Оранжерея правды. Пьеса

І Сын узника. Впотьмах.

{скрип двери}

…Мой бурный отрок, здравствуй!

Смотрю ты вновь крутил хвосты тиранам.

Ты ищешь правды в свежем поле бранном?

Молчи, прошу, не хвастай.

В словах твоих нет доли оправданий –

Тщеславие, гордыня, хвастовство,

Охота на химер и баловство,

И все без тени разума терзаний.

Не произноси того,

В чем, кроме спеси, лишь одна беспечность,

Не трать секунды, а сплавляй их в вечность

В спокойствии чертога моего.

Вся правда – здесь, и все исканья – прах!

Твои слова пусты, мне душно в их пустыне,

Нет мыслей в думах твоих, сыне,

Не будет проку и в делах.

Ты революциями, смутой дышишь,

А плебисцит давно - твой инструмент,

Вождей свергаешь, ставишь и в момент

Призывы к смуте новой пишешь...

Внутри тебя системы нет,

И вот, стремясь к величию, крушишь,

Нетерпелив, от гнева весь дрожишь,

Торопишь бег молниеносных лет.

Останься здесь со мной, забудь гордыню.

И знание хотя бы обрети мироустройства,

В неведении корни беспокойства,

Тебя клонящего к унынью.

Останься… Я тебя прошу.

В оранжерее дух в себе искать,

Научишься смиряться и смирять,

А с тем – и дух. Я все тебе скажу.

Сын: С чего, отец, ты взял, что ухожу?

Пришел просить пустить в оранжерею.

На мир вокруг в отчаяньи гляжу

От безысходности хирея.

Мир хочет правды, без нее устал!

Кругом война за властный пьедестал,

И гибнут тысячи, стяжая правды зерна.

Я вмешиваться даже перестал.

Кой черт меня ввязаться в это дернул?!

Уж сколько времени я созидаю трон,

Один для всех враждующих сторон,

Я буду править этим грубым миром,

Любым движением блистательных корон,

Их мыслей и надежд эфиром!

Я правду не искал. Скрывал годами!

И даже след её! Я ложь вознес на знамя!

Народам глупым правда не нужна,

Им нужен царь! И плахи с топорами.

А правда для скота вредна.

Но, вот задача – правда в мир ползет,

Червем голодным шаткий трон грызет,

Я тем лишь занят, что латаю дыры.

Фрегат кренится и вот-вот ко дну пойдет,

Растерзанный хмельным от правды миром.

Откуда правда? Где еще искать

Ее пути? Нет силы, божья мать!

Все эти норы, что она нарыла,

Огнем бы словно скальпелем вскрывать

И выжечь гной из зрелого нарыва!

Давай оранжерею спалим, отче!

Украсим красным черный бархат ночи,

Укроем правду в пламени костра,

Мне с ней бороться нету больше мочи,

Бери, что дорого, брось факел и… пора!

Нет времени читать нравоученья!

Отец: Но что такое время, юный друг?

Не уж то время – тонких стрелок круг,

Или песка в стекле часов теченье?

Ты перепутал все конечно…

Как можно спрятать правду от людей,

Изгнать из помыслов, из смыслов и идей?

Разочаруйся, сыне, правда вечна.

Совсем не знаешь ты ее, дружок.

Толкуешь то, чего не видел. Это глупо

Толочь остервенело пестом ступу

И ждать, что воздух изотрется в порошок.

Про семена не ведаешь, вот и блажишь.

А сколько сил затрачено! И пестик исщерблен,

Избита ступа, дух твой уязвлен.

Всыпь семена и прах от них узришь.

Но для того ведь надобно учиться…

Сын: Оставь, отец, беда галопом мчится!

Твоя оранжерея – гибель нам!

Там голь бунтует, смерть в дома стучится,

Меня погубишь и погибнешь сам!

Огонь сюда! Всё жгите без сомненья!

Где слуги?! Черт! Отец, без промедленья,

Зови прислугу! Ну! Я правды прах узреть хочу,

Предать ее на вечное забвенье...

Что ты смеешься, я же не шучу!

Они идут уже, я вижу их огни,

Там черни гомон! Слышишь? Не томи!

Отец, бежим скорей отсюда

Туда, где не достанут нас они,

Я по твоей указке править буду.

Но ныне сделай так, как я прошу,

И скот уж боле не поднимет шум,

С тобой мы власть распространим повсюду,

Все будут жить лишь так, как я решу,

А я решать, как ты прикажешь буду!

Отец: Ты юн совсем!

Сюда никто без спроса не войдет,

Здесь нет прислуги, время не течет

Средь этих стен.

Здесь свет премногий.

Ты сам сюда лишь потому дошел,

Что сын мой, тать бы не нашел

Моей берлоги.

Здесь правды много!

Вся что в мире есть. Все сжечь в огне?

Я с ней давно живу наедине

В ее чертоге.

С тех пор, как шел сюда свой суд вершить.

Один, израненный, в тряпье, зато с мечом!

Сюда врываясь, был я палачом,

Ворвавшись, поселился жить.

Оранжерея ныне – мой предел,

Где волен я и жить и мыслить так,

Что там за стенами бы плюнули: «Дурак!», –

Но я давно лишь только так хотел.

Сын: Но почему затворником сидел?

Я рос один, я думать сам учился,

Мне все и всяк кивали на удел,

А я лишь только стать сильней стремился

И дать отпор!..

Отец: Послушай, малый, помолчи,

Не суетись как вор в ночи.

Всё это вздор!

Ты страстно жаждешь правду сжечь?

Ну что ж, прошу, извольте благодетель, жгите!

В ведре – мазут, под лестницей в корыте

Есть пакля. Я ж останусь смерть стеречь.

Не надо слов! Я жизнью утомлен,

Так дай же, отроче, мне отдохнуть.

Прошу тебя сожги всю эту жуть,

Да буду я в огне испепелен!

Беги скорее и неси добро,

Сожги оранжерею, вот ключи,

Пришел мой час, а ты же впредь молчи

О том, кто дал тебе огниво и ведро,

О том, кто был поистине велик...

Кто правду знал…

О том, кто мог ответить

На все вопросы! Все, что есть на свете…

Без правды не останется улик.

Сын: Ты спятил в одиночестве, старик!

Грядет могущество, власть наша над людьми,

С трудом нашел тебя, сдаваться не привык

И не могу убить теперь, отец, пойми…

Отец: Ты прав, малыш, не можешь ты бессмертного убить,

Но вот хотя бы мой острог спалить

Ты можешь, черт тебя возьми, без болтовни?!

Сын: Меня за промедленье не брани!

Не сыпь проклятьями, их чутко слышат черти,

Ты разум свой несчастный надломил,

Безумен? Да! Увы! Но не бессмертен.

Сейчас тебя я заберу с собой

В прекрасный светлый горный замок мой,

В нем скорбный ум найдет отдохновенье,

Со мною рядом вспомнишь, что живой,

Разлуку же мы предадим забвенью.

Мы новый мир постоим, о, отец!

Ты будешь править, словно Сам Творец

На пике Новой Правды созиданья,

Она, вплетясь в твой царственный венец,

Всем помыслам предложит оправданье.

Ты людям станешь Богом во плоти!..

Отец: Поёшь ты словно ангел неземной,

Тебе поддался бедный разум мой,

Расправь крыла, орел, лети!

Разлей же свет,

Огонь жестокого и справедливого отмщенья!

Проклятой правде не видать прощенья

За боль тех лет,

Когда затворником я был

У гнусной жалкой правды в услужении!

Убей ее! И чтоб о поражении

И ничтожестве своем я позабыл!

Мсти, сын! Мсти, мой спаситель!

Сотри с лица земли гноящийся нарыв,

Очисть огнем, и, к звездам путь открыв,

Неси меня скорей в свою обитель!

Сын: Отец! Мой справедливый повелитель!

Немного потерпи, все будет кончено почти, замкнулся круг,

В ревущем пламени искупит твой губитель

И мрак безумия, и пустоту разлук!

Отец: Иди, герой! Но вот тебе родителя наказ:

Иди, не открывая глаз,

Иначе одолеет страх.

Иди наощупь прямо из дверей,

Дойдешь до кучи, мимо ходу нет,

Туда сгребаю листья много лет,

Ты их мазутом из ведра облей,

Брось факел и беги ко мне.

Там все из дерева, займется от искры.

Иди же, отроче, и правила игры

Пусть сгинут в очищающем огне!

Сын: Ключи, отец! О, Бог, его изломан дух!

В тюрьме у правды, в колдовском саду

Один, истерзан и унижен...

За что, скажи, он прожил жизнь в аду?

За что судьбой карающей обижен?

За что, ответь, Великий наш Господь,

Старик мой, что отрезанный ломоть,

Был мерзкой правде на пожранье кинут?!

За что тюрьмой его терзаешь плоть?

За что во тьму был дух его низринут?

Ты черный Бог!

Ты злой, циничный Бог!

Вся наша жизнь Тебя волнует мало!

Я без Тебя достичь вершины смог,

А вот отца мне очень не хватало!

Теперь костер мой счеты подведет.

Вся правда мира на алтарь взойдет,

Чтоб только Ты меня с отцом не трогал!

Надеюсь, жертва зря не пропадет,

Дешевле Ты бы целый мир не продал.

Я воцарюсь и с миром справлюсь сам,

И в нем не будет места небесам,

Пора уснуть твоим седым костям,

Я буду личный цензор чудесам,

Я воцарюсь, а Ты катись к чертям!

Но здесь замок!? Ах да… ключи… ключи.

О, как надрывно стонет и стучит

Весь механизм, все естество замка!

Он будто мне о помощи кричит,

И я пришел! Свобода, брат, близка!

Ужасен скрип. Под гнетом правды стонут

Дверные петли. Сами звуки ж тонут

В глуши и темноте оранжерей,

Смертельной правды зреют гигатонны

Лежат за тонкою фанерою дверей…

Сейчас увидим, как сгорает Бог!

Как занимает царственный чертог

Мой Новый Мировой Порядок.

Исправлю все что Ты, Господь, не смог

И прекращу страданья и упадок!

Какая тьма. Сквозняк? Скрип? Дверь! Замок...

Отец: Какая прелесть и шекспировские страсти!

О, как же сложно жить с такой напастью

Как груз невежества, тщеславия порок.

Сюда еще амбиции, гордыня, самомненье,

И вот уже рисуется портрет романтика, смутьяна, лжепророка.

И что с его благих стремлений проку,

Когда сиюминутны те стремленья?

Как можно доверять младенцу

Влачить ярмо и тяжкий груз мироправленья?!

Мгновенный, он меняет точки зренья

Как молодой повеса – даму сердца…

А сердце – просто биоагрегат,

К мышленью строгому не годно, хоть ты плачь!

И ум – лишь бремя, он – судьбы палач.

Лишь дух единый знанием богат.

Что толку толковать слепцу

О цвете радуги или о форме груши?

Нет, он не глух, он даже будет слушать,

Но скуку прочитаешь по лицу.

И здесь все тоже. Пусть пока сжигает.

А мы понаблюдать за всем дальнейшим сможем,

Притом мальчишку вовсе не тревожа.

Коль жаждет боли, что же, пусть страдает.

И так. О правде ничего не зная,

А про мою Оранжерею только –понаслышке,

Хрипя от страха, заходясь в одышке,

Мой сын ворвался, хныча и стеная.

Наплел с три короба, оправдывался, лгал.

Ему, поди ж ты, Правда виновата!

Горя от боли словно бесноватый,

Мир познавая, Бога проклинал…

Оранжерея, вопреки молве,

Не капище, где бесы служат мессы,

Не заколдованное проклятое место,

Не сказка в нездоровой голове.

В Оранжерее правда прорастает,

Под теплыми лучами тишины без суеты

Здесь правды распускаются цветы,

Пыльцу свою по ветру отпускают.

Здесь правда вся, что есть,

О прошлом, будущем, о том, кто друг, кто враг.

Но для невежды здесь лишь тишь и мрак,

Сад заколдованный, тюрьма и плаха здесь.

Не всяк способен видеть правды лик.

Нельзя стремиться к ней, ее нельзя желать,

Ей надо мыслить, правдой жить, дышать

Тогда узреть ее наступит миг.

Одно узреть, но надобно понять.

О чем же правда? В чем ее предмет?

Понять и что причин для правды нет,

И что их вовсе нет нужды искать.

Причины – просто костыли для лжи,

Она безосновательна, массивна и нелепа,

Желает, чтобы ей внимали слепо,

Задай вопрос – плюется и брюзжит!

Но хватит попусту. Что ж отпрыск мой?

Крадется ощупью, обильно брызжет гневом.

Вдали же, меж землей и небом,

Невидимыми за густою тьмой,

Он цель своих скитаний предвкушает,

И к ней спешит, сбивая ноги, ничего не видя,

Кормя фантазией гордыню, ненавидя

Нелепый миф, что Богом называет,

Но о себе притом не зная ничего,

Самоуверен, горд… Находит листьев кучу,

В припадке страстном всё залив горючим,

Кресалом бьет. Бежит! Бежит бегом!

Сын: Огонь! Огонь под потолком!

Все полыхает, вот уже и дверь

С предательски защелкнутым замком...

Ключ... Отпирается! Могу взглянуть теперь.

Красиво. Так взошел на трон,

Что был воздвигнут на венцах корон,

Бог новый, молодой и смелый,

Прервавший траур вечных похорон,

Жизнь перекрасивший из угольной до белой!

Весь уголь мира я оставлю здесь,

Все черное, все зло и морок весь,

От опухоли мир огнем очищу,

Из правдолюбцев выколочу спесь

И толпы Информацией задышат!

Да! Информация заменит правду им!

Я стану Богом. Пусть сейчас гоним,

Но Информация – Ньютоновская призма –

Мир ослепит, меня подняв над ним,

Что было верхом, обратится низом.

Но прочь фантазии! Уже пора!

В огне родилась новая игра

И новых правил свод пока нестройный.

Пора отца блажного забирать

Из топки огненной в мой замок горный.

Отец: Да, он не лгал, меня не позабыл

В запале бегства из пылающих чертогов,

И пусть сейчас себя считает Богом,

Пусть целью не отец, но разум мой и опыт был,

Но он, желающий могущества Небес,

Всего лишь человек, он страсть и вещи любит,

Считает, будто смерть его погубит,

И после смерти он исчезнет весь.

Меня ж, однако, огненному погребенью

Он не предаст. Пусть я блажной старик

И бесполезен пусть. Он, мысля, как привык,

За жизнь мою обеспокоен. Без сомненья!

И вот, увидев результат теперь

Своих великих праведных геройств,

Забыв про бури прошлых беспокойств,

Под рев пожара выкатился в дверь.

Схватив меня под старческие руки,

Он, изрыгая планы на княженье,

Суля толпе безмозглой кнут и униженья,

Костров и дыб чудовищные муки,

Сейчас несется, голову сломя,

Сквозь степь ночную к транспорту и слугам.

Старик безумный, поручась услугам,

Скулит и хнычет, отрока кляня.

Взлетев на холм, хрипя и задыхаясь,

Остановился, делу рук своих дивиться с высоты,

Внизу растут, цветут огня цветы,

Сжигая правду, правдой насыщаясь.

Но вот и я уже, глаза поднял,

Увидел ужас огненного океана, оступился,

Взгляд затуманился, остеклянился,

И жалкий труп, раскинувшись, росистый холм обнял.

Сын: Отец, вставай! Нет времени у нас,

Бежать, лететь должны мы сей же час!

Отец! Цыц, челядь, тише!

Но нет, он всё-таки угас,

Слугою правде был, и вот, гляди, не дышит.

Как наркоман без зелия умрет,

Мой старый безнадежный Дон Кихот

Не смог прожить без мельниц и сражений

Ни часа, ни мгновенья. Вот исход

Нечеловеческой тоски и унижений.

Вот это фарс! Тот, за кого я мстил,

Кого искал, кого всю жизнь любил,

Он просто лег и умер во мгновенье,

Притом, выходит, я его убил,

Пытаясь дать надежду исцеленья.

Я словно доктор сделал все, что мог.

Хирург, что, силясь превозмочь порок,

Всё ж с опухолью удалил и сердце,

Увы, отцу мой скальпель не помог…

Как холодно… Но больше не согреться.

Я сжег, что мог, огонь не дал тепла.

Осталось сжечь весь этот мир дотла!

Но не затем отец его покинул,

Я буду править, я не вспомню зла…

Отец: И вот, мой труп взвалив себе на спину,

Печальным взглядом все вокруг окинул

И прочь пошел вершить свои дела.

А мы же отвлечемся на мгновенье

Дабы о странном смело рассуждать.

Что есть Оранжерея? Как принять,

Что мертвый, вроде, я не умер тем нем менее?

Все очень просто, если Вам известно

Понятие фантазии, иначе говоря – ума,

Посредством коего нам жизнь ясна сама,

Но миру целому под крышкой черепа не тесно.

Коли фантазия достаточно сильна,

Пред взором мысленным явить мы можем что угодно:

Пейзаж чужих планет, полет свободный –

Так видятся фантазии во снах.

Оранжерея Правды тоже – дверь,

Ведущая в глубины подсознания,

Точнейший инструмент самопознания,

Но раз открыв, закрыть нельзя теперь.

Войдя, встречаем Правду о себе:

Все помыслы, что скрыты в глубине,

Любовь и ненависть, предательство и преданность, оне,

Пусть даже спрятаны, и есть ключи к судьбе.

А мы её, несчастную, корим

За неудачи, за болезни и лишенья нищеты,

В пылу стяжательства и всяческой тщеты

Не ведая, что нами путь творим.

Но вот, решив причин исходных докопаться,

Мы входим в дверь, впуская яркий свет

Во все углы души. Поняв, что тайны нет,

Мы просим сил во всем себе признаться.

Теперь, поняв, приняв, простив себя –

Ум нараспашку, дух ото лжи отмыт,

И смысл утратили раскаянье и стыд –

Решаем жить, ликуя и любя.

Вот так и сын мой непокорный ныне

За Дверью в тишине в плену у грёз,

Кормя тщеславие, прольет потоки слёз,

Борясь с течением, иссякнет на стремнине.

Однако ж, лучше так, чем наяву,

Ведь в том и есть секрет Оранжереи:

Она не лжет, тщеславия не греет,

Здесь грезы достоверные живут.

Мальчишка воротится стариком,

Живущим в тулове цветущего мужчины,

Пусть смолян волос, не видны морщины,

Он выйдет, жизнь дожив и пожалев о том,

Раскаявшись в деяниях своих

И осознав ничтожность устремлений,

Увидев жизнь грядущих поколений,

Хлебнув сполна презрения от них.

И он увидит, как распался мир на части,

И телом мира ощутит приход войны,

Всю боль его, всю глубину вины,

Пройдя сквозь ужас жертв своей безумной страсти:

За кровью – кровь, за сыновьями – мать,

За жизнью – жизнь, за гибелью – кончина,

В горниле боли выкован мужчина,

Способный голос ветра понимать…

Итак, поскольку время здесь не в счет,

Не станем наблюдать как мечется во грезах сын,

А просто Дверь тихонько притворим,

И пусть он сам за все дает отчет.

Потом расскажет, что успел понять,

Что пережил, мы след во след ним

Всплакнем о чем-то, что-то уясним

И... Впрочем, что слова терять?

II Отец и сын. Беседы ясным днём

Отец: Мой бурный отрок, здравствуй!

Смотрю, уже и сам побыл тираном.

Так много ль правды всходит в поле бранном?

А есть ли чем похвастать?

Рассказывай, я лишь того и жду.

Сын: Отец? Отец..., и ты в аду!..

За что? За что тебя на муки?

Я с изуверами стоял в одном ряду,

Но ты за что? Я так привык к разлуке,

Признаться, новой встрече я не рад,

Узнать, что ты в аду – вот сущий ад!

Тебя и после смерти осудили,

Хотя в сравнении со мной ты светел, свят!..

Отец: Но, может быть, я просто твой Вергилий?

Не оставляй надежд, и вместе мы осилим

Пройти кругами ада и назад.

Затем Чистилища сугубая тоска,

А там и рай, нам крылья выдадут, всласть налетаешься...

Сын: Постой! Отец, ты издеваешься?!

Отец: Ты все же повзрослел слегка.

Еще недавно мог язвить я невозбранно,

Но стоило тебе прожить всего лишь жизнь, и ты прозрел,

Твой взгляд доселе бешено горел,

Теперь – спокойный блеск. Что ж, сыне, славно!

Пойдем, поговорим немного.

Сын: Где мы? Скажи. Не мучай, ради Бога!

Знакомо всё, как будто в старом сне,

Которому вся жизнь была итогом,

Я помню это место… но в огне.

Ведь это же твоя Оранжерея? Так, отец?

Но как же всё?! Вся жизнь? Вся власть? Её... и мой конец?

Века! Я после смерти прожил сотни лет!

Мой персональный ад! Во мне вся боль живых сердец...

Всё не́ было?! Я не́ жил?!

Отец: Нет.

Жизнь только начинается, сынок.

А всё, что было – сон во время скучного урока,

Под дрёмный голос ментора ты спал до срока,

Но пробудился – кончился урок.

Пойдем, нам много надо обсудить.

Ты мне в подробностях расскажешь весь свой сон,

Не сомневаюсь, жив в деталях он…

Я вижу, ты готов спросить.

Сын: Я не могу спокойно выносить

Громады новых странных слов и ощущений,

Что навалились на меня, как волк на сыть,

И вот, прошу хотя бы пояснений.

Очнувшись, я не помнил ровным счетом ничего

О том, что было и чертога твоего

Под пытками не вспомнил бы, наверное,

Теперь, спустя мгновение всего

Века мучений – грезы эфемерные,

А из небытия всплывает наша встреча,

Как будто это был вчерашний вечер,

А ныне утро, минул жуткий сон,

Ты разбудил меня, встряхнув за плечи,

Моими криками средь ночи пробужден.

Вот ты – живой, хотя, как ныне, вижу

Как умер ты, истерзан и унижен,

Лишен объекта мании своей…

Я был на мир за смерть твою обижен,

Но жив и ты, и сам я не мертвей,

Хоть прожил сотни лет незримой тенью

Средь мира, обуянного смятеньем,

В которое я сам поверг его,

Я был узлом нейронного сплетенья,

Где пульсом бьётся боль, и боле ничего.

Ответь отец, как я не жил все это время?

Откуда ж в памяти чудовищное бремя

Страданий миллиардов душ живых?

Я сотни лет был ими, сразу всеми,

Ты скажешь, не был я, как не бывало их?!

Отец: Ты ими был. Их не бывало здесь.

Ты создал мир, которого желал в момент творенья,

Огромный мир от мига зарожденья

До самой гибели в тебе таился весь.

Ты был вместилищем своей мечты

И только потому в том мире правил,

Что плоть его и свод глубинных правил,

И демиург, и погубитель – ты.

Ты спал один кратчайший миг,

Я говорил тебе, здесь время не течет,

Но потерял векам кровавый счет,

А для меня – исчез, возник.

Сын: Прости, в такое верить не привык

И, видно, потому теряю суть.

Мой разум в панике, мой стон – истошный крик,

Так сжалься наконец, прошу. Понятней будь!!!

Ты говоришь, мгновение я спал?

Но, коль мой разум целый мир создал,

С какой же радости я был царьком, не Богом?!

Отец: Ты так вершину мира представлял…

Сын: Как низко, мелко и убого...

Но я о правилах не знал!

И ты не подсказал…

Ты на прощание паясничал, как шут!

Я умер! Душу истерзал,

А ты глумился просто, старый плут!

К чему всё было? Объясни, отец.

Ведь то ж – не просто шалость, наконец,

Меня ты в ад отправил на века,

Я молод был, теперь, гляди, мертвец…

Отец: Уж больно ты криклив для старика,

Да и для трупа суетлив не в меру,

Как молодой актер перед премьерой!

Стыдись, твой возраст измеряется в веках,

Будь сдержан, не стремись успеть.

Начни рассказ, и все вопросы сами разъяснятся.

К чему гадать, бессмысленно метаться,

Коль есть вопрос, подумай и ответь.

Ты знаешь все, твой опыт бесконечен,

Стряхни уютные покровы лени,

Все станет ясно, свет развеет тени,

Вовек не опоздает тот, кто вечен.

Сын: С чего начать? Картинки словно блохи заметались.

Отец: Начни с тех пор, как мы с тобой расстались.

Сын: Там нечего рассказывать, по сути,

Одни обрывки в голове остались,

Такой я натерпелся жути.

Я так искал тебя, ва-банк на встречу ставил,

Но, лишь нашел, как ты меня оставил,

Я был взбешен, опустошен!

Я целый за это в топке переплавил!

Отец: Твоим желанием уход мой был решён,

И твой лишь разум ходом пьесы правил.

Я стал не нужен, ты крыла расправил ,

И образ мой был бытия лишен.

Сын: О, нет! Тебе я смерти пожелать не мог!

К чему б тогда искать, сбиваясь с ног?!

Отец: Ты был уверен, что безумен твой отец...

Сын: И мир исполнил то, что хочет Бог:

Блаженный предок – всем мечтам конец.

Отец: Ты проницателен стал после смерти сразу,

Или мое присутствие во благо повлияло?

Хотя, одной лишь проницательности мало,

Ты за века нажил, конечно, разум,

Однако, ныне честность – механизм познания.

Себе под час почти признаться невозможно,

Что слово сказанное суть слово ложное,

Мешающее знать свои желанья,

Но миг усилия, и сразу всё понятно!

Да, ты отцу, конечно, смерти не желал,

Но, сумасшедший, он тебе мешал,

Ты способ знал, пускай и неприятный,

Решить задачу предка-сумасброда,

И втайне от себя ты ясно понимал,

Что между мной и властью выбирал,

Мир просто поступил тебе в угоду.

Сын: Прости меня... Прости, коль сможешь, отче!

Лишь ныне вспомнив ужасы той ночи,

Я понимаю — я тебя убил,

Искал, страдал, любил, и даже очень…

Да, как умел, но все-таки любил!

Отец: Не малодушничай, не разводи в глазах пустую слякоть,

Ты не меня убил, а только часть себя,

Ту часть, что ненавидела, любя.

Ты ненависть убил, о чем тут плакать?

Не извиняйся впредь, работу над ошибками ведя.

Не ошибается лишь тот, кто выбора не делал,

Ты был мальчишка глупый и восторженный, но смелый!

Теперь ты — муж, пришедший, лишь идя.

Сын: Великодушен ты отец и милосерден.

И будь я в послушании усерден,

Хоть на полстолька как в непослушании,

Давно бы был и мудр, и бессмертен

Без боли, без вины, без умирания.

Отец: Продолжи сказ, так будет больше проку.

Сын: Убив тебя, я создал подоплёку

Для мести праведной всегда и всюду.

Народы мира приручая плёткой,

Оставил им лишь искру веры в чудо.

Так, действуя посулом и лишеньем,

Я силился менять их устремления,

Ведь то дешевле, чем создать солдат,

Надежнее, чем через устрашенье,

Я стал учить их, как построить ад.

Мы пробовали всё, что только можно:

Наркотики, разврат, вино… Но что-то – сложно,

А от чего-то результат почти неощутим.

Эксперимент был всё дороже и дороже,

А мы – всё дальше от того, чего хотим.

Чтоб исподволь и в общей суете

Все просто стали думать по указке

И я бы ими, как хотел, вертел,

Пока они меня считают сказкой.

Мы долго тратились, потом я понял суть:

Нельзя ломать людей, нельзя их гнуть,

Я шел всегда с позиций силы чистой.

С позиций слабости тогда я начал путь,

И мир поддался радостно и быстро,

Так я избавился от множества забот.

Поняв, что людям хочется свобод

Я вседозволенность вознес на пьедестал,

Все стало можно и тогда народ

Меня своим властителем признал.

Отец: Признал властителем? Но, если можно все,

Кто ж над собой монарха вознесет!?

Никто ни слова против не сказал?

Сын: Да были разные, но я на то закрыл глаза,

Их голос утонул средь тысяч мнений,

Которые я миру навязал.

Я дал свободу всяких заявлений:

«Пусть каждый мысли изливает вслух!».

Как только мыслей стало больше двух,

Нужда пропала что-то запрещать,

Ведь каждый стал к словам соседа глух,

Стараясь просто громче всех кричать.

Отец: Я снова слышу хвастовство в твоих речах,

Ты так гордишься красотой решенья.

Лишить весь мир свободного мышленья –

Работа гения иль все же палача?!

Охолони! Твой нрав в тебе кипит.

Ты восторгаешься причиной собственных мучений.

В чем смысл, ответь, великих достижений,

Которыми достигший был убит?

Будь трезв уже! Взгляни на результат.

Скажи мне, что в действительности стало результатом

Для миллиардов умственных кастратов?

Сын: Средь них я самый первый был кастрат.

Я не восторжен и, поверь, не рад.

Прокруст, стремившийся весь мир укоротить,

Считал я высочайшей из наград

В безмозглом стаде главным дурнем быть.

Скажи, все те кого я уничтожил,

Низверг в ничтожество, убил и изубожил,

Кто все они, погубленные мной?

Отец: Проекции, всего лишь разум твой,

Тот самый ты, какой до смерти дожил.

Весь мир есть тот, кто сотворил его,

Всё в нем от электрона и до звезд, вдали горящих,

От клетки до прямоходящих –

Проекция сознанья твоего.

Творение настолько совершенно,

Насколько сам творец собой являет абсолют.

Твои созданья столько проживут,

Насколь устойчива внутри тебя система.

Сын: Терзая их, я убивал себя?

Отец: Ты разрушал себя в момент любой,

Бичуя тех, кто был рожден тобой,

А хочешь счастлив быть – твори, любя.

Сын: Но я был незнаком со сводом правил.

Отец: А разве я не говорил, что надобно учиться?

Но ты спешил быстрей самоубиться…

Сын: Однако, в Дверь войти меня одно лишь не заставил.

Отец: Зато теперь в себе ты умертвил

Гордыню, ненависть, тщеславие и буйного невежества порок,

Ты преподал себе достойнейший урок.

Так разве опыт сей напрасен был?

Сын: Нет, не напрасен, но, отец, жесток.

Не может смертный пережить такой урок!

Отец: Так ты ж не пережил, изволил умереть.

Сын: Не я, а буйного невежества порок,

А я остался, переживши смерть.

Хочу продолжить начатый рассказ,

Меня прервешь теперь еще не раз,

Но, тем не менее, я должен продолжать.

Я годы жил, не открывая глаз,

Теперь же не хочу я век смежать.

Мы породили массовое оповещение!

Радиоволны дали нам решение

Казавшееся сказкою доселе.

Мы шли теперь стезёю упрощенья

И в данном случае немало преуспели –

Пошла торговля леностью и барством.

Возвысив жадность и воспев коварство,

Любой порок укутав в добродетель,

От страсти мыслить мы нашли лекарство,

Из информации сплетая сети.

Отец: Но, как же ценности, к которым все привыкли с детства?

Любовь и честь, забота, красота, тепло души и дружба,

То, что любому безусловно нужно.

Куда от этого смогли вы деться?

Сын: Теперь всё стало просто. Мы создавали суррогаты:

Всё будет, если ты богатый,

За деньги — красота, любовь, друзья.

Есть цель, и знай греби лопатой,

Простая мысль: «Богатый Я – Любимый Я».

К простейшему мы низвели высокие стремленья,

Любовь – к механике совокупленья,

Патриотизм – до выкриков пустых,

Заботу – к выплатам, а дружбу мы свели к общенью

О темах низменно простых.

Теперь народ свободу приобрел,

И, опустив глаза, за мной побрел,

А я летел, не видя дальше носа.

Мой путь к обрыву в бездну вел,

Но я не задавал вопросов.

Я из людей подобие свое лепил,

Их жадности и слепоте учил,

Учил существовать не зная, не любя.

Отец: Так ты ж сказал, народ тебя любил?

Сын: Зачем меня? Себя, и лишь себя!

Ведь я не мог в открытую царем всеобщим стать,

С телеэкрана просто власть забрать.

Не забывай, народ во всем свободен,

И сам царей желает выбирать,

Единый царь противоречит их природе.

Царем всеобщим быть – ответственность и труд,

К тому ж цари от ядов часто мрут,

Я ни ответственности не хотел, ни смерти,

На Цезаря всегда найдется Брут,

Я ж создал хитрый принцип круговерти:

«Не можно править раз и навсегда,

Монарх на троне – страшная беда!..»,

«Власть узурпированная не имеет силы!..»,

«Проправил срок, другим поправить дай...»

Да сколько этих лозунгов ни было?!

Народ правителей сам выбирал, свергал,

Я лишь кандидатуры выдвигал,

Они покраше только выбирали маску,

А чтобы обо мне никто не знал,

Ещё одну пришлось поведать сказку.

И я реальность сказкой обратил:

«Один монарх весь мир поработил».

Над этой мыслью стали все смеяться,

Теперь никто б меня не уличил,

Хотя бы, чтоб шутом не показаться.

Отец: Но как же ты князьков наемных укрощал?

Их власть над странами была реальна,

А ты же правил только номинально,

Так чем, позволь спросить, ты их стращал?

Сын: Я им богатство, безопасность обещал,

Платил, читай «давал свободу»,

И от народной массы защищал,

Они за это жили мне в угоду.

Отец: Но разве у правителя нет денег?

Чем мог ты им платить, я не пойму.

Любому здравому и трезвому уму,

Понятно – ты мошенник и бездельник.

Сын: Так было раньше, я все поменял,

Я к золоту бумагу приравнял,

Печатать деньги только банки могут,

Которые я под себя подмял.

Так для князьков я стал царем и богом.

Был создан миф, что деньги могут всё.

Мне мир свои богатства принесет,

Я с ним за это расплачусь деньгами,

Богатство от любых невзгод спасет.

Я изобрел долги, и мир оброс долгами.

Системе хитрой не грозил провал,

За нефть и землю я давал права

Владеть бумажкой с долговой распиской,

Так список мнимых богатеев создавал,

И все стремились стать строкою списка!

Я развивал, лелеял этот миф,

Он вскоре всеми овладел людьми,

Весь мир стал за расписки торговать,

И мог любой, товаром заплатив,

Меня в еще один бумажный долг вогнать.

Теперь решай, чья власть была сильней,

А кто марионеткой был при ней:

Весь мир за фантики мне продал душу,

Всяк рвался в список тысячи свиней,

Что жрут людей на завтрак и на ужин.

Отец: Но в чем же прелесть править так?

В подобном мире ничего не происходит,

Лишь популяция приходит и уходит,

Застой, распутство и бардак!

Весь мир долгов не требовал возврата,

Лишь ради вседозволенности, всяких наслаждений и веселья,

Как наркоман, дрожа от боли, вновь вкушает зелье,

И изнутри сгнивает безвозвратно.

Они же с каждым днем хотели больше яда,

Был ценностью прирост количества свободы ложной,

И, значит, обесценивать свободы надо.

Что сделал с этим мой великий финансист?

Сын: Мой путь был неизменен – строго вниз,

Я нисходил по мере возрастания страстей.

Не бог, не царь, всего лишь аферист,

Что сделал власть религией своей,

Я ни за что вину бы не признал,

А потому на пир Войну призвал.

Чтоб напряженность масс свести к нулю

Я множество конфликтов развязал,

Не видя, что башку сую в петлю.

Конфликты отгремели по Земле,

Но не потухли, оставаясь тлеть,

И люд немного о свободах позабыл.

И мне б тогда пути пересмотреть,

Но я победою уже восторжен был.

Теперь я лично назначал свободам цену,

Свободы и война попеременно

Вовек не упадут в цене,

Цена упала – въедет танк на сцену,

Цена взлетела – скажем «НЕТ!» войне.

Но радость первая была недолгой,

Одна лишь страсть моей толпы убогой,

Жрала меня с остервененьем зверя,

Толпа желала страстно верить в Бога,

Что мог я сделать, сам в него не веря.

Отец: Поверил бы, и то уже не мало.

Суть Высшей Силы в нас заложена с рожденья,

И лишь безудержное вожделенье

Тебя тогда от Бога отдаляло.

Хотя неправильно и это тоже…

Мы часть Его, всё в мире часть Его,

Он – всё, всегда. Исторгнуть из Него

Ничто на свете никого не сможет.

Ты туловищем был, в котором дух дремал,

Себя не сознавая духом вечным,

Ты Силу веселил зверьком беспечным,

С позиций бренного весь мир воспринимал.

И ныне, вечный, мыслишь ты мгновеньем,

Ты плачешь здесь, что сотворил дурное, милый,

Да это так, коль не учесть в раздумьях Силу,

Ей дышит мир огромный, безграничный,

Нет, даже и не мир – закон один,

Закон сей вездесущ, неистребим:

«Судьба всегда идёт путем свободы личной».

Для Силы нет ни завтра, ни вчера,

Весь мир, вся бесконечность измерений,

Пространство звезд и смена поколений –

Смешных детей забавная игра.

Не мы историю вершим веками,

Всё просто есть, весь бесконечный ход событий

Определен заранее, их место, время и развитие,

А вот участвовать ли в них, мы выбираем сами

Поступками и поводами к ним.

Вот почему необходимо знать, чего действительно желаешь,

Через желания судьбу свою узнаешь,

Лишь лгущий сам себе судьбой гоним.

С позиций вечности нет хорошо и плохо,

Свершилось всё уже, чему дано свершиться,

Не изменить канвы и нашей волею решится

Лишь степень личного участия в эпохе.

Принять бессмертие фундаментом мышления,

Понять, что всё с истока до итога –

Есть только малая частица Силы – Бога –

И в Силе лишь начать искать решенья,

В том веры, не религии, начало.

И здесь таится пробужденье духа от дремоты,

Страстей спадают липкие тенета.

Идущий к Силе сделал шаг? Уже не мало!

Сын: Во мне родил ты множество вопросов и сомнений,

Но не давай ответов, в поиске решений

Рассказ продолжу о деяниях своих.

Ты говоришь, столетья боли и мучений

Я выбирал себе свершая их?

Тогда по ним и стану я тень беды икать,

Коль через мысли можно выбирать,

Коли ответ в вопросе заключен,

Тогда вопрос продолжу задавать,

Покуда смысл не будет извлечен.

Итак, мои творения желали веры,

Я понимал – они дотоле серы,

Покуда верят во всесилие монет.

Пусть кроме золота иной не будет меры,

А, значит, кроме денег Бога нет!

И были созданы тотемы, ритуалы,

Журналы, фильмы, церкви и телеканалы,

Священных книг мы тьму произвели,

К служенью культам приспособив маргиналов,

Снабдили золотом и властью облекли.

И вот уже блестят в руках ножи –

Мы строили религии на лжи,

Противоречиях в законах, на скандалах –

Толпа толпу искоренять бежит,

Стада от стай скрываются в подвалах.

Кто верит истово, воюют из-за веры,

Кто верит иначе, их режут изуверы,

А третьи вовсе расхотели верить,

Воюющих мы слали на галеры,

Неверующих принялись лелеять.

Вот так о Боге мы творили миф,

Народы спорили: чей истинен? Чей справедлив?

И за религиями люд забыл о Боге.

Одни священникам внимали, лбы склонив,

С мольбой и плачем им целуя ноги.

Другие просто ржали, словно скот:

«Ну, где ваш Бог? Когда он к вам придет?»,

Адептами безбожия являясь,

Вопили, что религия, мол, лжет,

Притом еде, деньгам и телу поклоняясь.

Теперь я властью насладиться мог сполна:

Разврат – Война – Религия – Война,

Затем опять разврат, и круг замкнулся,

Менялись лица, страны, имена,

Я не менялся, я давно свихнулся.

Меня не радовали женщины, и вина,

Дурманы, замки, пища и мужчины,

Я был всесилен, я пресыщен был,

Искал своей апатии причины,

Но, дух был глух, и я не находил.

Работа не внушала вдохновенья,

По кругу мчались годы как мгновенья,

Я перестал их вовсе отличать,

Желал я только лишь отдохновенья,

Устав пути к нему и способы искать.

Нет хуже, чем скучающий творец,

От скуки я решил поджечь дворец

Той власти, что искал когда-то,

Решил кровавый положить конец

Империи бездумного разврата.

Я пил вино, вдыхал дурман,

Безумен был скорей, чем пьян,

Я жил в бреду слепой, осатаневший,

Я стравливал верхушки крупных стран,

Как хорь в курятнике от крови опьяневший.

Я развязал тотальную войну,

Мир корчился в пороховом дыму,

А я все больше масла в пламя лил,

Мне воздуха не стало самому,

В огне войны тиран себя спалил.

В мученьях тело душу исторгало,

А в это время, время застывало,

В себя прошедшее и будущность включив,

Меня в пространстве распылило, разметало,

Во всех моих твореньях поселив.

И после смерти началась расплата.

Все зло, что сеял я когда-то,

Мой дух бесплотный неустанно жал,

На поле боя каждым став солдатом,

Я сотни раз в секунду умирал.

Я ныне помню список поименно,

Всю боль и ужас, их мольбы и стоны,

Я помню каждого, и мне их не забыть.

Во мне живут стенающие жены,

И дети тех, кого успел убить.

Тогда узнал, что значит бесконечность,

В мученьях, в корчах проклиная вечность,

Своим деяниям я цену понимал,

Тысячелетьями свою бесчеловечность

Я бесконечностью мучений искупал.

Отец: Ты получил тот ад, что сам желал

Через незнанье, бездуховность и беспечность.

Те, для кого ты Бога создавал,

Скажи, они самостоятельною волей обладали,

Они ли сами веры возжелали?

Сын: Они – проекции, а, значит, я желал.

Отец: Твои религии сулили Рай и Ад –

Пристанища для душ, посмертье по деяньям,

Как описали их твои сказания.

И чем был арсенал тех мест богат?

Сын: Я говорил, во всем мы шли с позиций упрощенья:

В Аду – жестокие телесные мученья

На веки вечные до окончанья мира,

В Раю – вино, еда, совокупленье,

Сон под чарующие звуки лиры.

Я сам себя еще при жизни убедил,

Что место мне в Аду, туда и угодил.

Ад личный, порожденный подсознаньем.

Я телом был, я дух не пробудил,

И жил в телах, что сам подверг страданьям.

Отец: Свои ошибки сознавать ты научился,

В ошибочности мыслей и желаний сознаваться.

Что ж, добре, сын, уже ты стал меняться,

Уже и я с тобою изменился.

III Один. Бесконечное мгновенье ожидания

Уходящий: Уже готов ты мир собою наделить,

В одно мгновенье вечность уложить,

Готов ты мною быть.

А мне приходит время удалиться,

Я чую, что почти готов влюбиться,

Твори себя – учись творить...

Один: Ушел. Совсем ушел за Дверь.

Он миром целым стал, следов себя за Дверью не оставив,

Он след оставил здесь, то – я, крыла расправив,

Парящей мыслию над всем лечу теперь.

Теперь я помню, как сюда отец ворвался,

Что здесь случилось, что он здесь нашел,

Теперь я помню, как он в Дверь вошел,

Как умер, мучился и как менялся.

Здесь время не течет.

Для вечного здесь только место. Можно мыслить

И, прежде чем к творцам себя причислить,

Окинуть взглядом всё: начало и исход.

Вот как звучит история творцов:

Отец, когда-то, тысячи веков назад – тому мгновенье,

Истерзанный несправедливостью, живущий мщеньем,

Покинул залы пышные дворцов.

Он многое прошел, мечту лелея,

Был на краю у гибели, но вновь вставал и шел

Дорогой ненависти, но чутьем нашел

Искомое – Оранжерею.

Он, на конце меча принесший месть,

Он, который Правду люто ненавидел,

Он, тот, кого бесчестный Бог обидел,

Он захотел все уничтожить здесь.

И вот тогда отец ворвался в Дверь,

За ней разрушил всё, вернулся в замок свой, пылая страстью

Стать в мире глупом абсолютной властью,

И чувствовал, что может стать теперь.

Тогда он превратился в палача,

Он, скомкав мир, швырнул его к своим ногам,

Убийца, пьяница и полигам

В горящем мире сына он зачал.

Он долго мучил человечество страстями,

Свои фантазии выплескивал на бедные создания,

Мир изуродован в мгновение созидания,

А тело все ж легло костями.

Он через личный Ад прошел, а выйдя из-за Двери,

Переосмысливал все то, что в мире сотворенном делал,

До смерти был мальчишка глупый и восторженный, но смелый!

Признал ошибки, в Силу и Любовь поверил.

Он в кресло сел, как ныне я сижу,

Нет времени, для тех, кто умирал,

Былое в голове перебирал...

Глядел на дверь, как я теперь гляжу.

Он изменился и меня стал ждать,

Он знал, что оба мы уже почти готовы,

Себя прошедшего он дожидался новый

И он сказал, и мне пора сказать:

{скрип двери}

«Мой бурный отрок, здравствуй!..»

Саратов. 2009-2026 гг.