Очень часто с годами приходит усталость

Глава 1

Очень часто с годами приходит усталость,

От нелепых, не нужных, пустых разговоров,

И жить уже хочется лишь самую малость,

И глупыми кажется смыслы раздоров!

Нам всем было и будет "о чем помолчать"

Время за нас все сказало давно,

Мы все молча уже научились кричать,

Что правда, что ложь - уже все равно!

Наши победы никому не нужны,

Ни врагам, ни друзьям, не нашим потомкам,

Наши идеи совсем не важны,

Наши души чины раздарили подонкам!

Уходят недели, уходят года,

За ними и мы поспешаем в догонку,

Время наше словно вода,

Всё уходит в ненавистно пустую воронку....

Глава 2

Люблю её, как дальнюю звезду,

Чей свет летит ко мне через года.

Но я в своём холодном и пустом аду,

Тоска моя совсем ей не нужна.

Пишу я письма, что не дойдут вовек,

В чернилах тонну, в соль превращая грусть.

Мой одинокий, жалкий человек

Не смеет даже на её порог коснуться.

Проходит жизнь, как медленный сеанс,

Где главный зритель— только боль моя.

Я жду тот свой тихий, окончательный шанс —

Приход небытия, конец пустого бытия.

И смерть, подруга тех, кто нелюбим,

Свой плащ раскинет, шепчет мне: «Пора».

Она избавит от невоплотимых

Мирков, отчаянья, от горького жара.

И, может, там, в ином немом краю,

Где нет ни расстояний, ни обид,

Я, наконец, её по-настоящему обниму,

Которую так болезненно любил.

Глава 3

"Осенний дым"

Горит в душе холодная печаль,

И меланхолии моей не одолеть,

Где прежде был пиров веселых шква́л,

Лишь призраки согласных лиц глядят.

Исчезли братство, дружба и любовь,

Как дым осенний, унесенный в высь.

О, друг мой! Где твои былые клятвы?

Они развеяны, как прах, молвой.

Ты изменил, презрел святые правды,

И отравлен твоей изменой я.

Твои уста, что вещали мне сладость,

Хранили ложь, тая смертельную ярость.

А ты, чей образ нежен был и мил,

Чьи очи— неба синего чистей,

Ты сердце хладным расчетом развратила,

И твой обман ужаснее страстей.

Ты призраком являлась в светлом храме,

Где я молился женщине и другу,

И разбивает жизнь моя о камень

Безумную, несчастную причуду.

Так что ж томит душа́ моя уныло?

Беги от сих притворных лиц и мест!

Лишь горькая свобода мне светла,

Где незнаком ни льстец, ни злой невежда.

Один, с тоской, что сердце мне сожмёт,

И с горькою, но честною мечтой.

Глава 4

Смерть и Жизнь

Жизнь-принц, румяный и прекрасный,

В сиянье утра золотого,

Скакал на резвом скакуне,

И радость ликовала в нем.

Он розу утреннюю рвал,

Он в дудочку свистел дубову,

И всё вокруг дышало страстью,

Волшебной, юною отравой.

А Смерть, как злая тётка, следом

Брела в лохмотьях и с клюкой,

И холодом и мглой победным

Веяло от старухи злой.

Её костлявою рукою

Ломался лист, вяла трава,

И прерывалась за собою

Её походка, как молва.

«Постой, красавец озорной! —

Шептала она, чуть дыша. —

Твой бег стремительный уймётся,

Погаснет пламя в твоих очах.

Твой конь устанет, сбив копыта,

Уснёт твой дух, замолкнет смех,

И лишь одна моя жнитва

Не обойдёт ничьих помех».

Но принц, смеясь, бросал ей всё в ответ:

«Старуха, твой удел — забвенье!

Пока есть солнце в небесах,

Пока поёт в груди моей

Стихия пламенной крови,—

Твоё бессильно притворенье!»

И заливал её песок

Волною пенною пиров.

И нет меж них иной вражды,

Как нет и примирения,

Их вечный спор — основа бытия,

Порядка высшего явление.

Один — как яркий, пышный цвет,

Другая— как сухой остов.

Таков заветный для вселенной

И непреложный, строгий зов.

Глава 5

Померкла осень над Москвой-рекой

Померкла осень над Москвой-рекой,

В туманной дымке скрыв свои соборы;

Гуляет ветер улочкой немой,

Срывая листья с обнаженных кленов.

Как тяжел небес свинцовый свод,

И давит грудь тоскою безымянною!

И каждый встречный на меня глазеет,

Но на челе — ни радости, ни боли.

Они идут, потупив очи долу,

В грязи холодной топчут лист засохший.

И в их сердцах — сон, в душах — мертвая остуда,

И слышен лишь скрип сапогов о мостовую.

О, город пышный, город бедный!

Дух смирения и суеты терпкой!

Где каждый сам в себе несет тюрьму,

Глядя под ноги — в страхе иль в раздумье.

Глава 6

Забытая деревенька

Забыта мельница. У сёл

Ручей струит печально воды.

И ветер, как унылый дол,

Качает стебли у ограды.

Скрипит заброшенный крылец,

Где паутины кружева.

И на покинутый торец

Ложится осени синьва.

А в горнице, где пахло мёдом,

Теперь царит иной, чужой,

Покров, пропитанный холодом

И непроглядной тишиной.

Я помню прялку и у печки

Седую прядь твоих волос…

Твоей шуршащей речи

Уж не вернёт ни ночь, ни рост.

Луга, где бегал я босой,

Крапивой жгучей поросли.

Исчез, растаял мир иной,

Что в детстве так меня волшил.

И снится мне не сад в цвету,

А образ, ставший чуть размыт —

Твою ушедшую в мечту

Любовь, что сердце сторожит.

Всё унесло… Лишь тень качнётся

В углу, где ты вела бесе́ды…

И горько сердцу остаётся

Считать минувшие годы.

Глава 7

Лживый сон

В моей душе — как пламя, жар святой,

Мне девушка явилась словно сон,

С воздушною, нездешней красотой,

И сердце в плен у ней было увлечён.

Всё кажется — виденье, и мираж, и бред,

Что вот сейчас ресницы вздрогнут, встрепенусь,

Исчезнет ночь, с рассвета придет след,

И наяву от грез горьких я очнусь.

«Проснись!» — твердит холодный разум мне,

«Ведь призрачна та прелесть и та нега!»

Но я шепчу в моем безумной сне:

«Нет, не проснусь, не нужно мне иного.

Пусть это сон, пускай обман и ложь,

Но в нём она, её любовь и ласки.

Проснуться — значит наяву узнать,

Что нет её... Лишь пепел и увядшей краски».

Так буду спать, очнуться не желая,

Храня в груди сей пламенный недуг.

И жизнь земную, прозу отвергая,

Я в этом сладком сне умру, мой друг.

Глава 8

Старцы и народ

Вот бор седой, в пыли веков,

Под тяжестью немых преданий,

Где хриплый крик бессмертных ворон

Звучит, как звон оковных ран.

Их ветви — высохшие руки,

Что машут к безднам с крутизны,

И клонят стадо к хладной муке

Слепые пастыри-холмы.

Внизу, в долине, рой слепой

Течёт, влекомый гласом сладким,

Где каждый шепчет лист сухой

Под ризой, пахнущей украдкой.

И мнят они, что слышат зов

Ручьёв, сулящих им прохладу,

Но это — шелест мертвых слов

И тленья праздная услада.

О, как же слеп и жалок рой,

Что следует в глухую пропасть

За теми, кто уже душой

Давно прогнил забыв про робость!

Лишь ветер ночи, страж немой,

Свистит им в очи в час урочный,

Но для глухих и для слепых

И правда — звук неосторожный.

Глава 9

Бессмысленность

Не гром орудий, а ропанье вьюги

Ласкало зимний, непробудный лес.

Не плачут нынче о погибшем друге —

Слезами стынет на щеках желез.

Здесь каждый камень, пробитый осколком,

Кричит во мраке сипло, не во сне.

Под этим пеплом, под обугленным полком

Лежат заброшенные люди, все во мгле.

Зачем душа озлобленною стала?

Кому нужна эта немая мгла?

Ведь жизнь и так уж слишком коротка и мала,

Чтоб сеять смерть...И нет ей и начала.

О, дайте крикнуть, дайте, сирые дубравы,

Сквозь гарь и стоны, сквозь кромешный ад:

«Ведь мир дороже всех святынь и славы!»

...Но слышен только пули чёрный яд.

А там, за тучей, утренние росы,

И колос спелый клонится к земле,

И руки матери, и смех, и слёзы,

И мир, что дороже света белого во мгле.

Глава 10

Уголок земли печальный.

Вновь посетил я уголок земли печальный,

Где дремлет русская глубинка в забытьи.

Стоят избы с поникшею главою,

В садах крапива да бурьян густой.

Не слышно петухов, не видно дыма сизого,

Лишь ветер воет в щели пустых окон,

Да ворон на кресте горланит невозбранно,

На храм, что рушится под бременем годов.

Куда ушли они — те поколенья сменны?

Чей труд, чей смех здесь воздух напоял?

Всё кануло в Лету, в небытие бесследно,

Лишь память шепчет грустную мне быль.

И лишь берёзы, горем все склонённые,

Как вдовы страждущие у дорог,

Хранят ещё преданья те былые

Под шелест листьев, тихий и убог.

О, Русь! Куда ты мчишься? Что оставила

В глухих полях, в лесах, в селеньях без людей?

Иль суждено им кануть в невозвратное,

Чтоб новый век возник на костях старины?

Стою один средь царственного запустенья,

И грусть моя темна, как этот вечный мрак.

Так много жизней отзвучало без ответа…

И сердце ноет, плача о былом.

Глава 11

Запоздалое раскаяние

Она — любовь всегда была,

Но я не видел, не ценил.

Душа надменная ждала

Иных наград, иных светил.

Я прожил жизнь, гордясь собой,

В пирах и шуме пустогласном,

И утопал в тоске густой

С вином в бокале беспристрастном.

Она ж, как ангел, отлета́ла,

Храня свой светоч золотой.

И лишь тогда я осознал,

С кем и зачем я стал чужой.

Теперь, в раскаянье немом,

Стою у жизненного края.

Но к ней, ушедшей со крестом,

Дороги нет, душа святая.

Вот горький итог и мне конец —

Мне стыд и холод в сердце вечный.

Лишь эхо прошлых, милых лиц

Звучит в душе моей, конечно.

Глава 12

Осень

Колдует осень в чаще лесной,

Путём обманчивым ступая,

Где паутины свод кружевной

Нас манит призрачно, мелькая.

Но ветер резкий сбил тот пух,

Разорвав ткани изначальные —

Так и в душе твоей, мой друг,

Владеют ложь и страсти вальные.

Гроза придёт — ударит гром,

Сожжённым дубом пахнет свежесть…

И ты срываешь лист с врагом,

Храня в груди обман и месть.

Но очистись ты душой от зла,

Как дождь смывает пыль с берёзы,

Чтоб в сердце вновь пришла хвала

И светлой правде — слёзы, грёзы.

Глава 13

Власть

О вы, кто властью обольщён,

Чьи речи лживы и притворны!

На троне ваш злаченый сон,

А нам — уроны непокорны.

Вам чужд народный шум и стон,

В пирах проводятся всеорно

Ваш день.И трон ваш вознесён

Над нашей верою покорной.

Мы ждём, как манны небеса,

Что час пробьёт освобожденья,

И рухнут злые чудеса

От силы общего броженья.

Но тщетны наши упованья —

Одни тираны сменят тех.

В сердцах у нас кипят желанья,

А на устах— покорный смех.

Так стоит ль верить в их науки

И ждать, что совесть их проснётся?

Храните в сердце вы, не в руки,

Ту правду, что не оборвётся.

Глава 14

Ответ Александру Осипову поэту и моему учителю и однофамильцу на стих

"Из жизни уходят лучшие, случайно или не случайно и в этом есть некая тайна"

Опять пророчит ночь глухая,

И звёзды, словно строгий суд…

Душа, пред вечностью рыдая,

Твой горький возглас примету́д.

Да, слишком рано иль случайно,

Покинув бренные миры,

Уходят корабли туманно

С возвышенной своей горы.

Ты видишь тайну в этой мере,

Где высших сил сокрыт устав…

Но нет загадки в этой вере —

Лишь равнодушие толп, испуг рабов.

Власть лжи, что топчет всё святое

Холодной поступью своей,—

Вот корень жатвы роковой,

Разгадка гибели твоей!

Их свет, как солнце, нестерпимый

Для снов, что правят сей юдолью…

О, не случайно, не незримо —

Им невозможно жить в неволе.

Глава 15

Ночь

Колдовская Ночь раскинула покров,

И в бархате её — таянье и желанье.

Её уста — прохлада ночных ветров,

В них сладкая отрава обещанья.

О, сними жемчужное ожерелье с рос,

Распусти волну благоуханных кос!

В её глазах — мерцанье дальней бездны,

Где тонет ум, и дух мой бесслезный.

Шёлк её шагов — на травах шелестень,

И в каждом шорохе — невысказанный стих.

Она целует влажною сирень,

И в лепестках её — блаженство и разгул твоих.

Её дыханье — ветра тёплый вздох,

Оно ласкает лип, смущённые вершины.

В её объятьях — исчезает грех и страх,

И плавится душа, как воск от полыни.

Так приходи ж, о, Ночь, в свой дикий и тёмный сад,

Где тайно зреет страсть, где соловей рыдает.

Ты — женщина. Твой шёпот сладко струится в ад,

И сердце вечное в тебе себя узнает.

И под твоей фатой, в горении и мгле,

Я пью тумана хмель, я вижу сны о Рае…

Ты вся— порыв к иной, неозарённой земле,

Ты — вечная жена… И я в тебе сгораю.

Глава 16

Надейся и жди

Не унывай, душа, не камень несть,

И тяжесть дней — не навсегда заклятье.

Сквозь соль разлук, сквозь горечь злых потерь

Пророчит нам грядущее зачатье.

Потерпи лишь немного, погоди —

И зимний лёд растает без остатка.

У каждой тьмы есть свой предел, иди

Навстречу дню, что ступит так же сладко.

Как в омуте колодезном, в тиши

Хранит вода и солнце, и просеки.

Так в глубине твоей немой души

Уж зреют всходы новой, веской вехи.

И время, что скребётся, как мышь, в стену,

Свой жёсткий ход смягчит, устав от спешки.

Ты слышишь? За холодную весну

Грядут тепла исполненные всплески.

Всё будет хорошо. Лишь доверяй

Тому зерну, что в тёмной почве дышит.

Не ты один свой выстрадал очаг —

И мир с тобой и плачет, и не дышит, но все слышит.

Глава 17

В чужом саду

Колодцы губ и скулы сведены —

В чужом саду поют о счастье льдистом.

Их верности скрипичной чистота

Нам говорит о том, чего лишились.

Они делят один орех, один полёт,

Одно стекло, где дышат пополам,

Их счастье — каменный, тяжёлый мёд,

Недосягаемый для наших рам.

А у меня — лишь ветра сиплый стих,

Да сновиденье, тонкое как дым,

Да забытьё, где я один затих,

С твоим несказанным и неживым.

Их радость — чуждой музыки обвал,

А мне — лишь шепот, что во тьме терялся,

И образ твой, который умирал,

В тех зеркалах, где я не отражался.

Глава 18

Предательство

Ты нашу честь на блеск менять

Посмела, избранной судьбою…

Мне нечем больше оправдать

Твой роковой поступок пред собою.

Ты растоптала светлый плен

Любви, что сердцу был святынею.

И твой безжалостный обмен

Прошел с холодною улыбкою змеиною.

Вся жизнь, что я тебе отдал,

Стал бессмысленным и пустым финалом.

Твой ложный шаг её подмял,

Как ураган над полем спелом.

И я стою среди руин,

Где совесть ты схоронила в яме.

Твой приговор — один я ныне,

С твоим предательством на пепле, между нами.

Глава 19

«Новым веяньям»

Забыты дедовы победы

Их славный, окроплённый кровью путь.

Потомков хладные беседы

О подвигах тех громких как-нибудь.

Им чужд порыв былых героев,

Их рассказ — как наставленный покров.

В их жилах стынет кровь, не волнует бо́ев

Давно умолкнувший суровый зов.

Грядущее — туман безбрежный,

Где нет ни цели, ни дорог святых.

Их жребий — мрак, удел их безнадежный,

В сердцах — ни искры жизни золотых.

Так юность, не познавшая былого,

Свой век влачит в сомненьях и во лжи,

Не веря ни в заветы, ни в основы,

Над пропастью стоя на рубеже.

Глава 20

Страх

Опять душа пустотой встревожена,

В груди холодный и немой озноб.

Жизнь клонится к закату, оборвана,

И вот-вот последний выдох поглотит гроб.

Всё ближе миг… Исчезнут оправданья,

И мысль, и страсть, что сердце волновала.

Был я — и нет. Лишь тишина и знанье,

Что вечностью безгласной всё стало.

Как страшно знать, что пламя одинокое,

Как свечка, дунет ветром в пустоте.

А мир, в сияньи праздничном истоком,

Продолжит путь в блаженной слепоте.

И лишь звезда, так равнодушно-ярка,

Над пеплом будет вечно голубой…

О, ужас! Мысль, сраженная ударом,

Застыла пред небытия глухой.

Глава 21

Сказка о Короле и народе его

Жил-был Король в чертогах златых,

Велик и грозен, властью упоен.

Его народ, в долинах и лесах,

Влачил свой век в суровых бедствах, в страхах.

Он обложил непосильной данью их,

Брал последний сыр, и хлеб, и воск от пчёл.

Кто не платил – тому на площадь кнут,

И батоги свистали, лилась кровь из ран.

А утром вновь – на стройку пирамид,

Где многие, отчаясь, находили смерть.

И говорил Король, глядя с высот:

«Любить за, что я должен, этот нежный мой народ?»

Но странное в том царстве происходило:

Народ свой король как будто бы любил.

Не ропот шёл по сёлам и полям,

А песни, что хвалебно королю звучали.

«Он нас истязает, значит, не забыл! –

Толковал седой пахарь у окна.–

Он мыслит о нас, казня своею дланью,

И в бедности – спасения гарантия!»

Другой вторил: «Богатство – это грех,

А нищета – залог спасенья душ.

Коль бьёт нас король, значит, мы дороги,

Он куёт из нас великих духом слуг!»

И шли они с поклонами низкими

Нести последнее в его же сундуки,

И целовали плети, что по спинам,

И славили его в своих молитвах.

Как-то раз мудрец, проезжий из чужих краёв,

Спросил у них: «За что любовь сия?

Он грабит вас, калечит и бьёт,

За что ж хвалы ему, а не проклятья?»

В ответ ему народ лишь улыбался:

«Чужой ты человек, не понимаешь ты,

Суровая его отцовская любовь

Нас от греха и праздности хранит!»

Король же старел, тучнел от объедения,

Но народ любил его всё жарче и нежней.

И так они и жили: король – тиран,

А рады – рабы, довольные вполне.

Мораль

Увы, бывает в жизни некий лад:

Кто бил и грабил – тот кумир и брат.

Тот скаредный, жестокий властелин

Милей и краше добрых исполин.

Смиренье – добродетель и беда,

Хуже корысти злая слепота.

Глава 22

Мудрые дураки

Бывает, седина виска коснётся,

И борода, как снег, бела.

Кому-то мудрость в очи про́сится,

А у иного— пустота.

Глядишь на деда: вид почтенный,

Прожитый век, лежит в морщинах,

Но разум скуден и надменный

В речах пустых, в глухих кручинах.

Он мыслит: «Я видал так много!

Мне возраст дал право всех судить».

А речь его — убога и убого,

За ним не хочется следить.

Гордыня глупая, что спесью прёт из тела,

Что мнение любое — будто бы закон.

Увы, седая голова не поумнела,

Лишь обнажив души немощный полон.

Мораль проста, ей цена невелика:

Не верь сединам, как святым мощам.

Иной старик — что старая кляча,

Готов он умничать и в этот самый час.

Не в возрасте сокрыта мудрости услада,

И не в количестве прожитых годов.

Иной и в двадцать — будто старец взглядом,

Иной и в семьдесят — глупец и суеслов.

Глава 23

Измена

Вся ложь людская — как осенний стон,

В ней каждый слог отравлен и жесток.

Я в эту бурю ранен и сражён,

Мой одинокий, обессиленный срок.

Ты изменила, подлый совершив обман,

Расчёта холод стал моей судьбой.

Я для тебя был лишь случайным дран,

И я сгораю лютой клеветой.

Мне не нужны ни встречи, ни слова,

Душа устала от людских узор.

Она — как выжженная бурею нива,

И ей не нужен больше разговор.

Так дайте ж мне уйти в немую выть,

В безмолвной келье, где царит покой,

Чтоб обманам истощиться и забыть,

Сливаясь с тишиною и луной.

---

Глава 24

Опять тоска, опять сомненья

Опять тоска, опять сомненья

Гнетут измученную грудь.

Нет в жизни цели, нет стремленья,

К чему тут радости сыскать?

Бредёшь по жизненной дороге

Средь ухабов и колеи,

Как перед Богом нищий — в рваной одежде,

Без веры, к правде и любви.

И нет просвета в этом мраке,

Одни обманы да тщета.

И слышен плач в тоскливом ка́ждом

Урочном стоне бедняка.

И нет нигде отрады взору:

В полях — крапива да лебеда,

В судьбе мужицкому — позор и горе,

А барину — тоска и слепота.

Всё тлен, всё прах... Иссякли силы,

И разум вопрошает: «Для чего?»

Как будто ветром пыль развеяло

Все начинанья и мечты его.

Так тяжко ношею суровой

Идти, не зная сам куда.

И нет ни смысла, ни основы,

Лишь тьма, да холод, да беда.

Глава 25

90-е, Хибины

Век-волкодав, вползавший в наши зимы, Где жизнь тощала в горькой пустыне. А вместо платы — ветра завывания Да лед штампов на мёрзлой крупине.

Мороз рисовал на стёклах библейский сюжет, А горы, как спящие льды, за стеклом синели. И детство, что голод и стужа темнили в расцвет, Училось у этой суровой красивой метели.

Их каменный голод был честен и строг, Их снежная нежность— безмолвный завет. И северный сумрак мой выпил урок До дна, где не детство, а вечность живёт.

---

Глава 26

В глуши таёжной

В глуши таёжной, где молчанье спит,

И сосны к небу чела подняли,

Стоят, как старцы, что свой век хранят

В ветровых песнях, в сумрачной печали.

То стройный кедр, как витязь молодой,

Глядится в небо с гордостью немой,

То ели, будто совы на суку,

Раскинут тени на седом мху.

А берёзки-девы, что у ручья

Склоняют ветви, шепчась и грустя,

Как серны резвые, чья красота

Хранит и негу, и жестокость льда.

Бескрайни покои седой тайги —

То царство сумрака, то храм светлы.

Но в этой дивной, грозной красоте

Таится гибель на пустом пути.

Недаром шепчут сквозь хвойный намёк

Седые кедры: «Здесь жестокий рок».

Манят просторы, душу тешат сны,

Но многих взяли — не отдаст тайга.

Им нет возврата из глухой чащобы,

Где даже эхо повторяет стоны…

Любуйся — но страшись её утробы,

Ибо краса тайги неумолима и холодна.

Глава 27

Колдует ночь

Колдует ночь в углах пустых,

И фонарь, скользя по стёклам,

Рождает лик в чертах немых,

Что шепчет о былом неслыханно.

В тумане тень скользит, зовёт,

Её вуальт— из лунных струй.

И чей-то взгляд из тьмы времён

Пронзает сердце, будто стужа.

Под мостом, где плещет тина,

И слышен скрип пропахшей сваи,

Ты проходишь, как судьбина,

Меняя вехи и права свои.

И в этом шелесте паденья

Листвы мокрой о гранит —

Таится вечное томленье,

Что дух мой накрест поразит.

Я знаю — в миге этом зыбком,

Где прошлое как шрам свежо,

Мы все подвластны тайным рифмам,

Что пишет ночь для нас, дрожа.

Глава 28

А ты все ждёшь.

Ты ждёшь, что кончится Зима,

Она ещё не начиналась.

Ты ждёшь,что кончится война,

А она не объявлялась.

И ветер стонет, как струна,

Над чёрной пашнею у хаты.

И льнёт к окошку тишина,

Как лист осенний, смятый, рваный.

А в сердце — поздняя тоска,

Как в поле дымное похмелье.

И каждая твоя строка

Трепещет в темном подземелье.

Ты смотришь в небо, а оно

Свинцом залито до краёв.

И кажется, уж не суждено

Встречать нам таяние снегов.

Так что ж ты просишь у Христа

Погибнуть в пламени и дыме?

Ведь жизнь твоя — вот, она, чиста,

Как этот снег, что ляжет мимо.

И пусть войны и нет пока,

И зима в дверь ещё и не стучится—

В душе у каждого снежка

Холодной сталью сможет обернуться.

Глава 29

Сказка о жизни и смерти

В подземном царстве, где туман густой

Покрыл уступы скал седой печалью,

Сидел Владыка с сумрачной душой,

Храня бесстрастной смерти старую медалью.

Его владений — вечный полумрак,

Ни солнца луч, ни шепот не долются,

Лишь эхо стонов тает в тех краях,

И души тени мимо проносятся.

А в светлом тереме, что над землей,

Средь облаков, где небеса лазурны,

Жила его сестра с светлою душой,

Чьи очи были против тьмы бунтарны.

И говорил Владыка: «Мир мой — прав.

Он крепок, как гранитная твердыня.

Вся суть — в конце, и нет иных устав.

Лишь жертвы мне — вся жизни исповедь.»

«О, брат мой мрачный, — отвечала дева, —

Ты видишь лишь финал, как приговор.

Но в капле росы — отблеск напева,

И в каждом семени таится спор.»

«За ночью черной, властью слепой

Взойдет всегда заря для глаз усталых.

За стужей злой, за вьюжной пеленой

Придет весна в уборах пышно-алых.»

«И что есть смерть? Лишь врата в мир иной,

Где нет ни стужи, ни твоей метели,

Там за чертой, за жизненной чертой

Растет побег у вечно-летней ели.»

Так спор их длится сквозь века и годы,

И нет ему ни края, ни исхода.

Но в самых темных, леденящих льдах

Живет искра от слова «Чудо».

И шепчет Надежда усталому уху:

«Верь, не напрасно душа твоя билась…

За ночью — свет, за зимою — весна,

А смерть — всего лишь вечности зарница.»