леденящей волной, неуёмной дрожью – так приходит тревога. Её встречаю, опираясь на врачебные назначения, но ищу опору и в своём сознании. Вот она, точка покоя, что всегда присутствует среди бури. Пусть тревога как будто северное море, что пытается смыть моё хрупкое тело, утянуть в пучину мятущуюся душу. Я закуриваю, глядя в глаза тревоги, и выдерживаю взгляд тяжёлый.

Дзэн

Тогда мне было семь лет… Мальва цвела рядом с дачным домом, а день близился к вечеру. Солнечные лучи, мягкие и золотистые, наполняли лепестки, и цветки мальвы будто сами собой изнутри светились. Родители сидели на скамейке, а я гуляла по садовой дорожке. Там, между плитами, жили муравьи, и папа сказал, чтобы я смотрела под ноги, ведь мы с ним – старые буддисты, и нельзя топтать муравьёв. Теперь мне тридцать шесть. В моём сердце наполненные солнечным светом цветы и сострадание.

Цветы

Претворяя в творчество саму жизнь, научиться свои испытания превращать в цветы. Вот – цветок страха, он подобен красному маку, и он вовсе не страшный. Вот – цветок тревоги, он словно незабудка, в нём столько очарования. Вот – цветок боли, сродни белой лилии, он льёт аромат столь щедро. Вот – цветы сомнений, они же – сирень в каплях дождя. Мой сад, где расцветают все испытания – это душа. В ней, если приглядеться, нет изъяна.

Бейся

Неподвижность осенних сумерек. Пламенеют бархатцы. Сердце моё, не сдавайся, даже если кажется, что само пространство выстраивает стены вокруг тебя. Бейся, отважное, разбивая иллюзии ограничений на право быть пламенным. Нет того, кто мог бы назваться твоим повелителем и приказать померкнуть или унять свой голос. Слушай меня, сердце, ведь я не предам.

Пёрышко

Проходя по подземному переходу, я увидела белое пёрышко голубя. И каким ветром тебя сюда занесло? Иногда я думаю: а каким ветром меня занесло в этот мир, где порой так тесно, темно и холодно, как в подземном переходе среди каменных стен? Наверное, то был ветер с далёких звёзд, где можно летать.

Капучино

Есть особое очарование в простой прогулке по городу с бумажным стаканчиком капучино в руке. Незатейливый вкус, нежный аромат. Небесный простор над шоссе хранит молчание, давая течь реке облаков над потоком машин. Дорожная пыль оседает на цветах вдоль обочины, что растут здесь, будто бросая вызов асфальту, бетону и камню. Взгляд останавливается на белом вьюнке. Знаю, что он называется вьюнком полевым, и от названия, и от облика скромного вдруг веет такой необъятной свободой, что впору в ней раствориться. Делая глоток из бумажного стаканчика, ощущаю внезапно вкус самого бытия.

Жить

Вот он, бесстрашный и нежный – росток ясеня в щели асфальта. Сама жизнь прокладывает им путь к свету непреклонно, неутомимо. Непобедимая сила, таящаяся в ростке дерева, не знает компромиссов в своей целеустремлённости. Безмолвное намерение воина, следующего путём превращений. Его не волнует, что станется с ним. Выбор сделан. Пожалуй, я тоже сделаю выбор, но подкреплю его словом: «Жить».

Замкнутый круг

Замкнутый круг похож на крутящиеся двери в торговом центре, только эти двери находятся посреди сознания. За прозрачными створками мелькает мир, где зеленеют деревья и травы, растут цветы, поют птицы, веет свежий ветер и живёт вдохновение. Створки вращаются столь быстро, что не успеваешь выскользнуть, лишь глотнуть чистого воздуха, но и он как будто продлевает страдание. А ещё за границами замкнутого круга светит яркое, тёплое солнце, чьи лучи проникают сквозь створки, касаются тела. Выбраться к солнцу, увидеть небо! И пусть вдребезги разлетятся от моей остановки стеклянные двери – не боюсь осколков.

Тайна

Гуляя в осенних сумерках по лесу, я видела, как из-под ворохов опавшей листвы вылетали белые мотыльки. Наверное, днём они спали, дожидаясь своего часа. Маленькие души, странники в темноте, что вы ищите, летая в холоде? Надеетесь ли вы на что-то? Или ваш полёт не имеет цели? Глядя на них, я вспоминала, как душа моя в кошмарных снах странствовала по миру мёртвых. Там тоже было темно и холодно, как будто царили осенние сумерки, но я чувствовала себя чужой в том мире, а мотыльки словно созданы самой осенью. Быть может, они – посланники сумерек, и в полёте их тоже послание, что без слов говорит: «Жизнь и смерть – это тайна».

Мой страх

Здравствуй, мой страх. Много чести, и всё же я обращаюсь к тебе, чтобы попрощаться. Пламя моей души больше не будет для тебя очагом гостеприимства, возле которого ты мог бы погреть руки, забирая моё тепло. Солнце моего разума больше не будет твоей игрушкой, как цветок золотого шара, с которым ты мог бы забавляться, отрывая нежные лепестки. Долго мою жизнь отравляло твоё присутствие, но теперь двери моего сердца закрываются перед тобой, и пути обратно нет. Пламя свободно от чужих ладоней, солнце сияет, озаряя мой путь, а сердце бьётся бесстрашно. В моём саду так пышно цветёт золотой шар!

Осенний напев

Моя осень – это напев всепроникающего света. В нём сияют поля золотарника, расстилаясь медовым пространством. В нём так скромно, но обаятельно цветут сентябринки с лиловым оттенком грусти возле дачного дома. Паутинка на яблоне, прохладный ветер в саду – как прозрачен осенний свет, как мелодичен, и в нём – ностальгия. Я словно пытаюсь вспомнить прошлую жизнь, где сияние было повсюду, и обрывки воспоминаний нахожу в цветах, ощущаю в ветре. Моя осень – это звучание запредельного, но такого родного, как для Земли – Солнце.

Пыль

Грусть похожа на пыль, покрывшую книгу жизни. Серый слой делает тусклой белую обложку, и я смахиваю её, а затем раскрываю книгу, где цветные картинки – сны и реальность. Пыли в книгу никак не пробраться, ведь страницы надёжно спрятаны под обложкой, и на них моя жизнь в изначальном блеске. Я смотрю на него, прозревая душу. Солнце сентября за окном сияет, наполняя листву золотистым цветом. Остывает пуэр, что в японской чаше, а на ней полевой цветок нарисован. Длится скромная жизнь в тишине без пыли – я сегодня открыла страницу «Осень».

Поле

Иногда я чувствую себя комнатным цветком, например, фиалкой. Для неё губительны суровые условия, она не выживет без милости человека. Так и я не выживу без лекарств и милости моего здоровья. В такие моменты остро ощущаю, будто мир жесток и груб, а мне в нём нет места. Однако я усмехаюсь, ибо чаще чувствую себя пшеничным полем под бескрайними небесами, открытым дождям и ветру. В нём колосья в грозу сгибаются, но после выпрямляются снова. Так и я трудности встречаю. Если ветер – пусть будет ветер! Если дождь – пусть будет дождь! Вдохновенно в грозу волнующееся поле.

Листья

Прислушиваюсь к шелесту листьев, ловя послания. Вот они говорят: «Осень – пора увядания, но нам не страшно. Мудра природа, всему своё время, и мы покорны судьбе, невзирая на трепет». Правы листья в своём бесстрашии, а ведь я раньше думала, что им боязно. Листья же оказались как воины, что глядят в лицо неминуемой гибели. Жёлтые, но ещё не опавшие, на ветру дрожащие и мужественные, листья, вы – образец естественности перемен судьбы и для человека.

Странники хайку

Одинокие странники,

слагающие хайку –

светлячки,

посланные Вселенной.

Друг, помедли,

этот свет и твой тоже.

Каждым пишет Вселенная

мерцающие хайку,

над которыми смерть

не властна.

Храм

Старый храм, где меня крестили… Мы приходим сюда почти каждое лето. В нём тихонько скрипят деревянные половицы и витает густой аромат ладана. Мы в молчании ставим свечи на канун, а затем уходим, чтобы прогуляться по цветущему саду. Кроме сада близ храма – сосны и давние надгробия, а неподалёку – детская площадка. Жизнь и смерть близки здесь, как душа и тело.

Безвременник

Безвременник… Ты цветёшь в пору листопада. Я когда-то предчувствовал свою безвременную кончину в дни осени, а теперь любуюсь тобой, ничем не угнетëнный, незамутнëнным сердцем постигая красоту цветения. Знаешь, твои лепестки лиловые словно сумерки, а они – граница… Да, я помню пребывание между жизнью и смертью. Там было холодно, но сейчас всего лишь согреваю пальцы. В пору листопада, презревший тяготы, я стою, утвердившись всецело в вечности.

Сверчок

Воздух после дождя… Я стояла у открытого окна дачного дома, слушая песню одинокого сверчка в саду, ожидающем наступления осени. Последние дни лета… Осень является вместе с дождями, беспощадными к цветам и травам, вместе с заморозками и мыслями о смерти, что особенно ярки при взгляде на листья, дрожащие под порывами ветра… Но сейчас я слушаю светлый голос. Он во мне отзывается тёплым светом. Ты, певец в ночи, и я, тебе внимающая – мы ведь оба принадлежим вечности. Только ты не знаешь об этом, а мне известно. На исходе августа, стоя ночью у окна, я чувствую безграничность мира и связи всех созданий. Пой, сверчок!

Мгновение

Чем сильнее страх смерти, тем ценнее жизнь. Так боюсь ли я за себя или за тебя без меня? Все уходят за грань, в этом скорбь и тлен, но неужто страх должен заслонять те мгновения, дни, вечера и ночи, что вместе проводим? Сомневаюсь, что это правильно. К тому же мне известно наверняка – наши пути неразрывно связаны, и за гранью мы просто дождёмся друг друга, чтобы путь свой продолжить к звёздам. Пусть оно длится – время жизни. Пусть мгновение каждое полновесно и полновластно раскрывается цветами Вечности. Мы не любим срывать цветы, ведь тогда они гибнут. Мы любим смотреть на их красоту, вдыхать ароматы… Что же есть у меня, кроме мгновения? У меня есть всё. У тебя есть я.

Доверие

Я доверяю тебе свою жизнь. В моменты, когда страх застилает мой взор, ты видишь свет и позволяешь мне прикоснуться к свету внутри себя. Я доверяю тебе свой путь. Когда туман неизвестности простирается широко, ты протягиваешь ладонь и ведёшь меня сквозь него уверенно и смело. Я доверяю тебе свою душу. Если волнение захватывает и душит, то ты даришь мне глоток воздуха, что освобождает. Я доверяю тебе своё сердце, как неувядающий цветок, и мне не нужно для этого вырывать его из своей груди. Держи мой незримый цветок, который не нуждается в почве, но в тебе, как в своей опоре. Цветка хватит для нас обоих, мой друг.

Время

Время, как бы ты ни старался кровью вписать своё место в историю этой реальности, но твои дела и даже победы не оставят следа, а сгниют, словно листья опавшие под осенним дождём. Капли на голых ветвях под сумрачным небом… Слëзы тех, кому ты успел причинить страдания, высохнут, ты же познаешь всю горечь поражения, всю глубину упадка. Время, как бы ты ни старался в пучину войн погрузить Землю, тебе не удастся порабощение, ведь на самом деле ты слаб, и боевой дух на стороне твоего противника – на стороне самой Жизни, рвущейся к свободе. Твоя участь – гниение листьев. Участь Жизни – весна.

Бабочка

Тонкие ниточки страха тянутся к моему сознанию, и оно словно бабочка в липкой паутине – ожидание смерти… И всё же спасение есть. Бабочке нужно лишь понять, что путы иллюзорны, и освободиться, и с попутным ветром улететь к ароматным цветам жизни. Они рядом, они всегда рядом.

Спутники

Вот они, мои спутники, которым нельзя отказать без последствий: два антиконвульсанта, два седативных и противотревожных средства, антидепрессант и нейролептик. Чувствовать чужое рождение и смерть? Нет, увольте. Никогда не просил о том, чтобы жить за гранью. Мне довольно той боли щемящей, что возникает при взгляде на обнажённые ветви под дождём ноябрьским. Эта боль как навязчивый холод, и я пью чай, чтобы тело согреть и душу. Боль телесную сносить проще, чем бороться с тисками душевной боли. Как пронзительна осень, вы ведь согласны, мои спутники, несомые кровью?

Паническая атака

«Остановись!» Бесполезно кричать миру. И хоть я понимаю, что это нападение – лишь иллюзия, всё равно чувствую себя беззащитным и маленьким, загнанным в угол. Будто вот-вот из-под ног моих выбьют почву – островок трезвомыслия, что хоть как-то держит в реальности, где нет страха. «Остановись!» Да, кричать бесполезно… Убеждаюсь снова и снова. Мир душит образами и тьмою, подсознание затмевает мою разумность. Холодно, до чего же холодно! Ледяные ладони в кулаки сжимаются. «Бей или беги». Победить возможно ли в том сражении, что разворачивается в иллюзии? Ты, кто себя называет воином, бейся, ведь для тебя бегство от мира как поражение. Крик бесполезен, а мир безмолвствует.

Луна и хризантемы

Первые дни ноября. В свете фонаря даже от лёгкого ветра опадает листва с берёзы, а над дворами сияет луна холодным светом. Мы подходим к лесу, и вот он – аромат земли вперемешку с лиственным, так похожий на любимый нами шу пуэр. В конце лесной дороги – церковь. Мы заходим за её ограду и в саду опускаемся на скамейку, пряча руки в карманы. И в этих сумерках различаю на клумбе ещё цветущие хризантемы жёлтые и лиловые… Нам пора. Поднимаемся. Я же трогаю на прощание лепестки жёлтой хризантемы.

Чужие стихи

Читаю чужие стихи. На одни нет отклика. Так на опавшие листья падает ноябрьский дождь. На другие же отзывается сердце. Так подхватывают ветер пшеничные колосья и васильки, что растут среди них. Чужие стихи голосами других душ стремятся в небо, которое надо всеми. Им хочется быть услышанными, быть понятыми в мире, где так много звучит голосов. Чужие стихи желают на мгновения сделать чужую душу родственной, и порой у них получается. Тогда семена слов прорастают цветами, скажем, ромашками, с яркой сердцевиной, подобной солнцу. Читаю чужие стихи и задаюсь вопросом: а мои прорастут ли цветком ромашки?

Ноябрь

Ноябрь. Обнажённые ветви отданы на волю дождя и ветра. Беззащитные перед неизбежностью. Ты знаешь, каково мне бывает в минуты слабости – душевного упадка. Я уподобляюсь своей беззащитностью нагому дереву в непогоду. По ветвям стекает холодный дождь, но не сравню его со слезами – давно не плачу. Ветер же – моя тревога, что сминает душу в комок дрожащий. Ты знаешь, я не могу сдаться. Ноябрь… Обнажённые ветви…

Ноябрьский клевер

Отцветал и вновь возрождался. Так – все летние месяцы, но, к моему удивлению, ты дожил до осени, однако алые краски твои выцвели от холода, тебе чуждого, ноябрьский клевер. В первые дни ноября ещё нет снега, поэтому я могу любоваться тобой, бледный клевер, и даже сохранить тебя в этих строках. Но вот рядом – ромашки. Как будто летом! Белые лепестки бодры, сердцевина ярка. Словно души ромашек – хранители солнца неосязаемого, но зримого. Прячу руки в карманы, а цветы – в глубины сердца.

Место в мире

Солнечный мир отражается в капле росы, но вот капля упала на землю, а что же мир? Он остался, такой же солнечный, утренний, ясный. Разве можно назвать его бренным, когда он здесь, вопреки исчезнувшему отражению? Я блуждал в коридоре кривых зеркал, а теперь зеркала разбиты, и я свободен созерцать росу на траве, пребывая в мире с самим собой, упиваясь жизнью, словно воздухом чистым, дарующим вдохновение. Мир настолько богат, что даже росинкам достаётся его сияние ненадолго. Мир настолько велик, что и я, наконец-то, обрёл в нём место.

Однажды

Однажды всё прекратится,

и люди сложат оружие,

а на усталую землю

ляжет снег,

белый, как тишина.

Что же останется?

Может быть, сожаление?

Я не знаю.

Знаю лишь, что жизнь

и смерть

в день, когда

всё прекратится,

отвернутся друг от друга.

Тревожное расстройство

Иногда мне кажется, что слова не имеют веса, и всё сказанное мной в стихах или обычных речах о силе духа и воли блекнет перед накатывающей тревогой, а все выкуренные мной сигареты не прибавляют уверенности, а внушают страх смерти, что неотступно следует за тревогой. Но потом я смотрю на небо, будь оно серое или голубое, и в груди моей воцаряется мир и убеждённость в нерушимом порядке вещей, где выцветают тревога и страх смерти, ведь жизнь, разлитая в небосводе, столь явная и непостижимая, всё же пульсирует и во мне, частичке Мироздания. Я нахожу спасительную нить, связующую меня с вечным небом, в своём трепещущем сердце, где обретаются мои слова, и повторяю себе уже сказанное о силе духа и воли. Небо моё так близко, что утрата немыслима, а покой безбрежен.

Настоящее

Когда думаешь о прошлом, то оживляешь образы, уже ушедшие. Так ли нужно дарить бытие тому, что давно увяло? Когда думаешь о будущем, то сеешь семена того, чему предстоит расцвести, и это, конечно же, к лучшему. Мысли о прошлом, мысли о будущем… Если в них пребывать постоянно, то теряется настоящее – время, в которое можно жить.

Истина

Это как идти маковым полем,

где красный – цвет жизни,

а не цвет крови,

пролитой за жизнь.

Это как смотреть

в голубое небо,

где ни облачка,

лишь пространство

дружелюбно-пустое,

а за ним начинается

космос

бесчисленных звёзд

и планет.

Это как прикосновение ветра

к высоким травам,

и шелест,

которым они откликаются,

а в нём –

слова…

Это – древняя-древняя,

но такая близкая

и простая

Истина.

Весна

Из холодных

глубин смерти

воскресает земля.

Освобождённая

от снега,

впитывает

весенний дождь,

прорастает цветами:

вот – подснежники,

вот – фиалки,

крокусы и пролески,

голубые,

словно небесные дали,

вот – хохлатка нежная

и нарциссы.

И, конечно же,

жёлтые солнца

мать-и-мачехи,

будто россыпь.

Аромат землистый

разлит повсюду,

он – дыханье

неслышное,

но ощутимое.

Даже в городе

ему есть место.

А ещё иногда –

тонкий запах дыма,

будто кто-то сжигает

опавшие листья…

Откуда берётся он

для меня загадка.

Вечное таинство

превращений

по весне проявляется

столь ярко!

Зримое и всё же

непостижимое.

Мир бессловесно

говорит цветами,

распевает птицами,

прикасается дождём,

волнуя сердце.

А ручьи звенящие

пыль уносят

тех времён,

что томили

тоскою душу.

Черёмуха

Страх – это чёрное озеро, кажущееся бездонным. Оно круглое и большое, холодное. Я смотрю на него, а в груди разрастается чувство тревоги, опасности. Долго-долго тушу окурок… Что это? В майских сумерках дождь зашептал тихонько, из окна повеяло ароматом. Отстранившись внутренним взором от холодных и чёрных вод озера страха, выглянул в окно: вся в цвету черёмуха. Её белый цвет словно пробуждение, словно проблеск света, и я вдыхаю аромат дождя вперемешку с запахом пышного цветения. О, черёмуха в бездне майских сумерек! Белизной ты подобна сиянью вечности.