Осенний маскарад

Пир во время чумы

Наливай в пустые бокалы

Терпкий мед и сухое вино,

Режь душистое мясо фазана,

Рви зубами баранье ребро.

В зале тихо поет фортепьяно,

Глушит дикие крики извне.

За столом кто-то скалится пьяно

И хохочет подобно трубе.

Пока город горит в лихорадке,

Можно горечь ликёром запить.

Тело в язвах, Психея в упадке,

За монеты свой век не продлить.

Лесная хозяйка

Ночью темной ты вышел из дома,

Попрощался с женою в сенях.

Через мост, по следам бурелома

Отыскал вход в запретную Навь.

Путь лежал сквозь дремучую чащу,

Через терн, паутин витражи.

Уж не ты ли украл столь манящий

Сердолик – сердце стылой земли?

Убегай! Не сыграть ли нам в прятки?

Не найдет вор дороги назад.

Мои очи – глаза лесной мавки,

Мои руки – болот мёртвых хлад.

В спину дышат голодные звери,

Тропы спутались между собой.

Неужели и правда поверил,

Будто сможешь вернуться домой?

На рассвете ты выйдешь из леса,

Постучишь в дверь забытой избы.

Вместо мужа увидят лик беса,

Вместо сердца – оскал пустоты.

Расцветает под хворостом алый цветок...

Расцветает под хворостом алый цветок.

Говорят, мол, огонь обличает порок,

Выжигает дотла, до горелых костей.

Очищение смертью – законы церквей.

Но откуда же знать этим светским ослам,

Что за право судить каждый душу отдал,

Что для нечисти казни – земной водевиль.

В бликах пламени черти танцуют кадриль.

Он поправит манжеты...

Он поправит манжеты, смахнёт пыль от мела, усмехнется паскудно краешком губ. В старом душном подвале в крови лежит тело...Изгнан слабым священником? Что за абсурд!

Падре рвано вздыхает и падает наземь, сыплет соль в исступлении, сжимаясь в углу. Для святого отца путь в забвенье заказан, дьявол тихо подходит вплотную к нему.

Голос сладко вещает, что красть некрасиво, отнимать у нечистого временный кров – это мерзко, ужасно, несправедливо; это горе Отца сих заблудших сынов.

Дьявол смотрит в глаза неотрывно и больно. Этот взгляд прожигает душу насквозь. Падре плачет навзрыд, соглашаясь невольно, отвечает кивком головы на вопрос.

Он поправит сутану, смахнёт пыль от мела и откроет глаза, что подернуты тьмой. В центре стынет вместилище – старое тело. Да найдет одержимый хоть в смерти покой.

Деда звали...

"Кожа только мешает", – сказал как-то дед.

Снял лоскутные ткани, надел фрак, пальто

Шерстяное, истерзанное в решето.

И пошел в бар приличный с табличкой "Рассвет".

Выпил стопку вод Леты – забвенья реки,

Омывающей мертвых земель берега.

На путевку, увы, не скопить никогда.

Лишь забыться, на время стереть все грехи.

Дед привык к небылицам, проказам судьбы

И сидеть там не стал до скончания веков.

Стало жарко. Он снял мышц гниющих покров

И отправился в дрёму кладбищенской тьмы.

"Дармоеды, напыщенные наглецы", – все ворчал он,

Когда дрейфовал среди тел:

Живых трупов, глупцов, что творят беспредел.

Пляска смерти давно потеряла резон.

Дед работал на барже, деда звали Харон.

Ворожея

На востоке беснуются тучи,

Будет дождь и, возможно, гроза.

В дверь стучатся. Ужели поручик?

Чай, случилась какая беда?

Скрип петель прерывает раздумья.

А служивый совсем молодой!

Жаль, что кожу украсили струпья,

Да виски серебрят сединой.

По пятам за ним следуют птицы,

Кличут глупым, в высотах резвясь.

Черной бездной зияет в глазнице

Пустота, кровь давно запеклась.

– Что, сорока на жизнь погадала?

Думал, все это враки и ложь?

Птицы вещие знают немало,

Токмо цены – открытый грабеж!

Ты не первый, кто в рок не поверил,

Ради шутки гадать попросил.

Развелось вас...Гордыню умерил?

Оком за ворожбу заплатил.

В моих силах прервать увядание,

Птиц отвадить, дыру залатать,

Но грядущего тайное знание,

Ты назад не сумеешь отдать.

Глаз потерян, уж тут я бессильна,

Выпьешь чай – отправляйся домой.

Пока дождь поливает обильно,

Посиди, горемыка, со мной.

Влюбленный чернокнижник

Саван, точно венчальное платье.

Белым снегом по мертвой земле

Разметались болезни, ненастья...

Как токсины в проточной воде.

Ритуалы просты и порочны.

Тьма всегда забирает свое.

Бледный вид и кошмары побочны,

Все страданья на благо Её.

Каждый вдох, каждый выдох последний

Ловят пальцы – не в силах пленить.

От клинка, порчи, сильных ранений –

Тело слишком легко умертвить.

Он из душ вырезает кристаллы,

Гасит жизни как свеч фитили.

Рядом с ним распускаются каллы –

Сожаленья и скорби цветы.

Колдун болен, влюблен безвозвратно.

Хворь – всего лишь Её благодать.

Смерть бесстрастна, не кровожадна.

Жаль, без жертвы её не призвать.

Рожденная огнем

Догорает свеча, и потухший камин

Не несёт ничего кроме ветра.

В доме сводные сестры остались одни,

Сипло взрослых зовя. Без ответа.

По окну, по стене серебрится вода,

Коркой льда в один миг обрастая.

Без источника света – живого огня –

Все, что дышит, в конце умирает.

Из худых детских рук выпадает кремень,

Холод кисти сковал словно цепи.

Ты манящему сну не сдавайся, не верь,

Или вам не дожить до рассвета.

Нужна искра одна, и кусочек тепла

Вернёт жизнь в изнуренное тело.

Возродится надежда из жара огня,

Выкупая бесценное время.

Ведьмины сказки

Подходи, добрый путник, к костру, не смотри, что он синим пылает.

Искал славы в проклятом лесу? Редко кто там грибы собирает.

Я? Ох, слишком стара, твари ночи не трогают дряхлых,

Оттого и шагаю туда, без прогулок давно бы зачахла.

Проходи, хочешь фирменный суп? Что трясешься, ведь я не кусаюсь!

Это? Мистер герой был столь груб, превратила в лягушку, да, каюсь.

Волшебство? Да куда мне! Смешно! Старой леди положены хобби.

Ты не бойся, что нам суждено, то случится при всякой погоде.

Оставайся, про все расскажу: как состряпать яблоко с ядом,

Как ворон натравить на ханжу, как солому обратить златом.

Ты куда? Постой, погоди! В этой чаще так мало прохожих!

Эх, ушел. Порчу что ль навести? Убегать от старушек негоже.

Аконитовый венок

Я сорву цветок аконита и вплету в свой пурпурный венок.

По велению неба забыта. Знаю, милый, и ты одинок.

Лепестки истерзаны в ступе, твой напиток почти что готов.

Он немного пощиплет губы, белый сок ядовитых цветов.

Мое зелье решит все проблемы. Ты ведь этого так желал.

Не поможет сейчас вербена, я наполню пустой бокал.

Ты хотел себе вечной жизни и прекрасным быть на лицо.

Помогу тебе, зубы стисни, мое средство как звёзды старо.

Не спеши, пей аккуратно, ни к чему нам тут суета.

Дорогой, ты пропал безвозвратно, я ведь проклята неспроста.

Распустился цветком аконита. Ты красив, как того хотел.

Мой венок точно капля амриты, в нем никто ещё не старел.

Волчьи следы

В поле безлюдном одна не броди,

Только стемнеет – двери запри.

Строки молитвы шепчи в темноте,

Спасенье обещано Божьей рабе.

Утром тихонько выйди во двор,

В щепки изгрызан твой хлипкий забор.

Вырваны с корнем сирени кусты,

Цепью кровавой вьются следы.

Анна, пастушка, была молода,

Куда подевалась ее голова?

Овцы вернулись в амбар без потерь,

Вместо ягнят волк терзает детей.

В путь собирается вольный отряд,

Силы небесные их защитят.

Мысль разделиться – главный просчет,

Вместо победы – погибших учёт.

Жан потерял половину руки,

Старый вояка лишился ноги.

Столько смертей, а твари все мало,

Не знает пощады зверь Жеводана.

Салемская песнь

Под бормотание сложно забыться во сне.

Всхлипы и стоны мешаются с гомоном стражи.

Суд, обвинения — в жизни бывают пассажи.

Только бы тихо уснуть и не встать на заре.

Утром на плаху под гул поредевшей толпы,

К возгласам «ведьм» горожане совсем безразличны,

Но, подожди, все процессы в итоге цикличны,

Время придет и получат свое палачи.

Каждый готов был поклясться в правдивости слов,

Слушать веревок стенанья на сломанных шеях

И наблюдать, как чужие глаза стекленеют.

Каждый готов был поклясться, но так и не смог.

Невеста Джека-Фонаря

Меня кличут оборванкою проблемной,

Даже не хотят глядеть в лицо.

Знаю, у тебя я буду первой,

Первой, кто стащил с руки кольцо.

Поначалу страшно испугалась,

Но, голубчик, деньги всем нужны.

В мародёры я не нанималась -

Все для дела, чтобы оплатить долги.

Ночью той изрядно пошумела:

Милостыню всю за вечер пропила.

От ржаного пива охмелела

И выкапывать тебя пошла.

Ты не думай, дама я высоких нравов,

Труп пьянчуги – не мужчины идеал.

Слыхивала, ты упертый малый,

Сатану одной смекалкой обыграл.

Говорят, душа твоя по миру бродит,

Освещает тропы адским фонарем.

Звучит жутко, зубы мои сводит.

Но коль есть огонь, давай зажжем!

Меня кличут оборванкою проблемной,

Все твои обноски я в ломбард сдала.

И кольцо сдала бы, будь я стервой.

Может, как стемнеет, навестишь меня?

Многоликая тьма

Она смотрит украдкой.

Из угла этой хлипкой лачуги, что так нежно зовут люди домом.

Завтра снова повздорят супруги, насладиться позволят погромом. Будет всюду крошиться посуда, и осколки врастут внутрь пола, целый месяц потом пересуды не дадут этим людям покоя.

Она смотрит из-под кровати. Здесь темно и вовсе не душно. Мать семейства наденет платье и уйдет гулять непослушно. Ох, и будет опять представление, когда муж, что придумал правила, не одобрит жены поведения и зароет ее под кафелем.

Она смотрит и не мигает. Как скала холодна и статична, над кроватью мальца нависает, смотрит прямо в упор, безразлично. В сердце сына – рваная рана. Из обиды, страха и гнева. Он все слышал: и вопли мамы, и удары тупым предметом.

Она смотрит, а глаз – миллиарды. Каждый – бездна, в ней нет спасения. Она в ссорах на старой мансарде, она – семя чужого сомнения.

Она смотрит. В ней тонет истина, разрушается вера в лучшее. В старых книгах тьма описана как чудовище вездесущее.

Голос из пустоты

Они что-то сделали с ним,

Эти чертовы клоуны в робах!

Почему веет бризом морским,

В этих жутких и мрачных трущобах?

Почему тени пляшут вокруг,

Скалят морды, сужают пространство?

Верно, это какой-то недуг?

Нужно срочно от бреда лекарство.

Лучше тихо сидеть в темноте,

Не найдете, никто не отыщет!

Слишком четко слова в голове

Шепчут клятвы о скором визите.

Говорят о параде планет,

О бурлящем в крови океане,

Как со дна вознесется Р'льех*,

И миры захлебнутся в дурмане.

В темной комнате спит человек,

Его сны расцветают безумием.

Он проснется, выйдет на брег

И замрёт в ожиданьи бесшумном.

*Р'льех - затонувший город из произведений Г.Ф. Лавкрафта. Под городом погребен Ктулху, который пробудится от сна при определенном положении звезд. Тогда Р'льех поднимется со дна океана.

Даже во сне Ктулху способен воздействовать на разум людей, насылая сводящие с ума сновидения.

Знахарь

Братец, не засыпай! Слушай синиц голоса,

Ветра привычный напев, россказни старого пса.

Выпей из трав эликсир – знатки* учёной отвар.

Знаю, он сможет унять твой лихорадочный жар.

Братец, в сосновом лесу чудный зелейник* живёт.

Ходит в медвежьих мехах, службу лесавкам* несёт.

Лечит любую болезнь, только осталось найти

Хижину на берегах огненной Смугры-реки.

Братец, я скоро вернусь! Выйду за отчий порог,

Знахаря там разыщу, душу оставлю в залог.

Встретит меня как свою полог зелёных ветвей,

Помощь к тебе приведу, отплачу волей своей.

***

Братец, я славно живу. Травник меня обучил,

С нечистью леса сдружил, избу свою подарил.

Год как хозяина нет, вместо него хлопочу,

В дом о куриных ногах слишком давно тебя жду.

Знатка* — колдунья, ведьма. Зелейник* — лекарь. Лесавки* — лесные духи.

Свидание с вампиром

Наша госпожа хранит секреты,

В женщине загадка есть всегда.

Пятый день подряд ей шлют сонеты,

Лирика – для сердца западня.

Удовольствие в ее глазах искрится,

Лесть – нелепой гордости нектар.

В театре ночью встреча состоится,

Граф разжёг желания пожар.

Он давно не появлялся в свете,

Не привык вести с другими разговор.

Позабыл о танцах, этикете,

Светские беседы...что за вздор!

Леди прибыла, когда стемнело,

Не спеша открыла главный зал.

Графу ждать уже осточертело…

Пауза. Коллизия. Финал.

Старый носферату жаждал крови,

Стрига же хотела лишь глоток.

Оба озадачены немного,

Оба извлекли простой урок.

Больше письма леди не писала,

Граф осел в поместье родовом.

Пищи меньше все равно не стало,

Нечего судачить о былом.

Ведьмин эликсир

Холодно. Немеют ведьмы пальцы, леденеет постепенно все нутро. Ей бы горсть тепла, чтобы ненастья обходили стороной ее жилье.

Фамильяр уткнулся мордой в руку:

– На, хозяйка, грейся об меня.

– Мало, сквозняки свистят повсюду, мне поможет эликсир огня.

Ведьма режет быстро, аккуратно. Опыт, как известно, не пропьешь. Зверобой, сирены диафрагма – только так тепло себе вернёшь.

Черный кот глазищами сверкает, ждет пока вскипит вода в котле. Его ведьма явно не смекает – не поможет эликсир беде.

Этот холод от гнетущего отчаянья, одиночества и застарелой лжи. Врать себе и утопать в раскаяньи...

– Дай согреть тебя, хозяйка, не дрожи.

Холод понемногу отступает – кот клубком свернулся рядом с ней. Зелье подчистую выкипает. Фамильяры колдунов своих умней.

Красный призрак

Имя – глупость, простая условность.

С детства как ее только не звали.

Не к лицу была девичья скромность –

Алый цвет все вокруг осуждали.

Шаперон, что достался от бабки,

Вмиг клеймил озорную девчушку.

Что такого в карминовой шапке?

Лишь причина калечить простушку.

В Мабон дева со зверем бродила,

Разболтала о спрятанном доме,

Залпом родственной крови испила

И закончила в волчьей утробе.

День – конец опороченной жизни.

Как ни шей – тело не соберётся.

Ей стенанья лжецов безразличны,

Она трупом беззвучно смеётся.

В деревушке скрывается радость –

Наконец-то блаженной не стало.

В темной роще могила осталась,

Мать родная в земле закопала.

С этих пор лес за милю обходят.

Говорят, будто в алых одеждах

По тропинкам дух девушки ходит,

С пирогами и маслом – как прежде.