Неуслышанный крик

Крик сквозь буквы

В тиши ночной, под лампы тусклым светом,

Перо скользит, рождая строчек вязь.

В них боль моя, невысказанным бредом,

На белизну бумаги пролилась.

Я начал стих, как крик души израненной,

Как стон, что рвется из груди моей.

Надеясь, что в строфе зарифмованной,

Найдется отзвук муки прошлых дней.

Я изливал в словах тоску и горечь,

Обиды ком, что горло мне сдавил.

О том, как мир жесток, коварен, сволочь,

Как свет надежды в сердце погасил.

Но вот, читают люди эти строки,

Качают головой: "Талант, силен!"

И хвалят слог, и видят в них истоки

Неведомых, прекрасных им имен.

Они твердят о красоте метафор,

О рифме звонкой, о сплетенье слов.

Им невдомек, что каждый стих – мой траур,

Что каждый образ – след моих оков.

Им не понять, что буквы – лишь одежды,

Что скрыт под ними мой душевный ад.

Что за фасадом стихотворной бреши,

Скрывается изломанный мой лад.

Они не знают, горькой сути строчек,

Что кровью сердца писаны они.

Для них – игра, набор красивых точек,

А для меня – предсмертные огни.

Мне не нужна их похвала пустая,

Их восхищенье – словно соль на рану.

Душа, как птица в клетке, изнывая,

Стремится к свету, вырваться из капкана.

Я б променял все лавры и признанья,

На тихий шепот, на тепло руки.

На взгляд, что полон ласки, пониманья,

И что развеет мрак моей тоски.

На ту, что сердце льдом покрыла вечным,

Чей образ в памяти моей живет.

На ту, чей смех когда-то был беспечным,

И чей уход – мой самый страшный гнет.

О, если б знать, что где-то в мире этом,

Она прочтет, поймет мой скорбный стих!

И, может быть, прольет хоть каплю света,

На душу, что во тьме давно постих...

И, может быть, растопит лед забвенья,

Вернет тепло, что я утратил вмиг...

И даст мне шанс на новое рожденье,

И вырвет из тоски мой слабый крик...

Критикам

Пусть шепчут за спиной: "Он – графоман!",

"Стихи его – лишь стоны, боль и бред!".

Пускай считают, что мой стих – обман,

Что в строчках смысла и таланта нет.

Им, критикам, с дивана рассуждать,

Легко судить, не зная ничего.

Они не знают, каково терять,

И как сгорает сердце от того...

Они не знают, как слова текли,

Слезами, кровью, на обрывки фраз.

Как строчки эти душу мне спасли,

Когда погас надежды светлый глаз.

Она ушла… И мир мой опустел,

Рассыпался на тысячи осколков.

И я, как раненый, стихами брел,

Сквозь боль и мрак, к надежде робкой, тонкой.

Пускай кричат: "Сентиментальность, вздор!",

"Избито, плоско, слабо, тяжело!".

Им не понять, какой душевный спор

Внутри меня бушует горячо.

Они не видят, как в строках моих,

Живет любовь, что выжгла мне нутро.

Им не услышать в буквах простых,

Как сердце плачет, веря все равно.

Пусть называют "грустным бредом" стих,

Пускай смеются – мне не привыкать.

Я знаю правду – в этих строчках стих,

А им, увы, ее не разгадать.

Забвению вопреки

Перо скользит, рождая строки,

В них – шепот, крик, немая боль.

Одной единственной, далекой,

Он посвящает эту роль.

Пусть говорят: "Одно и то же,

Тоска и мрак, печаль и грусть..."

Но он, как будто бы под кожей,

Хранит её улыбки пусть.

Все эти рифмы, словно звенья,

Одной-единственной цепи.

В них – отражение мгновенья,

Где были вместе, не одни.

Он пишет не для славы, чести,

Не для восторженных похвал.

Он просто пишет вести, вести,

Которые лишь ей писал.

В каждой строфе – её дыханье,

В каждой строчке – её взгляд.

И в каждом новом начинанье –

Мольба о встрече, невпопад.

Пускай твердят про "депресняк",

Про однотонность, скуку, мрак.

Он знает – это просто знак,

Что сердце бьётся, что не так

Легко забыть её черты,

Улыбку, голос, нежный смех.

Все его прошлые мечты,

И стихи… лишь для неё, для всех…

Но "всех" – она. И в этом суть.

Он пишет, чтобы не забыть.

Он пишет, чтобы как-нибудь

Её в стихах своих хранить.