Орлята учатся летать

Глава 1. Ртищево 12 июля 1976 года

Двенадцатое июля, семьдесят шестой. Я помню этот день, как будто он вчера. Ртищево встаёт, как прежде, предо мной: Саратовская область, ранняя пора. Те травы, самолёты, утренний рассвет, И мне опять совсем немного лет.

Сегодня песня возвращает краски лета, Когда ещё весь день был впереди; Она ведёт от первого рассвета По той дороге, что пришлось пройти. Когда звучит «Орлёнок», оживает Тот давний день, что память сохраняет.

Шёл курс второй. Учебная пора Нас от занятий подводила к взлёту. Мы выучку проверяли с самого утра, Осваивая лётную работу. Тут мало было правила лишь знать — Их надо было вовремя применять.

Л-двадцать-девять — чехословацкий самолёт, Учебный, реактивный, с двумя местами; Мы звали борт «Дельфином», и в полёт Сначала инструктор отправлялся с нами. Сидел курсант в кабине впереди, А тот, кто обучал нас, — позади.

Двойное управленье позволяло Ему вмешаться, если был просчёт, Когда уменья нам недоставало, Он выправлял нарушенный полёт. Он подсказывал нужное движенье И мог принять от нас всё управленье.

Сначала на земле мы изучали Кабину, где придётся нам летать. За рычагом рычаг запоминали, Чтоб в небе не пришлось его искать. Смотрели на приборы, повторяли Те действия, что нам преподавали.

Затем уже с учителем летали, Учились мы и слушать, и смотреть, Взлетали, разворот запоминали, Чтоб самолётом правильно владеть. И с каждым вылетом точнее шёл Наш борт к земле, откуда ввысь ушёл.

Лишь после проверок допуск наступал, И ты один сидел в своей кабине; Никто за спиной тебя не поправлял, Ты сам распоряжался всем в машине. Но голос с поля мог к тебе прийти, Командой помогая борт вести.

Руководитель находился на земле, Вёл радиообмен, следил за самолётом. Его мы слышали, уже на высоте, Но сами управляли тем полётом. Свой позывной учили не пропустить, Чтоб в шуме верно слово различить.

Глава 2. Подъём в три часа

В тот день нас подняли в три часа, Чтоб к лётной смене каждому быть готовым; Ещё едва светлели небеса, А день для нас казался светлым, новым. В шесть начинался вылетов черёд, И каждый ждал, когда поднимет самолёт.

К полётам собирались мы с утра, И всё в тот день хотелось нам проверить; Для нас такая лётная пора Была возможностью в себя поверить. Я ждал полёта, радостью согрет, И думал: лучше дела в мире нет.

Трава ещё хранила дождь, роса Блестела по краям нашего пути; Всё выше открывались небеса, Куда нам предстояло вскоре уйти. Мы шли на аэродром, где ждали нас Учебные машины в ранний час.

Стояли в ряд учебные машины, Их серебро светилось под зарёй; Ловили солнце стёклами кабины, И блики пробегали чередой. Менялся цвет на серебре крыла, Как будто радуга по нём текла.

Я видел самолёты перед нами И знал, что скоро мой придёт черёд Лететь над этими сырыми полями И самому вести учебный самолёт. И мысль о том, что снова я взлечу, Была проста: смогу, раз так хочу.

Среди курсантов шёл тогда Вадим, Плугин — общительный товарищ по ученью; Он мне запомнился весёлым и живым, Привычным к спорту, к быстрому движенью. Он занимался спортом, мяч любил гонять И волейбольный мяч над сеткой подавать.

Он пел «Орлёнка» тихо, не спеша, Как напевают по пути к работе; Всё радовалось в нём, сама душа Уже ждала сигнала о полёте. Он напевал, готовясь вновь летать, И нам пора было кабины занимать.

Так мы пришли к началу лётной смены, В тот утренний, запомнившийся час; Учебной лётной практики ступени Вели всё дальше каждого из нас. Теперь приходил черёд летать, Самостоятельно машину поднимать.

Глава 3. Самостоятельный полёт

Войдя в кабину, я ремни закреплял, Чтоб лётчика при встряске удержали; Перед собой привычный щиток проверял, А по радио указания поступали. Кабина сзади оставалась пустой, Но сохранялась радиосвязь с землёй.

Ручка в правой — ею самолёт ведёшь, Меняя крен, наклон в своём полёте; А слева — рычаг двигателя, им задаёшь Режим, необходимый при работе. Педали под ногами дополняют Работу рук, курс верный сохраняют.

Приборы нам в полёте помогают Узнать и скорость, и высоту в пути; Наклон и крен машины уточняют, Чтоб самолёт уверенно вести. Авиагоризонт показывает наклон, Крен вправо, влево — отражает он.

Мой позывной звучал в эфире: «Сто пятый», Руководитель так меня и вызывал; Я узнавал его привычный голос, сжатый, Когда мне указания передавал. Я отвечал по радио земле, Что понял сказанное на крыле.

Когда с земли нам взлёт уже разрешали, Мотор набирал необходимый ход. Мы вдоль полосы разбег свой начинали, И скорость поднимала самолёт. Крыло всё большей силой обладало И борт над полосою поднимало.

Остался тихий напев на земле, Когда мотор вошёл в свою работу; Я думал о кабине, о крыле, О скорости, нужной самолёту. Теперь я сам машину поднимал, А гул мотора воздух заполнял.

Взлетев, я набирал над полем высоту, Затем по кругу курс четырежды менял. Четвёртый поворот открыл мне ту черту, С которой я свой путь сегодня начинал. Я вышел на прямую. Снова предо мной Лежала полоса — дорога мне домой.

Я выпустил шасси — колёсные опоры. На них земля принять должна мой самолёт. Их в небе убирают, проходя просторы, Чтоб меньше воздух сдерживал полёт. Теперь колёсам вес машины предстоит принять, Когда закончу в воздухе её держать.

У задней кромки — подвижные участки. То закрылки: я изменял крыло, Чтоб помогало мне оно при посадке, Чтоб и на меньшей скорости меня несло. Но скорость всё равно я должен был держать: Её нельзя до сваливанья потерять.

Уже за ближним был мой самолёт, За радиомаяком перед полосой; Всё ниже шёл учебный мой полёт Над утренней землёю, мокрой и сырой. Осталось к выравниванию перейти, Чтоб борт к касанию колёсами вести.

Перед касанием требовалось мне Почти в горизонтальный ход машину перевести, Чтоб не прижать её рывком к земле, А плавно к самому касанию вести. Я так же на посадку заходил, Как нас учили, и за бортом следил.

Глава 4. Катастрофа

Теперь я знаю больше, чем тогда, Когда под самолётом взвилась беда. Здесь память соберёт рассказы в ленту, Чтобы вернуться к каждому моменту. «Орлёнок» пусть звучит сквозь этот дым — За кадром, вместе с голосом моим.

Пока я шёл по курсу на посадку, На старте начинался свой разбег: Другой «Дельфин» шёл по сырой площадке, В его кабине был один человек. Мой борт снижался, этот шёл на взлёт, И был ещё обычным наш полёт.

На мокром грунте борт повёл правее, Где у заправки ждал другой «Дельфин». Он к линии машин шёл всё быстрее, К цистерне, где хранили керосин. Его уже от полосы несло, И всё ударом в пламя перешло.

В цистерне было топливо для взлёта — Тот керосин, что двигатель питал. Теперь он жёг обшивку самолёта, И новый взрыв стоянку сотрясал. Цистерна, крылья, баки — всё в огне, И чёрный дым уже ползёт ко мне.

Взлетело колесо, за ним металл Взрыв раскидал по утренней земле. И чёрный дым над аэродромом встал, И самолёты скрылись в чёрной мгле. Обломки шли на полосу — туда, Где мне садиться. Там уже беда.

Оранжевое пламя шло всё выше, И день темнел под чёрною стеной. Казалось, даже небо стало ниже, Смыкаясь над горящею землёй. Там, где был путь к касанию колёс, Теперь поток обломки, копоть нёс.

Мой самолёт ударом тряхануло, И грудь сдавил короткий рваный вдох. Казалось, всё во мне перевернуло, И я на миг от ужаса оглох. Я растерялся: внизу огонь и дым, А я иду на посадку прямо к ним.

Я не успел понять, что там случилось, Кого накрыла чёрная стена. Мне только эта тьма в глаза вцепилась, И полоса уже была темна. Я был один в машине, и в тот миг Меня настиг по радио их крик.

Глава 5. Второй круг

— Сто пятый! На второй круг! Сто пятый! — Сквозь треск в ушах меня настиг приказ, И голос, напряжением зажатый, Сорвался в хрип и повторил ещё раз: — На взлётный! Уходи! Не садись! — И сквозь испуг слова ко мне неслись.

— Сто пятый, как принял? Повтори! — И голос вновь пробился сквозь тревогу. — На второй круг… — Я выдохнул. Внутри Искал к простым словам своим дорогу. Я повторил, что ухожу. И сам С трудом поверил сказанным словам.

Я левой рычаг двигателя вывел вперёд, Задав двигателю взлётный режим. Я ждал, что самолёт сейчас уйдёт, Что мы от дыма наконец сбежим. Но двигатель ещё лишь набирал, А самолёт снижаться продолжал.

Уход на круг — когда прервёшь посадку И вновь начнёшь на высоту идти, Чтоб, возвращаясь к прежнему порядку, Ещё раз к полосе свой борт вести. Мотору надо тяги больше дать, А самолёту — скорость не терять.

Ухода мы ещё не закрепили На этой нашей практике тогда. По схеме всё, конечно, проходили, А здесь под нами вспыхнула беда. И я, почти мальчишка, должен был Один исполнить то, что не прожил.

Я в чёрный дым вошёл. Не был готов. Мы только начинали жить полётом. Не стало ни земли, ни облаков, Ни горизонта перед самолётом. Я видел только чёрное вокруг И ручку зажимал, не чувствуя рук.

Меня трясло, и самолёт трясло, И всё во мне как будто каменело. Я чувствовал, как по лицу текло, Как сердце в горле билось и звенело. Я стиснул зубы, ручку зажимал И собственной руки не ощущал.

Я ручку подтянул к своей груди, Как будто в ней искал себе опору, Не понимая, что ждёт впереди, Повёл невольно борт к крутому набору. Костяшки пальцев сделались белей, И ужас становился всё сильней.

— Сто пятый, отвечай! Где ты? Приём! — Сквозь треск он снова связывался со мною. Я за него держался, как за дом, Когда не мог уже владеть собою. — Я слышу вас. Я ухожу. Я в дыму… — Я выговорил медленно ему.

Когда мотор взлётную тягу набрал, Меня из дыма вынесло на свет. Я поле под собой опять узнал, Но в этом свете мне покоя нет. Как высоко! А скорость потерял? Я нос задрал, а сам того не знал.

Я испугался: круто вверх иду. Не хватит скорости — сорваться можно. Так можно самолёт ввести в беду, И надо действовать сейчас осторожно. Взглянул на скорость — есть у нас запас, Ещё не всё потеряно для нас.

— Сто пятый, скорость! Скорость проверяй! — Сквозь треск он повторял, не уставая. Я ручку от себя подал: давай, Лети! — И нос пониже опуская, Я возвращал машине прежний ход, Чтоб ровным снова сделался полёт.

— Сто пятый, доложи! — Я вышел в свет, Я вижу землю. Самолёт послушен. — И это был мой первый ясный ответ, Как будто узел страха был распущен. Но аэродром ещё в дыму лежал, И я команды следующей ждал.

Глава 6. Ожидание

— Сто пятый, в зону ожидания! Как занял — доложи. — И полетел Я от пожара, повторив задание, Туда, куда наземный голос мне велел. Я должен был в том месте находиться, Пока мне не позволят приземлиться.

— Сто пятый, зону занял, — передал, Когда в назначенном районе оказался. Я над землёй свой самолёт держал, А аэродром закрытым оставался. Меня ещё на полосу нельзя принять, И мне ещё в полёте оставалось ждать.

Мотор работал, самолёт летел, Но с каждым кругом запас уменьшался. Я на приборы то и дело глядел, И прежний страх во мне не прекращался. Я ждал команды, самолёт держал, А керосин в баках всё убывал.

До запасного аэродрома керосина Уже не хватит, а лететь туда Я не учился. И моя машина Должна вернуться. Но пока беда Не позволяла сесть на поле снова, Я ждал с земли спасительного слова.

Когда сигнальная лампа загорелась, Она предупреждала: мал запас. Мотор ещё работал, и хотелось Услышать разрешение сейчас. Горючее ещё мотор питало, Но ждать минуты лишней не давало.

«Сто пятый. Аварийный остаток», — Я выговорил медленно в эфир. Доклад мой был и страшен, и краток, До этих слов сузился целый мир. Земля решала, где меня принять, А мне всё так же оставалось ждать.

— Сто пятый, принял. Ожидай решенья. — Я слышал голос; он меня не потерял. — Вас понял. Жду, — сквозь дрожь и напряженье Я передал — и снова слов его искал. Он принял мой доклад, со мной он оставался, И я за этот голос всё ещё держался.

Я видел под собою крыши и дома И стал на землю пристальней глядеть: Там жизнь не защитит себя сама, Случись моей машине вниз лететь. И я подальше от жилья сместился, Чтоб самолёт на дома не свалился.

Я выбрал поле, от жилья уйдя, Чтоб самолёт при том моём решенье Упал на землю в стороне, щадя Людей от гибели, дома от разрушенья. Катапультироваться я бы мог лишь там, Где борт не угрожал бы людям и домам.

Я не покинул самолёт и ждал, Над полем продолжая оставаться. Придись мне прыгнуть — я бы место знал, Где мне придётся с самолётом расставаться. Но двигатель ещё меня держал, И я приказа о посадке ожидал.

Я вслушивался в треск радиоэфира, Стараясь слов команды не пропустить. Среди такого незнакомого мне мира Мне эта связь давала силу дальше жить. Я ждал, пока решение найдут, Надеясь, что на землю всё же приведут.

Глава 7. Посадка

— Сто пятый, слева! Посадку разрешаю! — Я повторил, стараясь быть точней: — Вас понял. Слева место наблюдаю. — И поле становилось всё видней. Левее полосы неровная земля, Но только там могли принять меня.

— На основные! Переднюю держать! — Я слышал хрип и то же напряженье. — Вас понял. Переднюю не опускать! — Я повторял условие приземленья. На неровностях нужно нос щадить, Чтоб стойку от толчков не подломить.

Я шёл к земле всё ниже, ниже, И грунт под самолётом был видней, И каждая неровность стала ближе, А ручку я сжимал ещё сильней. Два главных колеса должны первыми принять Наш вес, а носовую надо удержать.

Я выравнивал, сниженье уменьшая, И ручку плавно на себя подал; Нос над землёю плавно поднимая, Касанья основных колёс я ждал. Так нужно было свой «Дельфин» сажать, А носовую стойку не нагружать.

Когда два основных колеса сели, Я носовую стойку удержал. Толчки по самолёту полетели, А я приказ земли не забывал: Переднюю ещё не опускать, Чтоб ей удар о кочки не принять.

Неровный грунт машину раскачал И глухо отдавал толчки в груди; Я хриплую команду вспоминал, Ещё не зная, что там впереди. Я нос держал поднятым, как велели, Чтоб стойку кочки сразу не задели.

Когда пробег понемногу замедлялся, Я начал нос плавнее опускать. На малой скорости он к грунту приближался, Я всё боялся стойку потерять. Колесо коснулось грунта — стойка цела, Машина этот путь перенесла.

К стоянке я «Дельфин» свой направлял, Внутри ещё не отпускало напряженье; Земля держала борт, а я дрожал, Как будто вновь над ней шёл на сниженье. Я самолёт на стоянку довёл, Но страх во мне ещё тогда не прошёл.

На стоянке я остановил свой самолёт, Но дрожь во мне всё так же оставалась. Снаружи завершился этот мой полёт, А в памяти та тьма ещё не кончалась. Я знал, что самолёт до стоянки доведён, А сам был этой дрожью всё ещё пленён.

Глава 8. После посадки

Когда я выбрался из самолёта, Колени всё дрожали подо мной; Остался в теле страх того полёта, Хоть я уже стоял на земле родной. Я с воздуха вернулся, но во мне Всё оставалось в чёрной пелене.

И только на земле я весть услышал: Погиб наш Плугин. Не вернётся в строй. Я сам из дыма выбрался и вышел, А он остался в той беде земной. Вадим, что утром тихо напевал, Сегодня с нами больше не стоял.

Позже узнал о других, не уцелевших В пожаре у стоявших там машин, О людях, утром, как и мы, успевших Прийти сюда, где вспыхнул керосин. Стоял над полем чёрный дым стеной, Но не была та смерть уже чужой.

Уже на землю опирались ноги, А дрожь ещё гуляла по рукам, И мы стояли в той же злой тревоге, Не веря до конца своим глазам. Земля качалась, голос пропадал, И каждый рядом с нами это знал.

Инструктор подошёл; нас торопили Скорее прочь от дыма и огня. «Курсантов всех убрать!» — Нас уводили, И вместе с остальными — и меня. Он приказал не оставлять нас там, Где этот ужас был открыт глазам.

Потом не каждый в небо возвратился, Кто-то просил отчислить, не летать; И если кто остаться не решился, Никто не брался это осуждать. Мы знали страх, который пережили, И никого за рапорт не корили.

Уже на новом месте продолжали Мы нашу практику — за взлётом взлёт. В Багай-Барановке теперь летали, Оттуда начинался наш полёт. Летели дальше в общей череде, Но помнили о ртищевской беде.

Я утром шёл к полётам без оглядки И верил в долгий путь, в свою звезду. А после той тревожной посадки Уже с собой я нёс и ту беду. Я всё ещё хотел летать, как прежде, Но видел цену собственной надежде.

Потом я двадцать лет ещё летал, Встречая утром солнце над землёю, Работал, возвращался, уставал, А день тот жил, не уходя, со мною. Я выжил, повзрослел и поседел, А он всего этого не успел.

Когда знакомый мне напев раздастся, Я возвращаюсь в тот июльский свет, Где он живой, где всё ему удастся, Где кажется, что смерти вовсе нет. Он песню напевал и шёл на взлёт, А я всё слышу, как он её поёт.

Я слышу: «Орлёнок, орлёнок…» — и снова Твой голос звучит над дорогой сырой. Мне дорого каждое давнее слово, Как будто ты здесь, как в то утро, со мной. Ещё не случилось той страшной беды, И в этом рассвете со мною есть ты.

Ты пел тогда. Я слушал, не предвидя, Что песня эта станет обо мне. И вот опять, тебя в том свете видя, Я вновь стою на ртищевской земле. Теперь её слова к тебе я обращаю, Тебя сквозь годы ими окликаю.

Вадим, я стал и старше, и седее, А ты всё так же молод и поёшь. И с каждым годом слышу всё яснее, Как в этой песне ты со мной живёшь. Я столько слов сказать тебе хотел: «Мой верный товарищ, ты видишь, что я уцелел».