Обезьяны

Обезьяны

Обезьяны крадут по ночам из деревни младенцев,

и от них ни один защитить не способен свой дом.

Каждый раз раздирают одно материнское сердце

их когтистые руки, и путь их богами ведом.

Обезьяны приходят, как только утешатся джунгли

духотой темноты, отдыхая от яркости дня.

След их ног на земле будто мраком горячим обуглен,

а глаза их кровавы и блеском лицо багрянят.

Лишь становится сумрак для нас ослепительно пегим,

пасть болота из ужаса держит в себе глубоко.

Я давно наблюдаю за каждым полночным набегом,

очарованный видом заточенных белых клыков.

Мои руки познали отчаянье раненых тигров

и голодных шакалов и даже бесчестность ножа,

я гордился их твёрдостью, словно предела достигнув,

но идут обезьяны — они в восхищеньи дрожат.

Словно ангелы мести, летят средь кустистых деревьев

и заходят в дома, не боясь ни ножа, ни огня.

Обезьяны намного умнее людей из деревни

и возможно, что даже отчасти умнее меня.

Хоть встают на защиту, трусливо слипаясь комками,

все мужчины деревни — при виде нахлынувших груд

убегают, вопят, попадают в свои же капканы...

Обезьяны — хохочут — и рвут — и крушат — и идут.

И клыками своими всё зло преисподней ощеря,

за детьми тянут руки — исход каждой ночи таков.

...Я не знаю, что будет, когда я найду их пещеру,

что увижу там — кости, иль может, забитых рабов?..

Я давно не охочусь, но что-то мне хочется крови.

Видно, боги послали из ада ко мне обезьян.

Только радости нет уж держать свой кинжал наготове,

словно он в моей силе — назойливый глупый изъян.

Я отброшу кинжал и доверюсь охотничьей жажде

и нырну в брюхо джунглей, едва разожгутся огни.

И покажется, будто с рождения знал, что однажды.

я уйду к обезьянам и стану таким, как они.

2018

Ураган

Будто грозящий шквал, гулко гремят колёса

крошечных поездов над позвонками шпал.

Что-то шепча листвой, в ставни стучится осень.

старый и ржавый клён сонно к окну припал.

Створки открыл порыв вздохом шершаво-клейким,

жёлтый засохший лист мягко на рельсы лёг…

Поезд затих и встал — кончились батарейки.

В сумраке туч сверкнул матовый огонёк.

Маленький рядовой, сделанный из пластмассы,

смотрит на потолок — небо с узлом сетей.

Нет у него лица — облик размыт и смазан

кистью нещадных лет, веки накрыла тень.

С севера гонит ночь ветер бесстрастный, серый.

Словно туман, ползут сумерки в никуда.

Маленький рядовой грудью стоит на север,

а за спиной его — целый отряд солдат.

Ружья наперевес, все, как один, безлики,

все, как один, не спят, смотрят в ночную гарь.

Слышатся за окном ветреной скрипки крики —

вечер играет вальс. Близится ураган.

Громом — хлопки дверей; воет, крепчает ветер,

режет ножами дом — холодны и остры.

Где-то в подвальной тьме в страхе рыдают дети,

маленький рядовой брошен среди игры.

Кубики на полу, кукла с застывшим взглядом…

Стёкла дрожат, кричат; буря совсем близка —

с грохотом крыш придёт и забушует рядом.

В тучах уже кипит жарким огнём река,

скоро прольётся вниз. Бешеный вальс грохочет,

сыплется потолок, будто песок в часах,

ломится ураган в грудь опалённой ночи.

На переломы крыш рухнули небеса.

Взрыв — и за ним другой, дом разрывает пламя

и пожирает пыль. Пепел горяч и быстр.

Астры цветут в стенах клумбой огня, кострами;

ветер, взрастивший их, гонит дожди из искр.

Облако пепла жжёт раны стены белёсой,

огненный шут-танцор корчится в хрустких па…

Будто прошедший шквал, гулко гремят колёса

сломанных поездов в острых обломках шпал.

Только отряд солдат мёртв и растерзан в клочья,

кукла без головы где-то в огне лежит.

Маленький рядовой верить во смерть не хочет,

хоть он в бою с огнём подло-случайно жив.

Смыто всё в ночь щелчком злых ураганьих пальцев,

в гулкой подвальной тьме шорохов больше нет…

Буря не помнит, как вечером затерялся

маленький рядовой в слишком большой войне.

2015

Это я

Оглянись, посмотри — это я прихожу к тебе в полдень,

каждый раз закрывая лицо почтальонской фуражкой.

Это я — тот бездомный, что вечно под окнами бродит,

упиваясь огнями, вздыхает понуро и тяжко.

Это я — тот мороженщик в ярко-вишнёвом фургоне,

угощаю себя же в личинах шумливых мальчишек.

Это я — та собака, которую пьяница гонит,

отряхаясь от шерсти, чтоб стать хоть немного почище,

и впираясь, опять же, моими глазами в те двери,

за которыми прячешься ты, завывает уныло

серенаду cвою в неизменно визгливой манере.

Это я — всё, что в жизни хоть раз под окном твоим было.

Я в грязи — и в дожде — и в листах, что под ним забренчали,

расшибаюсь о стёкла всем телом, о чём-то моля их.

Это я вырастаю горбом за твоими плечами,

это я поселился жуками в твоих костылях.

Посмотри, оглянись — ни души среди толп на проспекте,

лишь глаза — все мои, все глядят из-под тени безвестья.

Это я там несусь — мне под вздох сквозняковый поспеть бы... —

к твоим окнам пчелою, но вдруг замираю на месте:

ты захлопнула ставни. Включила себе телевизор.

Я смотрю из него, новый диктор прогноза погоды.

В новостях тоже я: я убил, я убит. Мир пронизан

только мною одним, да и мир этот мною изглодан.

Догадалась... — дрожишь и от страха роняешь посуду

я смотрю из осколков, с узора в разбившемся блюде.

Оглянись — это я за тобой наблюдаю повсюду.

и пока я вокруг, от меня тебе жизни не будет.

2018

Атлантида

Вперься в смиренное море, что скорчившись

терпит удары плетей рассветных.

Волны его безнадёжно испорчены

дрожью покорности. Незаметно

перед глазами сильней они съёжатся —

но не моргая туда гляди ты —

может, возникнет под слупленной кожицей

глади видение Атлантиды.

Блеклые площади солнце отринули —

свет распыляют глазищи рыбьи.

То ли народ, то ль колонны старинные

там неподвижно стоят под зыбью,

может быть люди, а может быть статуи

лицами кверху навек застыли,

в уши теченье приносит раскаты им,

свет же им дарит лишь крохи пыли.

Городу море могилой быть призвано,

солью и илом заносит раны...

Что за надежда в глазах этих призраков?

Что они смотрят наверх так странно?

Может быть, видят сквозь волны спасителя

жизни, что носит в себе величье?...

Солнце оближет шершавости кителя,

и растревожатся крики птичьи.

Волны пойдут на видения грудами.

Ты, утомлённый морским покоем,

плюнешь с презрением в рожи их мудрые

и поплывёшь в безвозвратность войн.

2017

Я тебя помню

Бесчисленно лет протащилось по миру, а я тебя помню.

Я помню ошмётки пропыленной рвани на грязной соломе.

Обкусаны ногти до мяса, и пьяный, бессмысленный ропот:

ты выл исступлённо, что с дьяволом пропил чумную Европу,

что с ним под вино поедал загнивавшие детские рёбра

и туши отцов их, на самые вилы бросавшихся с рёвом,

что люди и после погибели всё же от страха бежали,

что после обеда безумно прекрасны на трупах пожары.

Истёрлось, затихло, забылось, замолкло — а я тебя помню.

Всё так же вокруг тебя мир обезглавлен, раздавлен и сломлен,

всё так же в душе твоей вечно кроваво, смертельно и остро —

и ты появился неслыханным монстром в разгар Холокоста.

Считая весь мир порождением яда какой-то химеры,

любил выпивать, что дороже и крепче, без всяческой меры,

а после рыдал, что с похмелья раскаянье в каждом бокале,

отчаявшись напрочь, глотал безуспешно цианистый калий.

Сто тысяч концов триждыклятого света, но снова и снова

его возрождает безвестного беса безвестное слово,

и небо опять загустело и солнце из крови скатало.

Несут доктора бесконечную чушь о синдроме Котара.

Но всё же ты здесь и ты пьян, это значит, что что-то наступит.

Ты вновь вспоминаешь горящие трупы, ожоги и струпья,

хрустальную ночь и дымящие печи, заходишься в стоне,

что это не ты... Но взгляни, я с тобою — и я тебя помню.

2018

Утопленник

Был февральский закат, он бесцветно скользил по лицам, и

словно крыльями вырос туман из хребта горы.

Не кровавое солнце, а отблеск сирен полиции

по кирпичным стенам обжигающе полз. Пестры

были улицы шапками, окнами и машинами,

только редкие пальмы печально чернели, ночь

будто мхом небосклон покрывала, давя, душила, но

от размытых лучей всё сиял горизонт льняной.

У реки — пыль и шум, сапогами в траве натоптано,

полумокрым брезентом сверкала, дрожа, Кура:

на кривом берегу обнаружился вдруг утопленник,

что погиб на заре или, может, ещё вчера,

и обласканный холодом, волнами зацелованный,

к золотым небесам поднимал проржавевший взор.

Наполнялся откос запоздалыми рыболовами,

многоглазой толпой, будто тучи — глухой грозой,

а мертвец всё глядел — как глядят на богов-мучителей

души мёртвых глазами задушенных грязью рыб.

Это было так страшно и было так незначительно

для бездушно уснувшей в белёсых лучах Куры.

Смертью мутные воды недолго шумят и полнятся:

растворялась река в загустевшей топи веков,

и вся память стиралась в объятьях её любовницы,

забывалось — как волны — стремительно и легко.

Ни на ранней заре, ни сквозь вечер, кричащий птицами,

не услышит никто, как спускает судьба курок.

Был февральский закат, он бесцветно скользил по лицам, и

целовалась Арагви с дрожащей хмельной Курой.

2016