Ономастикон

Колыбельная для Арджуны

Тьма пришла и накрыла город, не с востока — со всех сторон.

Вспыхнул, молниями распорот, исказившийся небосклон.

Ночь темна и полна печали, криков ненависти полна.

Сотни лет для того молчали, чтоб сейчас закричать сполна.

Спи спокойно, о мой Арджуна, среброликий царевич мой.

Пусть за тучами в небе лунном твои братья пьяны войной.

Нет им, нет им напитка слаще, чем родных золотая кровь.

Кровь богов дивно настояща, так пьяняща родная кровь.

Будет утро и будет битва, повзрослевшим шагнёшь в рассвет.

Будет вечер — падёшь убит ты, и увидишь, что смерти нет.

Но ты спи, мой царевич светлый — этой тьмой не тебе болеть.

Колыбельная недопета, не свита огневая плеть,

Плеть, которой Хастинапуру уничтожить тебе судьба.

Спи, Арджуна мой белокурый. Будет позже твоя борьба.

Айда-Ведо

Пожалей меня, Айда-Ведо,

Отрави меня трупным ядом

У кострища, чьи кости седы,

Возле камня, где кровь и ладан.

"...пусть меня не увидит Легба" -

Так камлает бокор-зумбези.

Пощади меня, Айда-Ведо,

Мать-Змея осквернённых лезвий!

Я навеки припал к земле бы,

Чтобы в белой змеиться шкуре,

Чтобы ждать костяного хлеба

От того, кто во тьме взыскует,

От того, кто искал невзгоды

Для убийцы с крестом на шее,

Для владыки кнута и пули...

Я струился б в стоячих водах,

Я б ему нашипел победу

И венчал бы валун замшелый,

Что в пределах земель Барона,

Ожидал бы других прошений

Там, где будущее былого

К новой радости змей распятья.

Там, где Дамбалла-лорд в короне

Льёт бокорам огонь в запястья.

Под трещётки волшебный шелест

Я кричал бы, как птицы Лоа,

Умирающие в закате

Там, где, до смерти зацелован,

Враг с крестом остывает, предан...

Присылай ко мне, Айда-Ведо,

Дочерей с цепенящим взглядом.

Стали волосы серы, седы -

Это, стало быть, мне награда.

Принимай меня, Айда-Ведо,

Раз Бон Дьё не назначил ада.

Oculus novus Alisae

Как Андромеда к утёсу, прикована к бреду алиса.

Только кошмар у алисы подстать Уоро-боссу:

Сказка мутирует, губит себя и двоится, троится.

Каждый ответ порождает лавину вопросов.

Стонет процессор алисы, но трудится, следует данным.

Взрыв неминуем, но в это не верит алиса.

Рыцарь алисы, к ней скачет на белом коне Лауданум.

Белый Король к пробуждению близок и злится.

Сказка мутирует. Чахнет и гибнет. Грозит развалиться.

Цветность плывёт, и цветы стали бело-кровавы.

Вводит чит-код впопыхах, вызывает Чешира алиса

и... ошибается. И призывает кадавра.

Нет, не Персей под эгидой Афины спасает алису

(он не из этого глюка), не сказочный Некто.

И на него, как проснётся, алиса не станет молиться -

Эту алису спасёт только бог дисконнекта.

Гаран

Прилелей, Гаран, в чертог высокий мою ты душу крылом лилейным.

Дай показаться отцу и сёстрам в последний раз после часа смерти.

Помоги, Гаран, пред троном отчим в последний раз преклонить колени,

Раны кровавые перевей мне льняными лентами в лунном свете.

Тяжело, Гаран, во тьме полночной летать безвестной тенью бесплотной.

Жаркое в сердце горит железо, острее жала стрелы булат. Но

Прилелей, Гаран, крылом лилейным мою ты душу в свои высоты.

Дай ей увидеть родимый берег, очаг родимый, отца палаты.

Над рекой Конви встают туманы. К закату солнце, к исходу вечер.

Тавр Тригаранос, ушёл я смело с рассветом в сечу, погиб недаром.

Шелестят ивы, поют хвалу, возлагают пурпурный плащ на плечи...

Белый журавль! Прилелей же душу к родному дому крылами, Гаран.

Умирание Дану

Ты опять умерла никому ничего не сказав.

Звёзды плакали, ливнем сходя в океан с небосвода,

В час, когда уходила ты, смежив навеки глаза,

И песок мироздания смыли подземные воды.

Из трепещущей лавы твоих медно-красных волос

Народилось, и встало, и шло безмятежное пламя.

И ничто от него не укрылось, ничто не спаслось:

Ни травинка, ни ветка, ни сердце, ни солнце, ни камень.

Мы стояли и пели на Песенном древнем холме.

Как мы жаждали любящих, нежных и тёплых объятий!

А на зов приходила безликая яркая смерть.

О, она подошла к ним ко всем - моим сёстрам и братьям.

Это было не страшно - вослед за тобой умирать.

Ибо знаю: приходит от века закат за рассветом.

И рассвет за закатом несёшь ты, бессмертная Мать,

Пробуждаясь от века на ложе рябиновых веток.

Смерть Жойена

Мечется яростным лютоволком в землях моих Зима.

Прятаться и убегать без толку - ибо над нами тьма.

Ибо над нами холодный чёрный купол немых небес.

Несотворённый, неизречённый, Призрачный вечен Лес.

Не колыбель он моя - могила. Саван его - туман.

Я припадаю к земле без силы. Ибо над нами тьма...

Что бы ему ни давали в чаше - выпьет её до дна.

Лето укажет пути сквозь чащу к месту, где спит весна.

Летний Ребёнок поднимет веки. Два ледяных бельма

Видят Долину, Простор и реки. Ибо над нами тьма.

Старые Боги глядят из ликов. Кровь моя в их коре.

Как же нелепо звучит и дико: день, чтобы умереть.

Сила моя от болот Моат Кайлин, кровь моя зелена.

Я отдаю, что хранил веками. Ибо над нами тьма.

Клод

Третью ночь Клод не спит, третий день ходит он сам не свой.

"Обдолбался, что ль" шепчут соседи, и зыркают вполоборота.

Клоду пофиг. Реальность вокруг порастает листвой,

Сквозь которую дышат стигийские чёрные злые болота.

***

На развалах Блошиного рынка чего ни сыскать -

Позапрошлой модели айфон здесь соседствует с вольтом тряпичным.

Здесь имбирь, сиди-плееры, старые пончо, мускат,

Пылесосы и детские куклы здесь, бусы и чучела птичьи...

Клод пришёл сюда только чтоб скрасить себе полчаса

До назначенной встречи в уютной алжирской кофейне напротив.

Рынок дышит и ткёт ароматы, цвета, голоса

В гармоничный узор. Только Клод здесь как дух неприкаянный бродит.

Нам судьба неподвластна, и шутит жестоко порой:

Клод увидел вещицу. И всё. И пропал. И не спасся из плена.

Забивая на встречу, несётся домой наш герой,

Отвалив за шкатулку какую-то вовсе безумную цену.

Он не ест и не спит, обнимает её, как дитя.

И он сохнет, как мумия. Стёртый узор проступает яснее:

По периметру крышки тугие бутоны блестят,

А по стенкам шкатулки струятся изгибами плавными змеи

***

Клода вскоре найдут: тело словно дерюжный мешок,

Словно старая кожа змеи, но тяжёлое, будто колода.

А из горла - прекрасен и страшен, - из глаз и кишок

Будет листья тянуть и бутоны нездешний эбеновый лотос.

Тьма придёт

Тьма придёт к тебе, сын, как она приходила всегда.

Тьма услышит твой зов и придёт, поглотив города,

Поглотив твои пашни, дороги твои поглотив.

Ты, бесстрашный мой сын, должен стать у неё на пути.

Будь, прекрасный мой сын, на дороге у тёмной воды,

На пути у волны, созидающей вечные льды,

Донебесной стены, что пришла укрывать и карать.

Мой малыш, поприветствуй свою венценосную мать.

Славный мой, ты рождён для того, чтобы править и петь.

Стать владыкой тебе, и быть жертвою - тоже тебе.

Я сосуд, сквозь который всегда воплощается тьма.

Эту участь, мой сын, предрекаю тебе я сама:

Вижу солнце и день, вижу травы, и лес, и холмы.

Слышу песнь возрожденья - ей до́лжно звучать после тьмы.

И в холмах запечатана, спит ледяная вода...

Но вначале, мой сын, тьма придёт, как приходит всегда.

Прорицание

Я Кассандра бриттов. Словам моим веры нет.

Но прошу, господин мой Марх, не пускай на порог волков.

Я ослепла, да. Но глаза мои видят незримый свет.

Только беды мне предрекать легко.

Чёрной масти вижу коня, господин мой Марх.

Он так горд был, так храбр был, резв был, вовеки не знал оков.

Он погиб от стрел золотых, этот конь, на моих глазах.

Он кричал в клыках золотых волков.

Не пускай, мой Марх, на порог золотых волков.

Сладким мёдом текут их речи, но гибелен лёд в глазах.

Золотой из пастей их тянется змей — он пожрёт твой кров.

Не пускай волков, господин мой Марх.

Дева сидов, вижу, сидит у текущих вод.

Шитый золотом плащ полощет, и плащ этот мне знаком.

Прежде был он бел, ныне алой зарёй в небеса течёт...

Господин мой Марх, ты впустил волков.

Марья Моревна

Марья Моревна, зачем ты ушла за ветром?

Огненной яростью жжёт невозможность встречи.

Нет, не бессмысленно ночью трещали свечи,

И не без дела звенел бубенец заветный.

Коли мне смерть на пути обрести придётся -

Алой рудой за твою разочтусь свободу!

Соль этой крови взъярится в осенних водах.

Ой ли не так, отзовись, и произойдет се?

Ласково пела мне, Марья Моревна, прежде -

Навьи урочища песни той, знай, слабее!

Царство и славу взамен не возьму себе я -

Еду за Марьей Моревной!.. чтоб очи смежить.

Марья Моревна, зачем ты ушла за ветром?..

Мигель

Старая мать не видя глядит в окно.

Молится, быстро перебирает чётки.

А за окном темно, на душе - темно.

Смертная белизна заливает щёки.

Входит Мигель. - Опять, говорит, не спишь,

Матушка! Что, скажи мне, тебя тревожит?

- Чувствуешь, сыне, как расплескалась тишь?

Прямо мороз по коже, мороз по коже...

В этой тиши моя притаилась смерть -

В душу глядит серебряными глазами.

С ней пререкаться разве могу посметь?.. -

Руки дрожат. Роняет с колен вязанье.

- Полноте, мама! Шла бы ты, верно, спать!

Это погода. Бури опять на солнце! -

Только вот голос стал у него сипат,

Ноздри трепещут, словно у иноходца.

Нежно за руку взяв, он её ведёт

К ложу, кладёт в постель, укрывает пледом.

Долго сидит в изножье. Сидит и ждёт.

Мать засыпает старческим сном ли? Бредом?

Выждав ещё, выходит Мигель за дверь.

Курит, не спит - скрипят половицы в доме.

Мечется он, как раненый хищный зверь,

Что-то решая. И набирает номер.

Ньевес прекрасна, словно январский снег:

Кожа бела, и волосы будто солнце.

Стан её гибок, очи - лесной орех...

Ньевес сегодня встретила незнакомца.

Он эксцентричен, молод, красив, богат.

Он обращался к ней, словно к знатной даме.

Ньевес решила - здорово. Надо брать.

И... он назначил только что ей свиданье!

Старый некрополь полон чумных могил.

Хмуро глядит Эрмита-де-Сан-Исидро.

"Может, он шутит? Может быть, он забыл?" -

Ньевес дрожит и по сторонам косится.

Но перекрёсток перед капеллой пуст.

Свет фонарей так слаб - не развеет мрака.

Пар облачками вьётся у женских уст.

Где-то в ночи протяжно скулит собака.

А перекрёсток - пуст. Сан-Исидро нем,

Только на Ньевес молча глядит с укором.

"Что это тускло вспыхнуло на земле?

Надо ж, булавка! Из серебра, с узором!

Старая... ей, похоже, под сотню лет!

Может, и двести!.." - Ньевес глядит на чудо,

Ньевес берёт булавку, идёт на свет,

Ньевес от счастья ног под собой не чует.

"Вот и не верь в приметы! Ну вот же - Знак!

Дева, булавка, стены де-Сан-Исидро!

Вот и пугайся ночи, могил, собак..." -

Личико Ньевес стало как морда выдры.

Знает она, что стоит прийти сюда,

К старенькой этой ветхой чумной капелле,

В кровь исколоть все пальцы и пожелать...

Станешь замужней вскорости в самом деле.

Ньевес и колет. Морщится, зло шипит

И, задыхаясь, шепчет Мигеля имя.

Ночь затихает. Де-Сан-Исидро спит.

Падает кровь на землю и тут же стынет.

Слышится Ньевес вздох за её спиной.

Как серебром вдруг стал перекрёсток залит.

Ньевес глядит за спину, а под стеной...

В кресле старушка в пледе. У ног - вязанье.

Нет, не старушка! Это сидит... она?

Ньевес?! А взгляд - как кто серебро расплавил.

Ньевес хрипит и корчится... тишина.

Демон встаёт и шепчет: "Игра без правил?

Мой дорогой Мигель, ты так низко пал?

Как же ты пал! Но... ладно, я дам полгода.

Целых полгода, слышишь? А срок немал -

Страшная нынче для стариков погода."

Прячется демон между надгробных плит.

Смотрит на землю небо в печали светлой.

Спит обессиленный октябрём Мадрид.

Где-то в нём мать-старуха от слёз ослепла.

Мор

... И вот наступает урочный час:

Дотлели угли, огонь угас,

Сера, бездыханна пажить.

Из града к миру выходит Он -

Холодный, злой, как закатный сон,

И стынущей кровью мажет

Входные двери домов и хат.

И будет голод, и будет град,

И горести полной чашей.

И Он ведёт на цепи чуму.

Слепые гончие льнут к Нему,

И шаг Его глух и страшен.

И где Он шествует, - стар и мал

Уходят спать под могильный вал,

Укрывшись золой и сажей.

На стылых ветрах Он позвал всех нас.

Идёт, предречённый, в урочный час.

Могилою станет пажить.

Вой Оссара

Холодное солнце закат спеленал,

И в чашах осталось так мало вина.

Ты слышишь - из мрака нас кто-то позвал

За море, моя Королева.

Опала листва, и земля холодна.

Ты знаешь, о чём зашептали поля?

Луна умерла и уже не видна.

Мне страшно, моя Королева.

Нет, старые раны ещё не болят,

Но, видишь - болота оставил туман.

И совы о скорой зиме говорят,

И арфа, моя Королева.

По-прежнему тонок и гибок твой стан.

Но голос охрип у бродяги певца,

И арфа, тот дар, что тобою был дан,

Умолкла, моя Королева.

Не ветер играет опавшей листвой,

И тень - это серая шкура гонца.

Признайся, ты тоже услышала вой

Оссара, моя Королева?

Падение Тии Бахан

Отчего красны глаза твои, Куниген?

Где супруг твой, где Эсгварног Серый?

Он уехал нынче утром к дальней риге.

День иссяк, и солнце в воду село,

А его всё нет как нет, и пыль дороги

Не взовьётся знаком скорой встречи.

Госпожа моя Куниген, видят боги -

Гибель наша ходит недалече.

Слышал утром я - видали у оврагов

Кадно Ллуйдога с дружиной рыжей.

Он разграбит и сожжёт к утру Тии Бахан,

Если плач твой боги не услышат...

Где заступник наш, где князь Эсгварног Серый?

Он погиб, а недруг в полулиге.

Полной горстью, знаю, Ллуйдог смерть посеет.

Так оплачь, оплачь всех нас, Куниген.

Рамон

Говорит Рамон: "отдавай добром самоцветы, мирру, китайский шёлк, разноцветный жемчуг, ямайский ром и иди спокойно, куда и шёл".

Говорю: "прости, милый друг Рамон, есть и шёлк, и жемчуг - а как не быть? Только вот Мадонне завещан он, потому придётся тебя убить".

Сын Грозы

Вот уже весна к завершенью подходит -

Нет дождя ни здесь, ни в округе далёкой.

Лик степи великой суров и бесплоден.

Не слыхать зверья, только кондоров клёкот.

Не видать зверья - только белые кости

По степи великой, да сизая падаль.

До свободной воды идти далеко здесь,

По степи, к живым жестокой, и надо ль?

Сын Грозы - охотник среди всех первейший,

А Гроза - колдунья и внучка колдуньи.

Всех мудрей отец его в круге старейшин.

Кто пойдёт за дождём не надо и думать.

И ты думаешь, друг мой, что будут битвы

И дорога за горы и за три моря,

И герой-побратим, что падёт убитым,

И что Сын Грозы в пути коня уморит,

Наконец достигнет золотых чертогов

И дары роскошные предложит духам,

Осилит загадки громовержца-бога -

Обернётся красавицей степь-старуха,

И сыграют в чертоге свадьбу так свадьбу,

И дожди молоком на землю прольются...

Сын Грозы мог великим героем стать бы,

О которых гимны сквозь века поются!

Но... всё будет не так, романтичный друг мой:

Мифы для посмертия, а жизни - проза.

Дальше будет вот что, рассказать нетрудно,

Всем известно ведь, как призывают грозы:

Сын Грозы будет наг, опоён настоем,

Будет смирно стоять в круге мрачных взрослых.

Дуя в флейты, от стойбища выйдут трое

В страшных пёстрых масках - рогатых, безносых.

И всё племя разом к небу вскинет руки,

А в руках округлые чёрные камни.

И окажутся кости пред камнем хрупки

В миг, когда взмахнёт из них каждый руками...

А уже на рассвете набрякнет небо

Тучами седыми, и прольётся ливень.

Сын Грозы исчезнет, как будто и не был,

Под покровом степных красно-чёрных лилий.

Танос наказан

Танос - дитя-хулиган - смотрит упрямо.

На троне - Мама.

За Тессеракт - Мамы разбитую вазу -

Танос наказан.

Шесть всемогущих камней - пёстрых осколков -

Да что в них толку!

Кто-то сказал - наврал ведь! - "дерзай и сможешь".

Как ни положишь:

Так, об косяк и боком, врозь и навстречу -

не выйдет "вечность"

Альмерийская драма

Конь у порога

Гордою статью кичится арабской своею.

Пой, Эсмеральда, выплёскивай в песне тревогу.

Золото сбруи

Блещет на солнце. Коня благородный хозяин -

Профиль чеканный, надменный, - он ждёт поцелуя.

Пой, Эсмеральда!

В полночи кос своих прячь бубенцы и кораллы.

Пой, самоцвет альмерийский, для графа де Вальда!

Граф своеволен -

Сто изумрудов прошло через сильные руки.

Сотня цыганок как камни им брошена в поле.

Пой же и смейся!

Кровь андалузская крови кастильской не ровня.

Помни о смерти. Танцуй же, но помни о смерти!

Руки цыганки -

Ветви оливы - надменного графа обнимут,

А поцелуи так сладки, так томны, так жарки!

Сердце кастильца

Не устоит перед ясной холодной красою

Стали толедской, что рыбкой в руке серебрится.

Плачь, Альмерия!

Нет Эсмеральде убежища в рощах лимонных.

Моря лазурь изумруд твой без ропота примет.

Тихо в округе.

Только лазурные волны на берег накатят,

В жесте отчаянья сжав иссушённые руки

В доме убогом

Мать зарыдает, у Бога прося искупленья,

Да загарцует породистый конь у порога.

Плач Эльфарран

Уплыл мой Белый Чародей за край земли,

Ни боль свою, ни смерть со мной не разделив.

Солеа яблонь белый цвет возьмёт вода.

Прощай же, Белый Чародей мой, навсегда.

Солеа яблонь белый цвет сорвёт прилив.

Мой смертный час неумолим, нетороплив,

Как пенных волн неотвратима череда.

Солеа яблонь белый цвет угас, когда

Уплыл мой Белый Чародей.

Как волны, плач мой разольётся средь долин:

- Пропал мой Белый Чародей в седой дали!

И вот Солеа сгубит чёрная вражда,

Но вечно белый яблонь цвет велит мне ждать,

Хотя тоски моей о нём не утолить -

Уплыл мой Белый Чародей.

Франсиско

Вперёд, мой Франсиско! Гнедые седлай каравеллы,

Как в Эстремадуре родной оседлал бы коней ты.

Расправь облака парусов – угловатых и белых.

И пусть такелажа канаты стенают, как флейты,

Под резким дыханием злого попутного ветра.

Вот так и начнётся твой путь, непростой и неблизкий,

В тот рай, о котором ты в детстве мечтал беззаветно,

В край славы и золота. Ну же, вперёд, мой Франсиско!

Вперёд, мой Франсиско, к долинам, как яшма зелёным,

К журчащим, звенящим, гремящим, ревущим потокам!

Туда, где плывут величаво, как зубья короны,

Алмазные гордые Анды в молчании строгом.

Туда, где, смеясь, на детей своих солнечный Инти

Глядит с золотых, лучезарных, сияющих дисков.

Оно там повсюду – на дереве, коже, граните –

Священное золото Инков. Вперёд, мой Франсиско!

Вперёд, мой Франсиско. Всё станет твоим, что захочешь.

И спутники примут как чудо кровавый пример твой.

И вас нарекут словно Бога-Творца – "виракоча",

А кое-кого принесут ему радостно в жертву.

Но вот Саксайуа́ман – хоралы священного камня –

Падёт и рассыплется, солнечной кровью замызган.

И сад золотой Кориканчи твоими руками

До листика выполот будет. Вперёд, мой Франсиско.

Вперёд, мой Франсиско. Стране этой некуда деться.

Не раз и не два изнасиловав Тауантинсу́йу –

Прекрасную сказку, цветок человечьего детства, –

Оставишь её, обесчещенную и босую...

Руинам – сожжённым, пустым, горделивым – не спится:

И горестно каждый из этих камней исполинских

Стенает сквозь время: «Убийца! Убийца! Убийца!»

Ты будешь их слышать веками. Вперёд, мой Франсиско.