Неупокоен

Глава 1

Неупокоен

Все! Не верю в Бога - с этим точка. И смиренным не желаю быть. Даже если станет плохо очень, Зельем лжи теперь не опоить.

Пусть взасос того целует робость, Кто голубит розовый обман. Только я, излазив эту пропасть, И полушки за нее не дам.

Позови неведомые дали, В спину кликни буйный травостой; Им не пробудить души усталой, Не нарушить сердца мерный бой.

Не заманит плакать под иконы Ладан и мерцание свечей; Не смогли упорные поклоны Смыть туман обманутых очей.

Не нашел в молитвах исцеленья. Сердцем сладкой щеми не обрел: Жизнь ли, иль размытое виденье Сном недолгим промелькнуло в нем?

Горько жить бесценною утерей, Хоть она чарующий обман. Долго верил, а теперь не верю. Искушений одолел дурман.

Может быть за то и буду проклят; Наказанье свыше - благодать. Покаяньем больше не промокну, И враньем уже не обуздать.

Не пугают роковые мысли: Оступился, что брести назад. Ладится к виску прощальный выстрел, И, как будто, этим звонко рад.

Нет покоя... Жгут нутро сомненья. Снится ангел с золотым копьем; Верил в Бога без упокоенья И без Бога неупокоен.

Отболею

Все болею, все в былое лезу. Все гоню тревожащие сны, Где твой облик наглухо завесил Цветь короткой северной весны.

Не волнуют губы вновь знакомых. Не берут случайные глаза. Ворожбой ли я к тебе прикован? Колдовством ли ты меня взяла?

Думал, вот забудется, сотрется. Ожидал, что новым заменю. Только сердце отчего-то бьется, Словно листья на шальном ветру.

Радугою полыхают дали. Неба синь прозрачна и чиста. А душа, укутавшись печалью, Посерела и совсем пуста.

Разойтись бы ей, в сердцах излиться, Разметать бы эту пламень чар. Чтобы топким снам вовек не снится, Чтоб из сердца вышел горький жар.

Я свою любовь законопачу. Пусть ценою невозможных мук, Но забуду, а себя истрачу В грубой ласке нелюбимых рук.

Вылиняют расписные дали. Растворится неба густота. Зацелую и заобнимаю Я других у нашего куста.

Отболею. Снова стану весел. Изгоню тревожащие сны, Где твой облик от меня завесил Разноцветье проклятой весны.

Отказала

Я так мечтал, что не откажете... И грезилось - целуя Вас, Вы, задыхаясь, тихо скажете: - Я тоже полюбила Вас

Казалось, что случится страшное, Когда взасос целуя Вас, Душа бессовестно гулящая Прильнет, вдруг, к Богу первый раз.

Я видел сны, где вёл вас под руку Осенней рощей, говоря, Что сердце сжато, будто обручем И, что разжать его нельзя.

Мне думалось, отброшу прежнее, Забыв дорогу в кабаки, И говорить Вам только нежное, Касаясь трепетной руки.

Мне так мечталось - не откажете. Я грезил, что целуя Вас, Нутро растленное и бражное Покончить сможет с прошлым враз.

Не снизошла, не пощадила. Нет. Небрежно бросив: - Не ходи. Сорвав попытку совершить побег Душе с прочного пути.

Не суждено. Случилось страшное - Моя душа в недобрый час, Впервые чистого просящая, Обманута который раз.

Знать, мне одно - пуститься в тяжкие И плачем в дымных кабаках Сечь непутевую с оттяжкою У проституток на руках.

Ветрен май

Ветрен май. Земля ледаща. Зябнет чахлый первоцвет. Дремлет в белой неге чаща. Месяц запахнул жилет.

Высыпав на парусине, Звёзд холодная роса Опустила на лощину Голубые волоса.

Ропщут заросли лещины, Тянут прутья в небеса. На опушке дух незримый Тихо сеет чудеса.

Зябко. Вспыхивают льдинки. Занимается заря. Мнится, будто близ тропинки Леший прячется у пня.

Дуб раскидистый несмело Лапой трогает сосна. От забот устав, присела На проталине весна.

Утеря

Я не злюсь и не переживаю, Но порой нутру не по себе, Что года впустую пролетая, Полстолетья выстучали мне. Только цокот слышен издале'ка. Только спины в пене мельтешат. Не заметил, что растратил столько, Что пробило, вдруг, за пятьдесят. Не согласен! Воротите тридцать. Я готов их вновь перебирать Даже если видеть те же лица И с кем спал по новой ночевать. Пусть в поту, искусывая губы, Буду пуп до грыжи надрывать. Пусть Господь считает это глупым, Жажду тридцать, а не пятьдесят. Снизойдите, воротите тридцать. Мне б процвесть ещё один разок, Я бы взмыл над миром гордо птицей. Я бы не был жалок и убог. Что вам стоит, ангелы, родные, Повернуть лихих лошадок вспять, Остудить их гривы вороные В непутевые мои "за пятьдесят". Сны пронзили насквозь эти тридцать. Мысли оседлали - не стряхнуть. Лица, все одни и те же лица Подбивают в прошлое нырнуть. Чтобы пить настой рябин кровавый. Чтоб нестойким, в пьяную слезу Поманили темные дубравы С финкой на разбойную стезю. Чтобы милую, ведя по буйным травам, То ли в радость, то ли на беду, Опоив есенинской отравой, Повалить в густую лебеду. Всласть лакать кисель небесной сини И взахлёб березовую грусть. А стихи, что сочинил Есенин, Петь луною полной наизусть. Знаю, служба гибельной утере Вьюгой отсвистеть обречена. Может от того моя затея Дурью, что ушла, начинена...

Неужели зря

Тротуары, лестнички, перила, Цепи на столбах... Где-то здесь любовь моя остыла В редких фонарях.

Ведь, она и осенью кипела Пламенем осин. А на этой улочке истлела На огнях витрин.

Снегопад черемуховый в одурь Чувства разгонял. Взмыть от счастья я наверно смог бы, Если бы летал.

В жар болел, когда пылали маки На твоих устах. Кошкой прыснула болезнь под арку. Превратилась в прах.

Сны теперь уж больше не пытают, Не секут плетьми. Неужели зря тобою таял, Стоя под дверьми?

Неужели зря таскал охапки Выдранных цветов И на спор шарахнул дробью в шапку, Ставя на любовь?

Тротуары, лестнички, перила, Цепи на столбах... Вам поклон за все что с нами было В редких фонарях.

На листопаде

Каштаны Ейска - детства след, Нестойкий оттиск на бумаге. Проткнул цветущих яблонь плед Усохший прут корявой шпагой.

Обило ветром лепестки. Сном легким юность пролетела, Где в кровь царапал о кусты Вином расшатанное тело.

И не забыть такую блажь. И болен ею в снах тягучих. Как жаль, что прикорнувший страж Заколот был под старой грушей.

Алупка. Сонная луна. Ныряют звезды в кипарисы. На камне девочка. Одна. Обиду льёт на волн ирисы.

Байкал. Прозрачная вода, Как будто ангеловы слезы. Тоску я осыпал туда В остервенелые морозы.

Приморья пагубная мга, Владивостокие туманы. Там женщина одна лгала, А я любил ее обманы.

И вот на финишной прямой Дальневосточные закорки, Где сопок абрис голубой И диких яблонь цвет нестойкий.

Где спит саранковая блажь На звоннице пичуг певучих. И я один им вой и страж На листопаде дней нелучших.

Заклубились дали розовым туманом

Заклубились дали розовым туманом. Полыхнула осень пламенью обмана. Покидая рощи, золотые клены Иволга прощальным огласила стоном.

Васильковой скукой напостившись вволю, Кровь раздула жилы да с обманом в доле Безогляд за сердцем припустила жарким, Будто отхватила жалящей припарки.

Выжду синий вечер, выйду на дорогу. Заскольжу неслышно к дому недотроги. Яд струите звезды, зелье квасьте травы. Пусть сомлеет девка, пригубив отравы.

Потемну к зазнобе заберусь украдкой. Нашепчу дурехе вкрадчиво и сладко, Будто так болею, что совсем нет мочи, Насмерть, мол, сразили голубые очи.

Сам задую свечи, привлеку голубу. Крепко стисну плечи, нежно трону губы. Буду к ней упорным, ласковым и смелым. Где-то, может, грубым, где-то неумелым.

Чтоб её знобило, чтобы в жар кидало, И, смущаясь, кротость робко растеряла. Пусть она обмякнет, гордость пусть обронит, Иволгой далекой жалобно простонет.

Засыпайте рощи, опадайте клены. Помянула девка вас протяжным стоном. Надышавшись далей розовым туманом, В пламени сгорела моего обмана.

Недолгое счастье

Долгим и размывчатым ненастьем В мутной пелене Вила морось призрачное счастье На слепом окне.

Чуть приметные текли узоры Быстрою слезой, Облик на стекле меняя скоро Серо-голубой.

То казалась золотистым полем С белою межой, То бушующим свинцовым морем С грозною волной.

Представлялась сказочною птицей Над крутой горой. Незнакомые тесала лица Грубою рукой.

Немота соломенных суемов, Иволожный стон, Рощи буковой у водоема Безмятежный сон.

Мир на полотне писала морось Тёплым сентябрем, Шаткий мостик строя через пропасть Водяным пером.

Опьяняло радужное действо Колдовской игрой. Радовало близкое соседство С дождевой водой.

Долгим и размывчатым ненастьем Ненадолго я Зачарован призрачным был счастьем, Стоя у окна.

***

Запылала ты зарницей. Только не расплавить льда Лет, когда немногим тридцать Стыла в холоде вода.

Лет, когда давно не снятся Встречи с милой у пруда, Где такому чувству взяться, Чтобы вновь попасть туда?

Но, что льнешь улыбкой светлой, Что бросаешь липкий взгляд Сердцем ближе я за это, И больной душою рад

Так что лей собою пламя. Лей, как соты теплый мёд. Вдруг брыкаться сердце станет, Вдруг застывшее спугнёт.

И тихонько, неторопко Стает застаревший лёд. У едва приметной тропки Травы, крадучись, зальет.

Скроет талою водою Комли плачущих берёз, Обвенчая нас с тобою Звоном капающих слёз.

Вековуха

Ночью лунной вековуха вышивала ткань; конь буланый, витязь смурый, а над взором длань. Взгляд гуляет в серой дали, где степной ковыль Налепился к алой грани, будто в колос пыль.

А в оконце тихо-тихо затекла луна. У избы застыла темень - вечная вдова. Редкий раз вздохнет девица, теребя косу, да заменит нить в иголке и смахнет слезу.

Был жених у бедной девы, да бежал в леса, еле от побоев барских ноги унося. Где теперя обитает? Жив али пропал? Даже черт и тот не знает. Зверь поди задрал…

Вышивала вековуха к приданному ткань. За окошком полыхнула золотая рань. На узоре витязь русский. Затуманен взор. Не дождётся девка свадьбы - сгинул ухажер.

Русская плясовая

Зайдись родным, братишка, танцем, Начни с трёхшага выкрутас, И вы не стойте, голодранцы, Пускайтесь в русский перепляс!

А ну-к, малец, влепи чечетку, Красиво руки разведя, Эй, старикан, тряхни бородкой Пусть бабы оглядят тебя!

А коли силам неподвластен Усталых плеч цыганский тряс Отбей-ка дробушки со страстью, Чтоб рукавов взыграл атлас.

Вовсю глядите, больше смеха! Руси гуляет голытьба! Ах, этот русский дух потехи До потных струй с хмельного лба.

Плесните, друже, горькой в рюмку И дайте выход на пола; Я тоже выстучу придумку Покуда хватка удала.

Ох и стерве-ец! Так ты в коленца? Держи в отместку кренделя. Пусть ныне разорвется сердце, Пусть лопнут жизни трензеля!

С тобой, парниша, до упаду Померюсь лихостью своей И медовухою в усладу Упьюсь в честь русских до слюней.

Алмаз

В тот час играла драму буря; Клубились тучи за окном, Луна, блеща зрачком и жмурясь Роняла пятна в спящий дом…

Порою все бывает сложно - Свидетелем неосторожно Убийства черного я стал, Когда под сенью ночи, тайно, В окно безвестный постучал. И, сунув сверток беспокойно, Вскочил на лошадь и умчал.

В волнении перед свечами Посылку ту я изучал, Едва дыша, шепча губами, Молитву Образу читал… И все ж открыл, крест налагая, Не смея дрожь в руке унять, Из кожи мятой каземат.

Был только краешек приподнят, Как вдруг взорвался красотой Непревзойденный, дивный яд - Из света сотканный наряд. Отравленных лучей игрой Прозрачен, грозен как пират, Предвестник жизненных утрат!

В ладони этот Вседержитель, Необоримый управитель Пороков, слабостей людских Нашедшего мне лик явил. И подлеца - кто малого убил. Он - демон смерти, искуситель, А я ему - случайный зритель…

Изгнанник недр, волк-одиночка, Алмаз был в кожу заточен. А может это снился сон?... Не лучше ли поставить точку? /Ведь ненасытен, ведь убийца он!/

А вдруг пророчества туман?... И будет найден Великан - Страстей кровавых искуситель, Покинув недр земных обитель, Украсит Русской веры храм.

Украду

Вечер. У окошка желтое пятно. Тонкая дорожка, снег сошел давно. Старая рябина, милый силуэт, не закрыл бы ставни cуматошный дед.

Я смотрю лукаво, а в уме одно; вот украсть бы девку, только не дано. Не дано милаху прилепить к груди да, сорвав рубаху, губ ее найти.

Губ, с которых льется аромат степей, как густой весенней патокой елей. Оттого несчастен, оттого грущу, что подарок редкий вдруг не получу.

Строг и несусветен востроглазый дед, как бы в желтом свете не наделать бед. Постою подольше, пусть утихнет в сне и тогда привечу скромницу в окне.

Подманю милёну, спрятавшись во мглу, приложу ладони к тонкому стеклу. Заиграет сердце на мажорный лад и всему свидетель только месяц-брат.

Тёплым уговором растворю окно, пусть холодный вора прошибет озноб. Не родиться теще, не родится тесть, украду девичью под луною честь.

Распахнуло небо

Распахнуло небо голубые очи, Обронила ночка вороную шаль, Отощалый месяц облака щекочет, К синеве налипши, как чудной янтарь.

Раскололось солнце у халупы оземь, На подворье бросив золотую прядь, Пестрокрылой птицей налетела осень, Обрядив березы в сувенирный ряд.

Бесшабашный ветер разметает осыпь И в полях на озимь обменяли ярь, Леденеют утром в сухостоях росы, Загуляли в селах свадьбы, как и встарь.

Вот и я, как осень, неудобным гостем, Забреду незвано под минорный лад, Угощусь наливкой виноградной грозди, Пожелавши пьяно всевозможных благ.

И дождавшись ночи, по тропинке тайной Проберусь к зазнобе, изодрав штаны, А с зарей вишневой распоюсь нахально, Чтобы мои песни были всем слышны.

Душа

Соскочила с рельс вчера душа, Разговелась брагою хмельною. Вспомня, как бывает хороша Ночь под перламутровой луною.

Как глаза крадутся, будто тень, Лапая бессовестно прохожих, И ступают, мягко осторожно Под немую переулков сень.

Долго маялась болящая впотьмах; Тыкалась в углы, искала щели, Словно липкий ус густого хмеля Пьяно вьется на глухих стенах.

И нашла... Рассыпались оковы, В памяти оставя эту чудь. Выплеснулось всё, чем нездорово, Тлея, жгло придавленную грудь.

И под звездами и бледною луною, Измотавшись за былое впрок Каялась в грехах, нетвердо стоя, Обхвативши молодой дубок.

И когда рассвет бордовой нитью Опалил задумчивую даль, Убаюканная мятой снытью, Окрестилась… Но никто не увидал.

по осеннему Ейску

Ейск. От скуки слоняюсь без дела. Осень грустным каштанам срывает листву. Сердце чуткое, ты ль отзвенело, Гулким боем лаская вдову?

Я окликнул ее со спины, Зацепившись дурацким вопросом. Ветер листьев вздымал буруны, Дождь швырялся остуженным просом.

Что-то мямлил - в ответ пара слов. Непогода нам кров подарила . Не был стыд к этой встрече суров, И упорством вдова не струила.

Сколько брошенок я поизмял, Сколько выпил тепла одиноких... А на эту простушку запал, На глазах поскользнувшись глубоких.

Пламень губ ли, в осу тонкий стан, Может, голос с тоскою певучей Окунали в смертельный дурман. Или ангел сошел невезучий.

Так слонялся, про все позабыв, Извлекая из листьев шуршаших Стон застывшей короткой мольбы На слезинках безвольно дрожащих.

И тонул в дымке ласковых глаз. Обмирал, трепет рук вспоминая. Тем в потемках и брел, всякий раз В блюдца луж ненароком влезая.

И с гордыней незримый вёл бой - Болен проигрыш ни за копейку. Так, бесславно убитый вдовой, И бродил по осеннему Ейску.

Ведьма

Затянуло небо траурной вуалью, месяц обернулся тучами как шалью.

Не мерцают звезды, украшая выси, будто намекая; - Смертный, хоронися.

Спрятались собаки: не скулят, не лают. Над рекой уснувшей ветер завывает.

Темнота глухая - утомилось солнце. Свечкою мерцает лишь одно оконце.

За окошком дева косы расплетает и с мохнатым чертом весело болтает.

Юница в наряде с расписным узором. Дверь в избе закрыта кованым запором.

Помело девице подаёт хвостатый, теребя оборки волосатой лапой.

В зеркальце лукавый шельма взор бросает, И в трубу печную с другом вылетает.

На глухой поляне подождут подруг. Соберутся ведьмы в хороводный круг.

Шабаш вскружит деву, захмелит разгул. В эту ночь ей мужем будет Вельзевул.

Вам, доброй ночи

Вам, доброй ночи. Удивились - помнит? Моя обида? Черти пусть её… Тогда в далёком, я преступно скромный Так глупо счастье отпугнул своё.

Кто виноват, что Вы уже любили, И получил обманом Вас другой. А я не знал, и этим Вы убили, Так сладкий сердцу первый непокой.

Пусть… Ведь прошло… Вы отпринадлежали. Зачем же было прошлое скрывать? Ведь ненамеренно…, любя Вы продолжали, Чужою будучи, мне сердце надрывать.

Я слепо брёл и преданной собакой Послушно мордой тыкался в обман, Как оступившись волк встревает лапой В расставленный у дерева капкан.

Не Вы… Я бросил Вас тогда в усладу Предубежденью, хоть потом и клял. И лет, теперь не помню, сколько к ряду Других улыбкой Вашей наделял.

Из многих кто теперь - и будут лучше, Не утаив... Хоть будут не любить. А Вы любили… Просто злополучный Над нами демон занялся кружить.

И накружил тревогу снам и память, Определив недолго рядом быть. Но может тем, что стёрто между нами И стоит в этом свете многим жить?

Вам, доброй ночи. Удивились - помнит? Моя обида? Черти пусть её… Тогда в далёком, я преступно скромный Так глупо счастье отпугнул своё.

Мы с тобой от поцелуя пьяные

Речку обожгла заря румяная, Полыхнула пламенем в траве, Мы с тобой от поцелуя пьяные В этот сладкий час наедине.

Погоди, не прячься зорька рдяная В облаках и в пышной бузине, Ублажи сердца нам подаянием, Долго тлея в дивной тишине.

Нежных губ волшебное касание, Жар в груди стыдливою волной, Это бесконечное свидание Нас связало свадебной тесьмой.

Как зарею жгли мои признания Милое, любимое лицо, Утро подарило нам венчание, Речка - обручальное кольцо.

На реке застыл рассвет румянами, Винный сок разлил по бузине, Мы с тобой от поцелуя пьяные В этот час хмельной наедине.

Камню

За что гоним, мой друг, судьбою, За что пленен морской волною? Ты бит прибойною гурьбою, А я гоним толпой немою.

Пустынный берег, рай печальный Тебе назначен изначально Сплетеньем роковым, случайным. Неказист ты необычайно, Уныл и сер, но неприступен, А на груди следы зарубин (Кровавый дар волн штормовых) И нити трещин от ожогов В бездушный зной лучей дневных. Из раковин клочки кольчуги Лишь украшением тебе Да тина склизкою прислугой Смягчает злобных волн набег. А те все бьют тебя, кромсая, Швыряют в грудь медуз и звезд И ветр, неистово кусая, Над пеною скулит, прохвост.

Тебе бы в лес, под дуб высокий, Иль в луг, где царствует кипрей, Или лежать в степи далекой, Лишь бы подальше от морей. Но для тебя судьба поэта Всевышним определена И мною ты любим за это. Будь тверд и стоек коль дана Средь стройных участь горбуна!

Вижу тополь

Всякий раз, на пустой минуте Отпуская заботой взор, Вижу; тополь, к земле нагнутый, Свесил прядь на гнилой забор.

Хоть зарёй обожжёт несчастных, Хоть луна серебром прильнёт, Не приметить в калеках разных, Что друг к другу их так зовёт.

Может то, что среди убогих Состраданием каждый свят. Кто с таким же поделит крохи, И презренный не бросит взгляд.

От того и смотрю на тополь, Что поник на гнилой забор, И стараюсь услышать шепот, И проникнуть в их разговор.

Обливается сердце болью, Болью выстраданной тоски. И в глазу, будто сор невольно, И незримое жмёт виски.

Наменять бы тепла увечных, Да струить им в сердцах пустых, Как с икон проливают свечи На бездушие скорбь святых...

Только нет, утерял я что-то; Потому, затаясь, как вор, Лишь смотрю, как подгнивший тополь Утешает худой забор.

Только так

Много жизнь просыпает, много. Да не многое свяжет взять. Пособьёшь, намозоля, ноги. Отболеешь, сотрёшь опять.

Изомнёшь до нытья загорбок Будто лямкой плечо бурлак. А, особенно, если робок, Жизнь ухлопается в пустяк.

Но не тем раздирает в части И печалью струит из пор. Русским выдаться на несчастье Не смертельный ещё приговор.

Не постыдно сгореть на взлёте, Или стлеть до самих углей. То паршиво, когда умрёте Нерасцветшей душой своей.

Потому сердце жаждет страсти И страдается полно мне, Что отчаяно не согласен Быть с покойниками наравне.

Очертя прогореть, да в привкус... Русским будучи - русское спеть, Отметя сатанинский искус - Телом жить, а душой умереть.

Вот зачем отвлекаю Бога. Вот за что надрываясь плачу. А как выльется жить немного Только так дни растратить хочу…

Плачет груша

Мутными обвесившись слезами, Груша под окном На резные проливает ставни Горе серебром.

Сыплет дева жемчуг непорочный С каждого листа, Почерневшие узоры мочит, Ветви опустя.

Не по сроку желтыми листами Устелила двор, Еле-еле шевеля устами, Напевает вздор.

Тешит сердце шепот, пой, старушка. За меня страдай. Все мои душой своею русской Беды отрыдай.

Отрыдай сердечные утери, Мутной грустью плачь. Лишь одной, одной тебе доверю Ворох неудач.

Что листы не к сроку обронила, Шибко не горюй, Жизнь, поверь, и мне не раз дарила С ядом поцелуй.

Мутными наполнившись слезами, За не всякую, Уперевши лоб в резные ставни, Также плакал я…

Ты в ладошке баюкала солнце

Ты в ладошке баюкала солнце На горячем морском валуне, Дочь кухарки и Ваньки пропойцы, Что от водки сгорел на войне.

Я, объедки в кульке зажимая, Нес тебе под присмотром луны, Сиволапого, сын, скупердяя И безвольной дурехи жены.

Растворилось во времени детство, Я женился по воле отца, В нищете и с дитем с малолетства Ты забыла меня подлеца.

Пляж песчаный, валун у прибоя, Мальчик худенький рыбу удит, Это детство морской бирюзою В сердце брошенным сыном сидит.

Пес

Хозяином давно забытый, С глазами влажными от слез, Репьями по бокам увитый, К заборам приникая, нёс В сражениях за суку битый, Израненную лапу пёс.

Кобель нечёсаный, немытый, Пример измученных телес, Являл, так тщательно сокрытый, Людской души порочный срез. И привидением размытым, Между заборами исчез.

Изъян печально ядовитый В природу человека влез. Букет сознания богатый, Испакостил косматый бес, И измывается проклятый При попустительстве небес.

Ссылка

Прохладной рощи тихий шепот, Туман над спящею рекой, Коней казачьих гулкий топот И буйный летний травостой.

Вершин крутых ледник искристый, Кудрявый лес по склонам гор. На мой ответ прошу: - Не злись ты, Назначен свыше приговор.

Не мною принято решенье Кавказ обрадовать собой. Дано нам Богом назначенье Быть порознь, милый друг, с тобой.

Но обещаю: - В снах волшебных Не лить на лапотную Русь Обид души и сердца гневных. Я от былого отрекусь.

Закрою кованым засовом Проем, что в прошлое ведет. Увы, но вновь я околдован, На новый сердце лад поет.

Кто знал, что диких гор причуда Восточной ранит красотой, Но и добру не жить без худа, Как драке не обресть покой.

И все же не могу забвеньем Укрыть цвет тела твоего И нежных губ прикосновенье. Всё это там, здесь ничего.

Здесь нет любви реки равнинной, Здесь чувства - горная река. Они мне кажутся чужими И разными, как облака.

Одни, что облако в день ясный, Другие будто бы в грозу. Любил ли я? – вопрос напрасный, Как: - Пил ли горскую бузу?

Но между красочных утесов Под гомон непокорных рек Увянут прежней страсти розы, Любовь к тебе окончит бег.

Не мною принято решенье Кавказ обрадовать собой. То, видно, Бога назначенье - Быть порознь, милый друг, с тобой.

Луна и кипарис

Окреп и вырос кипарис. И ночкой ясною, случайно, Средь туч Луны увидев низ, Задел его, как бы нечаянно.

Луны зардел лимонный бок. Она в смятении вздохнула, Из тучки фиговый листок На низ смущенно натянула.

Но кипарис ретив как конь, Луну возьми, да снова тронь. Завел любовное либретто, Лаская то ей, гладя это.

Та серебристо растеклась, Стыдливо желтым залилась. Он, уловив момент такой, В нее входить стал головой.

Красавцу ветер помогал, То гнул его, то выпрямлял. От наглых тыканий Луна Застыла томно, обмерла.

Пружиня, острый кипарис Пронзил ее невинный низ. Затем, рванув что было сил, Луну на крону насадил.

Та, охнув и впустив его, Дрожа, налезла на него, И, обвивая нежно ствол, Облила светом дивный кол.

Омута укрут

Словно рытый бархат в озере вода, Обронила серьгу девица туда. Месяцем блеснула желтая серьга, И погасла скоро в тенях ивняка.

Девице с немногим осьмнадцать лет, И того не слышит, что сережки нет. Думала, мол, слезка со щеки стекла, Иль блеснуло солнце искрой хрусталя.

Что же плачет дева, что не до серёг? Иль ее милёнок укатил? Далёк... Против воли девку замуж выдают От того и смотрит в омута укрут.

Ай, и не ухватит свадебный калач Барич - душегубец, девичий палач! Ой, белёну шею да косой в закрут, И с мольбой о милом - в омута укрут.

Одинокий курган

Здесь нет села и нет поселка Лишь слышен вой степного волка, Здесь коршун вьется над убитым, Легко здесь сгинуть, быть забытым.

Полынью степь в полон взята, Ковыль как будто клочья шерсти. Пропавший проклял здесь места, Здесь дух гуляет черной смерти.

Здесь, где маслины обозначив Лагутника извив крутой, Луч солнца ласков, но обманчив, Роднится с траурной чертой.

Здесь у землицы нет осколка Где горизонт степи Донской Шалфей, тысячелистник, смолка Бы не украсили собой.

Здесь шампиньоны встанут вдруг В октябрь месяц непогодный В манящий, жуткий ведьмин круг И танец водят хороводный.

Здесь в половодье Дон широкий Питает пресною водой Курган могильный одинокий Под путеводной звездой.

А в том загадочном кургане, Упрятанном от глаз людских, Прах Князя в каменном кармане Давно здесь на века утих.

Он, за сожженные деревни И за пленение селян, Из Лыбедь-града в эти плавни Рать славную привел славян.

И растворился ворог в степи, Не устояв пред силой той, Но подлые сготовил крепи Враг хитрый с черною душой.

В честь силы Князя богатырской На откуп шлет ему дары, Средь них восточная девица Необычайной красоты.

Глаза, что уголь, волос - смоль Во взгляде слезы, даже боль… Уста как сахар, гибкий стан, Не устоять, коль славой пьян!

Объятия с девицей хмельны, Князь русский в своих ласках рьян И руки воина сильны, Но в сердце девицы изъян.

Душа ее как ночь в ненастье, А девичья рука тверда. Беда тому, кто с ней! Несчастье. Она воинственна, горда.

Ее любовь не мед - кинжал, Смертельный яд налит в бокал. Вино, в нем вех и чемерица И перестало сердце биться.

Так сгинул славный победитель, Найдя в земле свою обитель. Так ум встревожил тот далекий, Курган могильный, одинокий.

Где она, колхозная дорога

Где она, колхозная дорога Вдоль посадки посреди полей, У которой детства я немного Выпил, отдирая с вишен клей?

Где топил глаза в пшеничном море, И в солому волос выжигал; В горькую слезу ребячьей сворой Друга на вокзале провожал.

Где нещадно на заборах в дыры Рвал о гвозди грязные штаны, И ревел в подвале под квартирой, Получив по морде от шпаны.

Где судьба однажды шевельнулась, Край подсолнечный сменивши на тайгу, Будто на скаку шальною пулей Прострелило сердце казаку.

Ах! не знал, как широка Россия. Ох, не верилось в живую смерть. Отчего такое натворила Хвойная с пшеницей круговерть?

Пройден срок, обжил лесные дали, В невод пихтовый вплетя глаза. Стёрлись, кто меня в далёком знали. Объявились новые друзья.

Но во снах: всё та, всё та дорога Вдоль посадки посреди полей, Выпил детства где совсем немного, Обдирая с вишен горький клей .

Помню

Боль в затылке... Нудная, вязкая.

Тучи с севера навалились.

Клены весело медью лязгая,

Приуныли вдруг, затаились.

Край заброшенный, даль опальная!

А крути да верти - Расея.

Годы выжатые не жалко мне

В пламень бешеную кипрея.

Не малиновые - кандальные

Церкви мерно куют трезвоны.

На берёзы смотрю печальные,

Слышу плачь их немой и стоны.

Помню нежной тебя и кроткою.

Помню, милая, твои губы.

Я ведь тоже из ласки сотканный.

С языка злого слыл я грубым.

Я умею быть нежным, слово!

Сердце черствое не на месте;

Не пропасть мне в краю суровом,

Быть тебе бы моей невестой.

Но иное судьбой завещано.

Обманули таежные мари.

Заманили простором грешного,

Усыпили и обокрали.

Знать удел, поменял бы многое,

Не лакал бы вино из грусти,

Что к тебе, далеко веселого,

Плен саранковый не отпустит.

Мысли тучами напустились.

Помню, милая, все я помню.

От того на краю России

Разрывает затылок болью.

Не расплакать

И я претензий к Родине не малых, Где стынет горечь непустых обид. Но и такой холодной отыскал я В душе озябшей, что всегда горит.

Горит не так, как маковое пламя, Которому совсем не долог срок. Горит, как жар углей несносно алый, Вкраплённый в сердца чёрного порок.

Такие чувства всякому знакомы. По-разному их каждый заживлял. Но редко в поле обод васильковый Укроет взору павшие хлеба.

И я не стал налепливать на раны Ненадобный целительный бальзам. Меня пьянила боль порезов рваных, Дурманил гной виднеющийся там.

Я пылким сердцем жил и только сердцем думал, Мироточа` сыновнюю любовь. Любовь, которой, может, обманул я Себя. Что, зачастую, и не новь.

Но, как бы я порой не бесновался, Как скверной не топил свою печаль, Нежней всего я с Русью обнимался... А что обижен несколько - не жаль.

Не жаль претензий вовсе ненапрасных, Где стынет горечь непустых обид. Не расплескать душе огонь прекрасный Что ангела рукою в сердце вшит.

К Богородице

Извини, Пречистая Святая, Я не прошен, я случайный гость. Как молить к тебе, увы, не знаю, Но из сердца нужно вынуть гвоздь.

Потому пришел просить тебя я Помоги, да не сочти за лесть, На просторах милого мне края Дай взойти и радугой зацвесть.

Дай любви разгульной нахлебаться Чтоб потом ценить девичью честь, На рассветах дай намиловаться И в руках невесту в дом занесть.

В наказнье за грехи мирские Уготовь мне бархатную плеть, И за слабости прости людские, Дав прожить хотя бы сотню лет.

Разреши остаться некрещеным, Хоть разок позволь зайти в мечеть, Милосердным быть и защищенным И другие веры лицезреть.

Если страшная беда нагрянет Дай узнать, что значит долг и честь, А на тех, кто сердце мне изранит Удружи мечом обрушить месть.

И вином душистым насладиться, До бесштанья проигравшись, дай. На врага дай от души назлиться, В битве пулею слегка ударь.

Дай обидой к Родине налиться И в петлю однажды сдуру влезть, Пособи мне гением упиться И себя достойно преподнесть.

Для других житье скрои потише, Огради от драки и от войн, Копошатся пусть себе как мыши Их благоговеньем ты опой.

От погибельной укрой их драмы, Одари бедняг смиренно днесть, От позора их храни и срама, Окажи им милость, сытно есть.

Ну а мне, когда пойду из храма, Растерявши норов свой и спесь, Ублажи услугой хулигана В сердце капельку тебя унесть.

Веру дай, когда не станет мочи, Чтобы грешным обвенчаться с ней, И когда сомкнутся мои очи Пусть в ветвях заплачет соловей…

И чертополох

Желтоокий день нежною рукою Золотом осыпал празелень листвы И чертополох колкою щекою Пыхнул орхидеей из густой травы.

Месяцы, года, тяготы слоями Охладили сердце, душу упрягли, И пишу письмо престарелой маме, А в груди не пламя - дымные угли:

- Ты прости меня, теплая, родная, Чтой-то загрубел я в глубине тайги, И лишь редким сном, детство вспоминая, Вижу скорбный взор и от слез круги.

Милая моя, ты не плачь, не надо! Я приеду вскоре, я вернусь домой... Брошу горько пить, будь оно неладно, Починю отцову рваную гармонь.

Залатаю дыры в дощатом заборе, На калитке ржавой петли излечу. Заживем с тобою тихо и без горя, Все верну сполна я и душой взлечу.

Обожди чуток, светик мой в оконце, Верь в меня, святая, и воскресну я, Только вот бутыль осушу до донца, За грудиной чтой-то быд-то треснуло.

Ох, прости меня, отложу письмо я, Снова гость незваный, в пиджаке вино, Принесло опять Кольку сатаною, Ты уж потерпи, так уж суждено…»

Желтокудрый день - голубая шляпа, Золотистый нимб по краям листвы И чертополох, сладким сном измятый, Распушил в бурьяне колкие хлысты.

Поцелуй

После урагана ночь тиха и пьяна, Улеглась сегодня спать чего-то рано, И не скалят зубы волны белоснежно, А шипят тихонько, дремля безмятежно.

На уснувшем море ветерок приветный, В небе темны тучи и едва приметны Голубые капли звездочек печальных, Видно заблудились промеж них случайно.

Тонкогубый месяц, сын луны безликой Поцелуй оставил на дорожке зыбкой И лимонным светом обливая тучи, Натекает соком нежным и тягучим.

У скалы угрюмой челн скрипит сердито, А на камне остром сети рваны чьи-то, И трава густая вдоль тропинки тонкой Начесала кудри будто бы гребенкой.

Вот и я как море, то рыча, то скалясь, То как челн разбитый на волнах качаясь, Как огонь вихрами обжигал и плавил И тебе как месяц поцелуй оставил.

Русь

Неухоженная… Царица!!! Разворованная сторона; Угораздило здесь родиться – Угораздит хватить сполна. Всяк, транжиря тугую пору, Метит глупое напитать; Поседлав долгий срок заборы, Вдруг, бандитом затеет стать… Отсвистит озорная одурь. Поутихнет разбойная прыть. Оборванцам из подворотен В хулиганах не долго слыть. Брызнет Русь (только час настанет), Души жалкие опаля, И былое, как наледь стает. Взор ужалят церквей купола. Отметётся забавное сердцу - Обживутся тоска в нём и грусть: Так босоту в потёртых джинсах Православная крестит Русь… Каюсь! Жал золотое время На усмешках неверия. Не писал, и поэтом не был, А теперь вот запел и я. Не минуть (участь - рваться в узком) - Русью выплакаться до дна: Объявился на свет русским – Нахлебаешься и сполна.

Старик

В тени у обветшавшей хаты, Ссутулившись, сидел старик; Печалью губы крепко сжаты, Взгляд мутен и задумчив лик.

Иссохшие, в узорах венных Оперши руки на клюку, Он, словно обреченный пленник, Являл грусть, жалость и тоску.

Он знал, недолог час расплаты, И у порога близок миг, Когда в него судьба-гадюка Вонзит облитый смертью клык.

Давно уж выцвели глаза, А из-под покрасневших век, Ресниц лишенных, воспаленно Сочилась жалкая слеза.

Извилистый оставив след, На выступе, слегка дрожа, В переплетении морщин Подругу горькую ждала.

Соединившись с ней, подобно Слиянию равнинных рек, Все также осторожно, скорбно Продолжила тревожный бег...

Вмиг горесть на душу нашла. Ведь так, как эти слезы скудно И неприметно, тяжко, трудно вся жизнь его, увы, прошла…

Сердце

Или я устроен по-иному; Сердце бьется само по себе. Будто я для него незнакомый, Или кто присягнул сатане.

По- хорошему и по-плохому Затевал с ним поладить не раз. Не перечил, как к брату родному, Не сквернил злобой любящих глаз.

Льются думы и взор отчуждённый Тихо бродит по далям тайги. Был единым с болезным рождён я, А теперь - не друзья, не враги.

Грустью вьется Амур между сопок, Звон кандальный восходу неся… А ему лишь бы весело хлопать, И притиснуть ладонью нельзя.

Вот душа; в ней унылая осень, Дождь тоскливый да мутный ручей. С ней печалью мы связаны очень… А вот сердцу я словно ничей.

Распирает его от улыбки, Веселит его всякий пустяк. Легкомысленным выдалось шибко, И, беспутное, тянет в кабак.

Уродилось, видать, по-иному; Звонко бьется, само по себе. Знаться, суд для него уготован, Коли глянулось так сатане.

Русь - снегурочка

Иней бросил серебро на сосны, В реку вмерзли утлые челны, Дремь тиха ручьев золотоносных Троп безмолвных борозды тесны.

Русь-Снегурочка; льняные космы, Снег на рыжем пламени рябин, Сел пустых заросшие погосты, Плач беззвучный и тоска помин.

Жизнь твоя измождена и постна, Тяжек плед морозной пелены, Дуростью и спесью ты несносна, Лапти рваны, ноженьки пьяны.

Что ж, цвети авось на бесшабашье, Чествуй удаль в бражную гульбу, Бей трепак, зайдясь как лист опавший На осеннем бешеном ветру.

Да и я, такой же голодранец, Нищету в беспутье обернув, Встречу на снегу зари багрянец, Распустив тягучую слюну.

И, горя огнем неугасимым, Русь, пляши, как в прежние века, Пусть, в дурном похмелье обессилев, Под забором выстудишь бока!

Осыпью спадет искристый иней, Тощий месяц побранит светя, От того, что ты неисправимо В тяжкие несешься очертя.

Сменится наряд у зимних сосен, Только мы останемся всё те, И, проспавшись, в медоносье вёсен Полетим на сладостной мечте.

Я такие увидел глазищи

Я такие увидел глазищи, Распахнувшие городу ширь, Будто встретился с Девой Пречистой, Посетившей разнузданный мир!

Бирюза по загадочной сини, Окаёмчатая чернотой, И разбрызганный тайною иней, Будто море застило слюдой.

И душа, где беспутное свищет, Да и сердце развратное в пыль; Всё пропащее стало вдруг лишним, Всё гулящее кануло в быль.

Я случайно увидел глазищи Беспорочно открытые в мир… И другие десятки, и тыщи Стали попросту парами дыр.

Все забросив мирские пороки, Проклиная прожженную сущь, Первый раз я карябаю строки О любви и о святости душ.

И молю: - Помоги, Боже, милый! Окаянному помоги... Захотелось быть ею любимым И касаться безгрешной руки!

Только я промотал часом время. Промотал на истрепанных дам. Отчего я любил это племя? Что грешил, что выискивал там?

А теперь вот увидел глазищи, Что святою влекут чистотой. И пишу вам, разгульные тыщи - Мой навеки утерян покой.

Оттого, что увидел глазищи, Распахнувшие светлую ширь. Будто встретился с Девой Пречистой... Будто втиснулся в сказочный мир...

Рябина у окна

Не та пора и помыслы другие. Давно исчезла безмятежность сна. Свои совсем уже немолодые Рябина ветви греет у окна.

Пустая гроздь слезою не намочит; Опавшего с ветвей не перечесть, Как будто перестала кровоточить Девичества поруганная честь.

С любовью спор, но как всегда проспоришь; Любовь назло сменяет имена. И часом, вдруг, сквозь тюлевые шторы Настырно ждешь; должна пройти она.

Пройти не та, с которою годами Сжав зубы чинишь тягостную нить, А та, что непорочными глазами Сумела сладким ядом опоить.

И сердце бьёт упружистей, быстрее Взволнованное свежестью лица. Стирается, что много ты старее, Вполне годясь на роль её отца.

Не удержать в груди толчки глухие, Не занавесишь наглухо окна… Не та пора. И помыслы другие. И лишь рябина греет ветви та...

Ах, уснуть бы на маковом поле

Ах, уснуть бы на маковом поле Под сиянье церковных крестов, Облачившись цыганскою долей Из огня нежно красных цветов.

Щебетаньем овсянок забыться, Обернуться июньским теплом, Разомлев в аромате душицы, Под безоблачным синим окном.

И во сне испросить бы у Бога Счастья и благодати Руси, Чтобы сердца печаль и тревоги Тяжким грузом в душе не нести.

Ах, уснуть бы на маковом поле, Подминая охапку цветов, И впитать бы всю русскую волю В кабале у атласных оков.

Закат кавказский

В тот миг уставшее светило В приют, на отдых между скал Скатиться вздумав, вдруг игриво Раскрасит каменный развал…

И полыхнет жар-птицей дивной Расщелин огненный убор, И тучи дымкою чернильной Измажут пики древних гор. В каменья бьющий водопад Свечой церковной замерцает, И песнью на минорный лад Напевно слух твой приласкает, Из пламени себе дубрава Причудливый сплетет узор, В одно мгновенье та оправа Пленит неосторожный взор. Румянец ледяных ланит Изнежит ветер бархатистый, И красным брызнет на гранит Закат кавказский золотистый.