О семи смертных грехах

Гордыня

Как звёздный свет над тёмной мглою,

Она взошла на трон пустыни.

Где нет ни жалости, ни зною,

Лишь хладный блеск, огонь гордыни.

Её венец — безжалостный алмаз,

Холодный блеск впивается, как жало.

Не смолкнет эхо, хоть сгорит сейчас,

Что голосом её когда-то спело.

Как пламень скрытый под листвой времён,

Она в душе — змеёй немой сверкает,

Тайком растёт, как грозовой огонь,

И разум ложью вечной обвивает.

Её глаза — как дальний сумрак льдов,

Где в царстве гордом нету места боли.

Там ни прощенья нет, ни смутных снов,

Лишь бесконечной власти непокорной воли.

Она с презреньем смотрит с высоты

На смертных, что в страхе преклонялись.

В её устах не тают тяжбы лжи,

Как тени, что к престолу прикасались.

Но путь её сокрушит любой венец,

Как свет, что слеп и леденит, как время.

И каждый шаг — над бездною конец,

Где даже мощь её вдруг станет прахом тленным.

Она величьем наделённая тиха,

Но в этом блеске, жёстком, едком,

Горит отрава горяча,

Сверкает отзвуком запретным.

В своём величии одна,

Над всеми встала в гордом свете,

И пустота её полна —

Свет гибнет в ней, как пламя в ветре.

Зависть

Взирает зависть, взором острым, лютым,

На друга взгляд, на ласку неимущим,

Не может видеть света в чуждом счастье,

Не в силах быть в покое и в согласье.

Коль кто достиг, коль на вершину взвился —

Завистник тут, чтоб ядом окропился

Его венец и радость в сердце тонком,

Чтоб каждый миг стал бедствием, упрёком.

Ты холодна, ты жарче всякой страсти,

Горишь огнём в томительном ненастье.

Пусть не звучит в душе порыв отрадный,

Ты стонешь там, где труд был благожданный.

Иной, увы, без силы осудить,

Не знал любви, не мог добром служить,

Но в чуждом счастье вечного заклятья

Ты ищешь ревность, ненавидя братство.

Зачем ты, грех, в нас зарождаешь муку,

Блестящий свет и радость омрачив?

Ты в темноте ведёшь свою науку,

Ты ум пленяешь, сердцем овладев.

Тот беден, кто душой пленён тобою,

Он зол, хоть сам еще не ведал зла,

Он видит свет чужой, горит тоскою,

И лживой болью душу обожгла.

В объятьях тьмы чужая слава снится,

Не греет та звезда, но жжет его,

И с радостью, что меркнет и дробится,

Он сам себя терзает одного.

Завистник слеп: он слышит, но не верит,

Как в сладком сне услышит крик больной,

К чужим дверям он навсегда намерен

Взглянуть сквозь призму горечи больной.

О, слабый дух, плененный без надежды,

Ты в тихий омут обращаешь свет,

Чужую ношу бережёшь, как прежде,

Забыв, что в этом счастья вовсе нет.

Гнев

гнев, в ком сердце бьется жаром страшным,

Ты пламя дикое в груди людской,

Ты роковой порыв, крушитель важный,

Ты свет дневной затмишь густою тьмой.

Твой злобный взор — как буря в час ненастья,

Как молний вспышка, острый в небе меч,

Ты не даешь душе покоя, счастья,

Ты не жаждешь то, что можно уберечь.

Ты, словно меч, ты сердце раздираешь,

Ты — гибельный огонь и яркий стон,

В ком ты живешь, тот разум потеряет,

Тот будет вечно обречен.

Как вихрь, что рвет листья и коренья,

Что полю жизни вынести нельзя,

Так в гневе глухом, в яростном волненье,

Мы сеем тьму, не чувствуя себя.

В нем нет добра, нет веры, нет покоя,

Ни друга верного, ни светлых дел,

Он сам себе — чума, тоска, безвольно

Он сам с собою в мире опустел.

В тебе ни правды нет, ни благородства,

Ты — беспощадный, буйный водоем,

Ты губишь в миг следы ума и бодрства,

Насильем все оставив за кормой.

Когда, как зверь, ты вырвешься на волю,

И вспыхнет пламень в огненной груди,

Все тонет в хаосе, в слепом неволе,

Путь мира, словно лес, объят в огни.

О сколько слез ты выжал на планете,

Сколь слов погибло под твоей рукой!

Тобой ли движим, каждый в горькой клети

Роняет жизнь, как лист в костер немой.

Ты мчишься, словно буря, бесконечно,

Слепой разрушитель, злоба вся в тебе,

Не ведая прощенья человечно,

Ты смерть приносишь миру и себе.

Но страсть пройдет, уймётся без остатку,

Отступит гул, но пустота в груди

Останется, как камень в час расплаты,

Нам не найти ни покоя, ни пути.

О гнев, когда к нему нет сожаленья,

Лишь холодит огонь души живой.

Как прах, что стынет после наважденья,

Он в сердце ложится тяжкою золой.

Блуд

О, блуд таинственный, коварный и желанный,

Ты — пламя в сумраке невинности ума,

Ты — свет теней, что сводят с толку, манят,

Ты — голос сладкий, что рождает тьма.

О, грех вуалью сладкой прикровенный,

Ты — искушенье юности живой,

Ты — дар ночной, соблазн неодоленный,

Ты — свет свечи, пылающей безмолвной тьмой.

Как в знойный полдень мир окутан зноем,

Ты пленишь кровь дыханьем обожжённым,

И каждый вздох с отравленным покоем

Становится обетом обречённым.

Скользишь, как змей, меж грезами беспечных,

Шепча: «Приди, забудь про страх и боль!»

Веди во мглу, в чарующий тот вечер,

Где страсти рвутся в шёлковую роль.

Ты — вздох и стон под лунным покрывалом,

Ты — тихий смех в преддверье грешных слов,

Ты — сон на грани с пламенем усталым,

Ты — мечта в глазах томительных богов.

Как море в час волны своей крутой,

Ты лжёшь, что лаской сердце успокою,

И влекомый таинственной тобой,

Я пью безумство, дыша греховной мглою.

Ты губишь, как вино, но мнишь не зло,

Ты — пламя губ и вздох ночной украдкой.

И сердце сожжено, и всё прошло,

Но свет в глазах горит твоей повадкой.

Мир тает в кружеве соблазнов зыбких,

Ты нежно шепчешь — «Вспомни обо мне»,

И губы дрогнут, чуть открыв улыбку,

И снова страсть в душе звучит сильней.

И каждый взгляд — как поцелуй прощальный,

И каждый шёпот — словно звон цепей.

О, сладкий грех, о, блуд первопрестольный,

Ты — враг души, но вечный друг страстей.

Как пленен вновь я этим злом безвестным,

Влеком к тебе, безумие в груди,

Ты мой соблазн, мой рок неизъяснимый,

Ты мой коварный свет на дне пути.

Ты для любви — дурман и темный отзвук,

Как звук волны у алчущей скалы,

Ты — вздох уста, сорвавшийся под звездным

Ночным огнем беспечности и мглы.

Тебе внимает мир, в тенях безгрешный,

В тебе рождаются невидимые сны,

Ты — первый взгляд, что души жжет безбрежный,

Ты — свет зари на грани тишины.

Жадность

Когда в груди скрывается порок,

Чьё имя — жадность, роковой замок,

Она, как зверь, ласкает и грызёт,

И сердце стынет, тщетно ищет вход.

Коварна жадность, тих её прибой,

Не громогласен, не зовёт на бой,

Но, как туман, ложится на глаза,

И душу крутит в цепь, как полоза.

Её глаза — как омут без огня,

И свет чужой затмить хотят вразня.

Она не даст и капли нищему в зной,

А воссядет в золоте стеной.

Всё мало ей — ни золота, ни благ,

Ни пашен плод, ни верный друга флаг.

Кругом пустыни жадный сеет взор,

И всякий ближний для неё — позор.

На пиршестве, в обилие гостей,

Она таит крохоборивых страстей.

За скатертью, богаче всех собрав,

Она глядит, чьё счастье недобрав.

Она смеётся, глядя на других,

Кто честен, светел, в помыслах простых.

Считает слабостью щедроты крик,

И шуткой вечность, и любовь за миг.

Ей не постигнуть милости небес,

Где в малом — свет, а в душах чистых лес.

Она копит и дни, и тяжкий хлам,

Чтоб горы ставить у могильных ям.

Как часто, кроясь под чужой личиной,

Жадюга скользкой претворится льдиной.

"Я — человек, мне мало, вот беда,"

Сказавши так, глотает вновь года.

В её объятьях мир стонать устал,

Где брат, забывши кров, на брата пал,

Где золото бренчало громче слов,

И честь терялась в жадных закромах.

О жадность! Тень, что людям свет гасила,

Ты, паразит, что корень правды сгнила,

Ты жалок, тесен, бьешь в одно звено,

А в мире — вечность, в мире есть окно!

Так помни ты, кто блеском одурманен,

Что жадность клювом свой клюёт обманом,

Что та нища душа, где нет щедрот,

Что жадный мир — несчастен и умрёт.

Уныние

Когда в душе струится тишина,

Но тяжесть эта словно давит,

И где-то свет – не больше, чем луна,

Что в зыбком мраке трепетно лукавит.

Бессильно сердце, мысли тяжело,

И каждый вздох – как долг, не утешенье.

Как будто бы уходит все в тепло,

И мир теряет краски и движенье.

И вот сидишь, опущены глаза,

Забыв о всем, что душу прежде грело,

Не зреет в сердце больше чудеса,

Лишь вялый ум блуждает еле-еле.

И дни ползут, как гулкое звено,

Где каждое стремится к исчезанью.

В унинии всё сводится в одно –

В ничтожной жизни жажду и страданье.

Но что за яд? Где корень сей беды?

Ужели Бог тебя забыл навечно?

Нет, это грех плетёт свои следы,

Коварный, мрачный и бесчеловечный.

Он точит сердце, умерщвляя дух,

Он шепчет: "Нет спасенья, нет исхода".

И вот в тебе вскипает дикий слух,

Что вся земля – лишь скука и невзгода.

Ты отвращаешь взор от жизни дней,

От света, что любви велику славу,

И, будто раб, унинии своей

Склоняешь гордую когда-то главу.

Остановись! Греховный этот сон

Сильнее всех – в нём вера погребётся.

Смотри, как день уходит за горизонт,

И с ним душа навеки не вернётся.

Ты чувствуешь: утратил ты тот свет,

Что раньше согревал тебя теплом.

Теперь всё стало тусклым и в ответ

Лишь эхом тянется твой внутренний гром.

Забыты прежние мечты, шаги,

И дни, что наполняли душу светом,

Теперь они — лишь тёмные черты,

Что, поглощая, уносят в мрак и лето.

Но в этот миг всмотрись в свою тоску,

И там, где тьма, найдется искра света.

Душа пускай вернётся к огоньку,

Чтоб вновь цветы расцвели в сердце лето.

Ведь гложет нас не жизни злой капкан,

А страсть к покою, что сковала руки.

Душа в труде – бессмертный великан,

И в воле нет места для скуки!

Чревоугодие

Когда роскошный пир ложится на скатерть,

И мясо, и вино, и сладкий дым печей,

Когда умолкнут дух и совесть, словно брати,

И разум свой венчает праздный хоровей,

И запах пряный кружит в вихре страсти,

Маня гостей, скрываясь за жаровней,

И кажется: богатства, силы, счастья

Сложились в этот пир, забытый нравственней.

Но в этом блеске скрыта ложь опасна,

Не гость хозяин здесь — он раб своих столов.

Клокочет масло, хрумкает приправа сладко,

И каждый ломтик словно песнь грехов.

Здесь мясо тает, будто воск от жара,

Здесь мед струится, словно звонкий стих,

Но, поглощая, душу смутно давит кара:

Она в цепях страстей своих томит.

Тогда в груди кипит мучительный азарт,

И утро встречено в тягучей тяжести ночей.

Осанка гордо гнётся, словно старый гард,

Но пуще сласти жжёт проклятье пировей.

Не насытить глаз тех блюд кружащий хоровод,

Не охладить сердец томящегося жара.

И каждый ломоть хлеба в рот летит, как плод,

Что сам сорвался с древнего кошмара.

Забыта мера дней, забыты ритмы сил,

Слабей огонь души, но плоть жива без жаля.

Пирующий в себе безмолвно заглушил

Ту искру, что зовёт средь голода и маля.

И в этой глуши вкуса исчезают звуки,

Не слышен смех, не слышен звон ветвей,

Венчает пир уста, в которых жуткий

Огонь желаний тлеет всё сильней.

Уйти от стола? Нет воли для отказа.

Всё тянет к жирным бликам на еде.

Слабеть усталость будет только к часу,

Как тягость сна, притихнув в темноте.

Так каждый день подобный пир приводит

К тому, что сила тела в тучах плавит лик.

И что ты ел, уже никто не спросит,

Но чем ты стал, скажет в грядущем миг.

В красе напитков ярких — яд не для души,

Но тело распаляет он, как звонкий кнут.

Чревоугодие, предатель средь глуши,

Снимает разум прочь, как ветхий путь минут.