Новая Декада

1. Знак

Глаз, ещё глаз, везде вижу твои глаза. В три погибели согнута, жду, когда хрустнет кость; Над деревней моей третью ночь, как горит гроза, Небо гремит — но никак не начнется дождь.

Кланяюсь, плачу, взываю и жду ответ, Неужели в мученьях погибнет моя семья? Приношу все молитвы и жертвы, прошу совет, Сделала все, о чем раньше просил меня;

Зов мой услышь наконец, я тебя прошу, Отведи от семьи моей смерти угрюмый мрак. Я тебе обещаю, что с щедростью отплачу, Дай поскорее мне новый, понятный знак.

Тени растут за спиню, клубится дым, У м о л я ю т е б я, помоги мне в последний раз! Волчьи шкуры на стенах поймали отсвет луны, Тьмой окруженный, за мной наблюдает глаз,

Глаз, еще глаз, да четыре, пятнадцать, сто!.. В золотом снопе искр исчезает, сгорая, взгляд. В тишине мне потухшее пламя шепнуло то, Что решил ты — живою нужна тебе только я.

2. Сияние

Россыпь храмовых свеч озаряла просторный зал, В глубине арок юный священник читал псалтырь. Он читал его вслух, его голос едва дрожал; С ранних лет ему запрещено покидать монастырь,

Неустанно по строкам бежал его светлый взгляд, Эхо нежной молитвы гуляло под сводом крыш. Этот звук его сердцу — дороже любых оплат, Будто чувствуешь: слово, другое, и ты — летишь.

Его разум окутывал легкий, густой туман, След огня мягким бликом на ликах играл святых. Все земное отступит на второстепенный план; И в мирах обнаружит священник себя неземных.

Наконец, строки кончились, с ними затихла песнь, Ее гулкое эхо исчезло, став вновь тишиной. В глубине зала юный священник молил болезнь Подарить ему волю и столь долгожданный покой.

3. Цепь (Волчья невеста)

Если б ты приняла золотое мое кольцо, Наша связь с тобой стала бы крепче любых цепей. Я давно потерял человеческое лицо, Но взглянул на тебя — и мне нет никого милей. Я хотел бы — как сам к тебе тлею — сам стать любим, Согревать теплым мехом, хранить от угрюмых бед. Для тебя я бы мог попытаться предстать другим, Когда б вспыхнул над лесом моим серебристый серп. Королевская кровь умножает волшебный дар, И с тобой моя мощь возрастет ещё во сто крат. Если б только простое ответила ты мне "да", Подвенечного грома раздался б тогда раскат, Ты бы стала свободной хозяйкой лесных долин, И всего, до чего ни коснулся бы лунный свет. Да ни счёл бы никто оперенье твоих личин, Позабыла б сама, как же выглядел твой портрет. Разве мало даю? Приняла бы меня в мужья, Приняла бы и власть, чтобы править своей рукой; И была бы сильней твоей воли одна моя, Ну а я стал бы весь, до хвоста, безраздельно твой.

Вот, чего я желал. Но все будет, как хочешь ты. Раз сиянье кольца — все равно, что смертельный яд, Тогда руки скуют золоченые кандалы. Может, цепь тебе будет по нраву, любовь моя.

4. Голос

Путеводная мне не светила уже года. Мне стало казаться, что я навсегда ослеп. Оно и понятно. Звезда моя так горда. Испытанье дала мне — отправиться в древний склеп. Она согласилась, что станет навек моей, Что стану бессмертным и с ней разделю века, Если я сражу то, что таится на мрачном дне, Ее вечного, в тьме зародившегося врага.

Я ходил и искал его долгие сорок лет. В лабиринтах идей затерялась моя душа. Потерял уж свою остроту мой надежный меч, Плащ осел, да парадный камзол мой пообветшал. Я считал теперь, что испытание — это вздор. Вместо света меня звали хриплые голоса, И, уставший плутать, я послушно пошел на зов, Осторожно ступая за ним, будто по ножам. Он повел меня вниз, завывая из темных глубин, Чем ближе, тем пуще тот хлад норовил сковать. Я не видел, но знал, как ладони его бледны; Чтобы выбраться, он молил руку ему подать.

Лишь я подал ладонь — как в запястье вонзился клык. Крупный змей, раскрыв пасть еще шире, еще возрос, Да вгрызся в плечо, прошипев мне: "Плати, должник, За то, что избавил от плена безликих звезд! Да скажи мне вот, что: от какой ты сюда попал? Я сам здесь провел нескончаемые века, И никто никогда не решался сойти во мрак. Кто велел тебе сгинуть, кто нить роковую ткал?"

"Я плутал в ожидании знака ее годами. Путеводная нить превратилась в густую тьму. Я — пустой, меня мучает только о свете память. Забирай мое сердце! Теперь мне оно ни к чему. Прошу об одном; отомсти за меня сполна, Сожри все, чтобы было ей нечего освещать. А если ее свет не видят мои глаза, Пусть ни для кого он не будет существовать".

Змей усмехнулся и зубы вонзил мне в грудь. Я шел и я сгинул; окончен мой путь во тьме. Демон жадно вобрал вместе с телом и мою суть; Вместе с плотью, любовь мою с ненавистью к тебе.

5. Плетение

Травы, настойки, да пряные специи. Мать не нашла себе лучшей профессии, Чтобы лечить меня и зарабатывать; Сына спасти ее подслеповатого.

Со дня, как родился, я света не видывал. Мать получила судьбу незавидную, Из дома прогнали родные родители, И нарекли, чтобы с сыном не видели. Стала работать за городом, знахаркой, Дед ей покойный был лучшим наставником.

Травы, настойки, да мази прохладные; День за днем пробует новые снадобья, Тканей уже иссякает запас. Не важно, что сын-то родился без глаз.

6. Трапеза

Танцуй, Саломея! Ее шагам вторит звон, Золотые браслеты гремят на ее запястьях. За танец тетрарх согласился отдать ей все, Он жадно глотает слюну ненасытной пастью.

Говорит о несчастье безумная дева-Луна: "О, молю тебя, царь, наделенный великой властью! Не смотри на нее! Будешь проклят своею страстью! Не смотри на нее, а иначе случится беда!"

Весь день и всю ночь во дворце его пышный пир, Он много смотрел на нее и не прятал взгляд. Она может за это забрать у него весь мир. "Не смотри на нее, о, закрой же свои глаза!"

Царевна танцует, сквозь платье из тонких тканей Видны ее груди и гибкий изгиб живота. Тетрарх смотрит, смакуя, и ждет, когда миг настанет; Он смотрит, не в силах свой взгляд от нее оторвать.

Танцуй, Саломея! Ее взгляд — холодная сталь. Гром браслетов все резче, — словно ломают кость. Царевна танцует, с бедер скользит вуаль. Сбрось последние ткани! Последнее платье сбрось!

Диженья замедлились. Кожа царевны — бархат. Замирает она, оглушая дворец тишиной. Саломея стоит. Стоит голая перед тетрархом, А он алчно смотрит на голую перед собой.

Царевна стоит, а по залу проходит рокот. "Что ж, о тетрарх! Коль воля моя — твоя; Мне нужна голова, голова твоего пророка, Потому что глупец отказался смотреть на меня".

7. Хруст

Позвольте напиться, дражайшая госпожа! Каждый раз, когда вижу вас — будто большой пожар Начинает плясать, все бушуя в моей груди, Выжигая все, что ни встретится на пути.

Ну выслушай, о дорогая моя госпожа! Не пристало миледи являться на бал без пажа, Я бы ловко сыграла его неприметную роль. Прошу вас, хозяйка! Смилуйтесь же надо мной!

Мне не выдержать столь изощрённых, жестоких мук... Если б бархат не скрыл красоту ваших тонких рук, Поцелуями я осыпала бы их тогда... Ты все ещё можешь спасти меня от суда!

Ничего не желаю я, лишь бы служить вам вновь, Я смогу пригодиться, да так, как не смог бы любой!

У ваших костяшек раздался едва слышный "щелк".

Пламя в груди беспощадно сметает все, Пляшет, стирая обиды, тупую боль!..

Ваши локоны гладки — словно густая смоль, Кожа бела... Я бледна, но внутри все горит.

Я поцеловала перстень, что был ядовит.

8. Ветка

Среди паутины веток Не видно задорных глаз. Уже на исходе лето, Свет солнца давно погас, А я продолжаю путь В глубину непроглядных чащ. Я поклялся себе: вернуть Ту, что фейри решили взять.

Вершины деревьев то́нки, Но листва их — надёжней крыш. Из земли здесь растут иголки, Тихий шорох в лесной тиши. В темноте чью-то длинную косу Я почувствовал и ухватил. Засияли глаза — раскосые, Осветили той фейри черты.

Я на миг обо всем забыл, Лишь взглянув на ее лицо. Но когда я отвел глаза, То заметил следы рубцов И полоски ее ногтей, На груди — отметки зубов. Нашел ту, что мне всех важней Среди тонких сплетённых стволов.

Я мотаю косу на кулак И тащу за собой, на свет. Обещал ведь: найду и так. Подумаешь, двадцать лет.

9. Звезды (Реквием тысячи звезд)

На полог небесный ножом наношу созвездья, Каждый день провожу между ними, связуя, нить. Неустанно тружусь по ночам и до самой зари я, Ведь, если помедлю — они перестанут жить.

Созвездья горят и сияют на небосклоне, Они завсегда вам подскажут, куда свернуть. Особо мы к странникам и морякам благосклонны, Те не забывают с небом свой сверить путь.

С ними я вместе хранил полог неба веками. Казалось, давно потерял я всю силу чувств. Жить с ними подобно сожительству с мертвецами. Неразговорчивы звезды, и я молчу.

Я заметил, когда одна яркая вдруг погасла; "Путеводная," — так называли ее с земли. Все померкло. Один миг весь мир чернотой был застлан, И с неба безудержно слезы всех звезд полились.

Я прошелся по следу, что после нее застыл, Думая, звезды по ней безутешно скорбят. А звезды мелькали, — будто шептали, — где ты; Родилась на земле в ту же ночь дочка у короля.

В глазах у малышки словно сияли кристаллы, Лунный свет с звездной пылью струился в твоей крови. Мы неотрывно смотрели, как ты вырастала, И я узнавал в тебе силу и волю свои.

Вместе со звездами я наблюдал прилежно, За тем, во что обратилась вечность звезды. За тобою следит свысока глаз медведицы нежно, Верно путает хвост дракона плохие сны.

Ты говорила со звездами с малых лет, Когда тебе было грустно и одиноко. Я слышал, я слушал, не в силах свой дать ответ, Потому что была ты такой, о такой далекой,

Но время все шло, как росло и мое безумство. Я хотел, я желал с тобой хоть бы поговорить. В тебе, как в прекрасном цветке, расцветали чувства, А мне предстояло, как раньше, на небе не-жить,

И молчать, молчать, так не дав тебе ни ответа, Не в силах сиять, только прочих звезд свет хранить. Тебя слушая, вспомнил; однажды я был человеком, И проклят был: вечно созвездия наносить

На бескрайнее поле, чернее которого нету, Звезды мелькают на них россыпью узелков. Я дрожал, когда ты поднимала глаза на небо, Пронзая прозрачную дымку-вуаль облаков,

Ты нами с той самой ночи была хранима, Но вот, — ты влюбилась, возлюбленная Звезда. Я знал, сколь готова ты сделать, чтоб быть с любимым, Понимая, что не полюбила б меня никогда.

Я мечтал, я желал, — для меня это чушь и небыль, — Чтоб тебя тоже прокляли, той же, моей, судьбой. Путеводной одно только место, и это — небо, Ты должна была вскоре вернуться, чтоб быть со мной.

Я кричал слишком громко, и маг меня вдруг услышал. Он проклял меня, и тебя тоже с неба сорвал. Говорил мне, что магией я буду вечно возвышен, Непременно познаю Вечность — но он соврал.

Обращаюсь в дым, а слова мои тают в небе; Эхом последний раздался сердечный удар. Ты прекрасная, смелая, неповторимая дева, Я умирал с твоим именем на устах.

Ничего от себя я оставить и не посмею. Поставлю лишь фазу на глади старинных плит: "Звезды, падая, вскоре рождаются среди смертных. Взгляни же на небо: возможно, одна из них — ты".

10. Десятилетие

Мать не жалеет злобы в своих словах. Я вижу отчетливо ярость в родных чертах И не смею, не в силах поднять на нее глаза. "Это, мама, наверное, черная полоса. У меня нет сил, чтобы делать что-то ещё, И, верно, талант мой с возрастом превращен Во что-то другое. Может — погиб, завял. Мой потенциал сейчас, правда, достаточно мал. Казалось, мне хватит прыжка, чтоб достать до звезд," — На лице уже места сухого не видно от слез.

В своих оправданиях слышу один лишь страх. Повторяю, внушаю себе и пишу на листах: Все, что ты начинаешь — ты и должна закончить, Хватит кривому зеркалу рожи корчить, Пора заглянуть внутрь, смело, в глубины себя, И вычислить ту, что лишала твою жизнь огня, Но не для того, чтоб глумиться или ругать. Для того, чтобы нежно обнять ее и принять Ту, что хранила все силы мои на замке. Во мне расцветут все идеи, словно в цветке Поднялась и восстала из пепла иная жизнь.

Все будет в порядке. Немного еще продержись.

Боюсь отраженья, а нож подношу к лицу

Боюсь отраженья, а нож подношу к лицу. Резким движеньем срезаю плетенье кос. (Молитвы мои не понадобятся мертвецу.) Я знаю решение лучше бессильных слез.

Ты заклинал мою душу: не рваться в бой, Не вставать на тропу неискупной и вечной вины. Я встаю, облачаюсь в доспех и иду за тобой, Готовая руки омыть в ненавистной крови.

Громом алое небо вопли в себя вобрало, В пылу битвы любимого сердце стучит все сильней. Я тонкой рукой убираю стальное забрало И целюсь, без промаха, прямо в лик смерти твоей.

Полнолуние

Невозможно уснуть. Меня мучают голоса. В плотном гуле тонуть — все равно, что плутать впотьмах, лабиринтами мрак меня водит по тупикам. Невозможно отвлечься, ни отдыха дать глазам.

Этот мрак давно норовит меня растерзать, он не знает боли, усталости и вины. Торговаться нет сил, мне хочется только спать, но мрака объятья зажали меня в тиски и трясут изнутри, вызывая кошмар, озноб.

Страх пронизал все тело мое уже так глубоко, что я не представлю себя без его оков.

Полнолуние снова разбудит во мне волков.

Алхимик

Чародейский свет за моей спиной озаряет путь, оставляя тень. Лесной шепот мог говорить со мной, говорил бы, если бы захотел, но молчит листва, и беззвучье древ оглушает слух, будто адский крик.

В жертву им давно приносил я дев, чтобы кровь влилась во святой родник.

Призывал я нечисть потоком сил, чтобы подошли, словно зверь к костру, и тогда я сам умерял их пыл, убивая всех, кто пришел, к утру; отбирая жизнь — собирал сердца, чтоб возобновить колдовской запас для настоек, зелий, и эликсир приготовить той, что всегда спала.

В час рассвета лес уступил теням. Их густой узор продолжал расти. Моя дочь однажды поймет меня, и на что иду, чтоб ее спасти.