Океания

Наступая на отражение луны

Сама лиминальность лестницы,

сверхчувственного пространства,

где архитектура и океаны соединены, прелестницы,

безднами, лунной и теплой ночью, когда дыхание учащается –

ведь только безумцы могут оставлять эти записи –

но я безумна, когда это твоей любви касается.

Сама лиминальность полуоформленного чувства мне нравится.

Едва уловимая улыбка, девушка пока не раздевается,

нужно усердней чинить одежду и позаботиться о том,

чтобы обрывки рыбьей кожи, которыми я владею – мой локон на твой палец мотается –

не расползались на чешуйчатые лапы существ с тюленьими хвостами

падая внезапно.

В сексе отсутствует логика, это невразумительное состояние, возлюбленное состояние,

из лебединой кости флейты музыка,

и что-то нежное вдруг сковывает так,

что ни ответить, ни пошевелиться и даже ни влюбиться.

И наступив на отражение луны идя через ручей

струящийся на мраморном полу –

а ты как будто камерой скользишь по мне глазами

и раскрываешь скромность губ –

я чувствую поток необъяснимый этакий,

природой необъяснимой залепетанный,

необходимо упорствовать, чтобы сделать меня оклеветанной.

Затяни ошейник музейный сильнее,

старейте другие, а мы молодеем,

опешили что ли? Я для тебя разоденусь во что хочешь,

присмотревшаяся, интересными словами говоришь, воздействие сильных слов, слабейте другие, возьми мою любовь.

Костер из сухих водорослей

Мне бы хотелось сказать тебе,

надо лишь проявлять немного смекалки,

если вместо нас рождаются герои

и умирают вместо нас слова,

мы, значит, просто в дальних залах, где наклеены на мраморе обои,

это тоже место неживое для людей,

но живое для рыб слабо озаренных звездами,

которых пеликан вылавливает,

как меня из бассейна в котором только что плавала

под шелест тропических пальм и деревьев манговых

с мириадами цикад неумолкающих по ночам,

с бирюзовой водой набегающей на края мраморного или плиточного аквариума.

Горы разлеглись темными подбоченившимися холмами великанских девушек,

в кафе играет джазовая музыка и я твоя музыка

с малюсенькими трусиками плыву приятной иллюзией.

А дальше...

А дальше две страницы вырваны,

какие-то невнятные ошметки

или правильнее сказать клочки бумаги.

Статуи дробятся на пиксели,

глаза – единственные наши спасители

тоже дождем забрызганные, звучит Реквием Августа,

волна отходит назад и разворачивается в сторону другой залы,

но пока отказывается затоплять статую.

Чтобы упорядочить информацию

мышлением досовременного человека,

который, как ты говоришь прибегает к манипуляциям,

хотя хорошо знаешь, что это не так,

ты просто подвержен моим стимуляциям и галлюцинациям,

я совершаю ритуал захлопывания страниц книги,

намекая на то, что выбью тебя из колеи

мраморными с крыльями херувимами.

Океания

Умопомрачительные истории

из дневниковых записей

пульсируют загадочной энергией.

Это все из сказочной категории.

Но выведенные мной формулы в волнении

обесценивают другие вычисления,

вода, ведь и начнет здесь подниматься

как только изменишь ты выражение

лица, склонишься, может быть, в отчаянье со мной,

и все равно вода прибудет, но не останется, на расстоянии как можно оставаться?

И вот она волна, волна захлестывая белое молчание...

Готовясь к наводнению мне все равно куда пойдет перетекание,

все символы, и вот я, вставши на колени перед первой статуей стою и мелом символы, послушай, Океания.

Застигнет мальчика калеку магрибинца

с берберским выражением лица,

он держит у груди последний свиток и в железной личности

уныниями мнений идентичности –

конечно, здесь теряется весь образ

и философский напустив туман я понимаю...

Все же невесомость и есть на все другое непохожесть.

И в новолуние поднимется волна над ним

искрясь барашками, баранами, нет хищными кудрявыми пеликанами,

и миски подставляя для пресной дождевой воды я понимаю, понимаешь ты.

И камушками выложенные слова гласящие:

«Я здесь запнулся, Океания, возлюбленное в лабиринте тяги

затопленное по уши дитя».

Медузы, блестящие пепельницы

Пока ты пишешь комментарии к Лисао

в поджарых жабрах верлибра,

расскажу продолжение истории наводнения вникая

только в важные детали, второстепенные

можно оставить за кадром, не понимаю

как люди могут говорить так много, слова как альпийские фиалки, цикламены.

Волна бывает всего на секунду опешившая

или что-то около секунды, засекаю,

а затем с медузами, блестящими пепельницами,

в припадке статуса эпилепсии

височной, но не страдая, а наслаждаясь нападая –

такие волны воистину пугают, если бы волны лицемерили

как люди, обвиняя других в собственных слабостях,

но они беспристрастны и дикие как лысые лунные мысли, они не притворяются и не приспосабливаются к людям,

они поступают, ласкаются поворачивая голову пенную, включая вибро.

И следующая статуя, которую охватил подмокших водорослей костер –

я пошутила сказав костер, костер is enormously insecure.

Это была бирюзовая династия мусульманского раскола льда

и она захлестнула девушку

в высоких сапогах, наклонившуюся застегнуть молнию, и в тот момент

пошла стрелка на чулке, потому что молнию заело, и вода виды видавшая не потерпела,

а ты, мой экспонат музейный, овладеваешь

с каждым шагом все наглея и наглея... и ее лелея.

Поликлиника музейных статуй

Динозавр стоит кошмарный,

со скелета сыплется песок, он хилый.

Шар планеты голубой, биосферный.

А ты всегда, всегда любимый.

Смысл природоохранный.

В захолустье Мессия –

он клоун океанный и гуманный,

а Динозавр ему шепчет: «Большое спасибо!»

Полубогини в синей тине, а путь до неба серпантинней,

не разлагаются лишь мифы слюну потратив зря на рифы.

А ты любимый, водяных размякшие спины,

элементарно непонятливые виды, а солнце светит все карминней.

Жду блокнотик, твоя JAP

Так странно, я устала быть начеку,

выслушивать слова правдоустроителей,

я хочу молниеносно уйти в себя, добавить стрелку чулку,

отбарабанившему дождю подлить в лужу коньяку,

пусть пьянится огнем многомиллионным,

сказку расскажу непоседливому пошляку.

Присогнутые ноги, принцесса в корсете, нежные груди,

пес выглядывает из будки и скоро набросится со словами: «Забуду,

и разорву на куски твое вечное детство,

корону приделав на голове, а крови снежку

Анны, а алмазов клыку, ты будешь догонять меня в погоне,

ты будешь на изнанке, левой стороне ладони

вылизывать иероглиф, означающий тоску,

и постоянно шептать о том, как ты бесталанна,

но прекрасна и благоуханна, манна,

и моя развратная, непоседливая ляля

меня желала так сильно, что роль принцессы сыграла».

И зонтик со спицами заставишь разодрать

отдельно на спицы, отдельно на материю,

черную обернув вокруг талии незабудку.

Анютка, сутки, всего лишь сутки, и придет ночь паскуда,

и твоего вхождения огромная амплитуда.

Синхронное и до дрожи сведенное, а дальше сладкая, сладкая тьма наркомана.

Обрывки рыбьей кожи

… льет вода,

то фонарь сверкнет на бритве, то звезда.

Михаил Свищев

Собственно мрамор молчания.

Облака вплывают через проломы огромные

в залы, ветер задувает в трещинки статуй

и те начинают петь и свистеть, все, что осталось от крахмала,

метет творожная поземка, и слишком холодно стоять, и разговаривать.

Стяги, гальку, морские звезды и ракушки

задувает в щели, на обросшей мидиями лестнице

ты сидишь в запустенье ума, и я к тебе присяду.

Мой почерк как путаница водорослей,

но интригует и неукротимые волны с колючим снегом

разрисует, и темные застойные озера с кувшинками.

Спидометр твоего сердца показывает замедленную скорость.

На мне одежда из обрывков рыбьей кожи,

ты обмотан веревкой из водорослей пересохших,

такими ремешками,

а на голове статуи гнездо из рыбьих костей и сухих водорослей,

скорее всего это Минотавр, он стоит в абсолютной тьме в дверном проеме, а под ним битый мрамор.

Рухнувшая лестница, ей, наверное, лет миллионы,

ты гладишь заветренной рукой по моей спине обнаженной.

В перерезе вен веревки

нет преследований, мести,

в этих залах нет возмездий,

лишь в гонении любви мотивировке ты кидаешься на шею мне, ведь ты репрессий зверь.

Теодор Фонтане - Затихание

Alles still! Es tanzt den Reigen Mondenstrahl im Wald und Flur, Und darueber thront das Schweigen Und der Winterhimmel nur.

Alles still! Vergeblich lauschet Man der Kraehe heisrem Schrei, Keiner Fichte Wipfel rauschet Und kein Baechlein summt vorbei.

Alles still! Die Dorfes-Huetten Sind wie Graeber anzusehn, Die, von Schnee bedeckt, inmitten Eines weiten Friedhofs stehn.

Alles still! Nichts hier ich klopfen Als mein Herze durch die Nacht; - Heisse Traenen niedertropfen Auf die kalte Winterpracht.

~

И все затихло! Лунный луч танцует на пшеничном поле. Царит над облаками куч зимою небо и раздолье.

И все затихло. Разве ты, напрасно ожидая крика вороны в шелесте листвы, и не журчит ручей безликий.

И все затихло. Изб могил как деревенские просторы стоят, раскинувшись и игл под снегом много, бело море.

И все затихло… Ни рывка, ни стука сердца в черствой ночи. И лишь зима так велика, величественно снег волочит.

По арктическим сумеркам ледяная крошка

Где воздух сливается со льдом,

где жидкость становится твердой,

небеса замерзают,

дрейфующая по арктическим сумеркам ледяная крошка,

там мысль бежит наперегонки с музыкой, и там ты мне в любви признаешься,

мой хороший.

Я в варежках из шкуры кенгуру, и ты такими за зиму обзаведешься.

Здесь мало людей по всей стране, по всей.

Моя любимая Канада, синоптики еще сверяют даты,

во время миграционных перелетов летят клины в небе длинные.

Ты отправляешься в комнату новостей и печатаешь тиражи несмелыми ровными линиями,

складывая страницы аккуратно, милей,

чем все, что я когда-либо читала из новостей, земней.

Попробуй закрутить сюжет как тесто для кокосового пончика,

если ничего не происходит – это что-то тоже,

можно теоретизировать и струнные квартеты заиграют утонченнее,

а отвергнутые обществом идеи – все лишь периодика,

здесь важно игнорировать захлебывающееся неважными вещами, молоко из ковшика

галактики шутливого молочника.

Ты налегаешь грудью на край стола, будто собираешься сообщить: «За северными милями

то, что линейками не измеряется,

но мне бы хотелось милую насиловать так сладко и глубоко, как будто север к югу присоединяется,

моя тоненькая Августина».

Болливудская продукция

Не достанешь нигде, такой пришел автор,

как допотопный ящер.

В руке держит разноцветный маркер

и будет рисовать тебе шлягер.

А ты смотри от зверья озверея.

В серьезных стихах всегда полуправда,

оставьте ее назавтра.

Как шайбу для ненужного хоккея

на траве с клюшками или мячом,

забрасывая друг друга вопросами: «Где я?»

Да нигде, в Монтевидео.

Только к удовольствию надо относиться серьезно,

как роса утром, слезно.

Ненасытная потребность в нежности,

мы не мазохисты,

открывайте иски.

На льду можно играть, как будто на траве недостаточно реализма,

я хочу играть во что не игралось прежде.

Ничем не владея, сомнения развея.

Не надо Париж, сплошной Бейджинг.

Все думают, стихи слагаются – слово удержи

как воробья или шайбу,

а оно все равно на траве лежит,

никуда не спешит.

Кому надо, тот млеет от любви обнаглея.

Я к тебе впритык, болливудская селебрити.

Можешь золотом прошить, можешь ниточкой серебряной.

Пусть все радуются словно не умеют писать правду,

нежность между скул.

Радуются новому стиху,

варят себе уху,

хорошую или плохую.