немного позже

говорил мне дед: «поезжай на маныч..."

говорил мне дед: «поезжай на маныч –

широка река, золотист рассвет.

может, брат мой жив, тимофей иваныч,

передашь ему от меня привет.

не найдешь нигде ты таких излучин, –

сколько буйных сгинуло без следа.

мы бросались в омут с высокой кручи.

не горчила в этой реке вода.

нам давали в лоб деревянной ложкой,

если наглым был и вперёд отца

со стола голодный хватал картошку,

и украдкой гладила мать мальца,

потому что быт был суров и тяжек,

и кормило поле десяток ртов.

не давал казак сорванцам поблажек,

но всегда хватало сорвиголов.

там заря дрожала в росе белёсой,

и со свистом травы секла коса.

там плескалась рыба на дальнем плёсе,

отражались в омутах небеса».

я смотрел на деда и видел маныч,

где и в дождь вода не была горька.

через год ушел тимофей иваныч,

а потом и деда взяла река.

горячий мой сайгон, тебе ли обмануть

горячий мой сайгон, тебе ли обмануть

звериную мою, степную душу?

муссон, взъерошив небо, шёл над сушей,

и город следом тихо шёл ко дну.

тебе ли ждать, сайгон, когда я разойдусь

на пузыри в дождях твоих унылых?

мое степное сердце не остыло

в твоем дождливом сумрачном бреду.

жара твоя, сайгон, с дождями пополам,

сгоняла пот, окатывала желчью,

над глиняной рекой ходила смерчем,

со дна души вытаскивала хлам.

вторые сутки прочь. убей меня, сайгон,

жарой и знойной прелестью раскосой.

здесь по утрам на травах стынут росы.

и стыну я. и всё вокруг лишь сон.

Держи в себе всё то, во что ты верил

Держи в себе всё то, во что ты верил,

Носи с собой и блага, и грехи.

Твои неизъяснимые потери -

Всего лишь рябь на зеркале реки.

На многолюдной ярмарке тщеславья

Останься нем, не прячась, не таясь.

Умел давать пустые обещанья -

Сумей стерпеть, когда швыряют в грязь.

Всё ширится вдали река забвенья,

Исчезнут в ней и слава, и стихи.

Всё чаще пульс у новых поколений.

Спокойно нас списали бы в архив.

Кругом видны приветливые лица -

Талантливые, злые - вразнобой.

И все, что в глубине тебя таится,

Поток реки уносит за собой.

Пиши предметно, образно, красиво

Пиши предметно, образно, красиво, –

Поверхностно, иначе говоря.

Но есть в словах совсем иная сила,

Та, что с цепей срывает якоря.

Цветёт в полях люпин или ромашка,

Сорвёшь – в ночной увянет тишине.

Но воротник застиранной рубашки

Крахмалом обновляется вполне.

Нет мысли в пустословии красивом –

Скользишь, не погружаясь в глубину.

Мы снова дети страшных лет России

И, как всегда, уйдём по одному.

Мне дела нет до новизны предмета,

Изысканной нарядности строки.

Ещё одно отзеленело лето.

Ещё одни поминки у реки.

И снова ветер гнёт деревья долу,

Сбивает гроздья с высохших рябин.

И лишь одно звучит живое Слово,

Когда смолкает журавлиный клин.

В твоих глазах немеркнущая даль

В твоих глазах немеркнущая даль,

Горящие суда, руины Трои,

Сожжённые поля и города,

Сражённые к ногам твоим герои.

Всё в этой глубине отражено, –

Случайный ход немыслимых событий, –

Там всё ещё скрипит веретено,

Переплетая судьбы, словно нити,

Там вечно продолжается исход,

Там жар песков, томление в пустыне

От жажды изнывающих волхвов

И море, непокорное доныне.

И в той же самой дикой глубине

Цветут сады, по ветру гнутся травы,

Лежат озёра с небом наравне, –

Сапфиры без огранки и оправы.

В твоих глазах сожжённые мосты

И плотники, стучащие на верфях.

Когда-нибудь почувствуешь и ты,

Что значит бесконечный встречный ветер.

когда стоит на подступах июль

когда стоит на подступах июль,

и лето набирает обороты,

привычную освоив колею, –

последний пух ложится на излёте.

казалось бы, ну вот и летний зной,

черешня спеет, зреет земляника, –

но неотступно следуют за мной

июльские мерцающие блики.

ушли в июле дед, отец и брат, –

года разнятся, только месяц – тот же.

и разве месяц в этом виноват,

что жизнь родную трижды подытожил?

похоже, мне вовек не разобрать,

июль – благославен ты или проклят?

от бед земных избавился ли брат?

и лучше ли в том мире, под присмотром?

чего же я ищу, какой судьбы,

в приметы и знамения не веря?

узнаю ли, июль ли это был,

когда войду в распахнутые двери?

куртку накинул, на сборы и слово скорый,

Поэту

куртку накинул, на сборы и слово скорый, молча обулся, бросил, взглянув в окно: «эти кроссовки мылись в Охотском море, берегом шёл, окатило шальной волной. рад был знакомству». перекрестился, вышел. щёлкнул замок. в ответ ничего не сказать. дел у меня впереди, говорил, выше крыши, скоро в Самару – опять обезвреживать зал. в парке Победы, когда занесло в Черняховск нас, громко читал, говорил с хрипотцой о том, как там на юге, о вере, войне, о Кольском, о пацифизме и что наступает потом. возле моста, где тянулась река неспешно, сыпал картечью слов, добивал ядром. и за фасадом, за грубой отделкой внешней вдруг проступало раненое нутро. он улетал в Ухту, я – в Москву чуть позже. он уходил без лишнего, налегке. я ощущал, как во мне поднимались дрожжи брошенных им стихов на чужой реке. три фестивальных дня как губа матросам, где они – море твоё и в порту причал? в чистом, сухом остатке - одни вопросы. и не поймёшь, кому на них отвечать.

Сколько вёсен ещё, сколько зим

Сколько вёсен ещё, сколько зим

Между всполохами огня?

Сколько гор впереди, низин

Без тебя или без меня?

В чехарде бесконечных дней,

Отгнездившись, птицы спешат

За бескрайние семь морей,

Где обещан эдемский сад, –

Чтобы новое свить гнездо,

И птенцов выбрасывать в сад,

И смотреть, как они назло

И огню, и ветру взлетят.

Сколько б ни было здесь дорог,

Перелесков, холмов, долин,

Для тебя это – клеть, острог,

А исход – всё одно – един.

Между нами теперь река, –

Ни парома, ни брода нет.

И летят над рекой облака,

Перелётный роняя свет.

не бежал проклятий и пророчеств

не бежал проклятий и пророчеств.

не скопил ни денег, ни наград.

ни отечеств не менял, ни отчеств.

ни один не выстоял парад.

где родился, там и пригодился.

лишь одной – своей – дорогой шёл.

за спиной нашёптывали – спился,

водку всё же ставили на стол.

а стихи? - сомнительная смелость.

налицо упадок мастерства.

лучшие слова не подоспели,

музыка оформилась едва.

маршалы вагонами трофеи

побеждённых вывезут, - как встарь.

время и моё тогда приспеет -

не ударит в колокол звонарь.

нарисуют даты, тиснут прочерк.

не оставил, скажут, ни копья.

ни отечеств не менял, ни отчеств.

сам себе и мытарь, и судья.

вот он стоит передо мной

вот он стоит передо мной,

в своей надменности убогий,

трясёт косматой бородой,

перебирая некрологи, –

из тех, которые на «мы»

легко и быстро переходят

и по костям своей страны

сквозь время мутное восходят.

а мне припомнилось – вчера

ограду справили в слободке,

там парня с нашего двора

друзья почтили молча водкой.

журчала в ручейке вода.

деньки погожие настали.

вручили матери тогда

его посмертные медали.

и надо ли рубить с плеча?

за всех убогих, сирых, кротких

и за того бородача

тот парень лёг в своей слободке.

и снова май. заветное число

и снова май. заветное число встаёт, как солнце, из-за горизонта, и прахом до сих пор не занесло следы прорыва западного фронта.

давай уйдем куда-нибудь туда, где пчёлы набивают мёдом соты, где стоило огромного труда удерживать те самые высоты.

чуть слышен шелест молодой травы, притихло время, и умолкли птицы, но где-то там, в верховьях синевы, стоявшим до конца опять не спится, –

тревожно им за хрупкий этот мир, за души, что во власти летаргии. призвали их к себе на горний пир неведомые ныне всеблагие.

среди потёртых временем одежд ложится пыль на жёлтую бумагу, но дедова медаль за Будапешт сияет рядом с той, что «За отвагу».

В Териберке тепло, стоит полярный день

В Териберке тепло, стоит полярный день – Диск солнца левитирует над взморьем. Останки кораблей гниют в морской воде, Со штормами и временем не споря. Лодейная губа темнеет вдалеке. Прибоем каждый камень отшлифован. Холодные ветра гуляют по реке, Рождённые дыханием ледовым.

Здесь что ни выходной – набеги мурманчан, Скопление туристов из Китая. Гостиницы битком, кишит людьми причал – Вовсю идёт охота за китами. Прогулочный маршрут любому – по зубам, На пристани, в кафе спроси – расскажут, – С обрыва посмотреть, как выгнута губа, Горами заключённая под стражу.

Но в памяти моей всплывает иногда, Тот день, когда я был один на пляже, – Покинутый причал, разбитые суда, Уныние над полусонным кряжем. И чаек скорбный крик, и ветра гулкий вой Впивались мне под кожу как осколки.

И кажется – вся жизнь прошла передо мной В заброшенном в безвременье посёлке.

С востока прибайкальское раздолье

С востока прибайкальское раздолье

Покрыто сплошь прожилками дорог.

Здесь нет путей прямых и нет окольных.

Под вечер – ветер, утром – ветерок.

Петляет Баргузин хребту навстречу.

Посмотришь сверху – тянется змея

С зеркальной кожей. Шелестит беспечно

Среди холмов, пригорков и жнивья.

По берегам – дощатые улусы,

Некрашеные избы и дворы.

Улус извечно строг и безыскусен,

На улицах не видно детворы.

Такой покой иным – сродни недугу,

Неярок этот повседневный холст.

Одна бензоколонка на округу,

И ни одной столовой на сто вёрст.

Туристы бесконечной вереницей

Спешат в долину, прочь от суеты.

В дацане чаще гостя из столицы

Увидишь, чем, допустим, из Читы.

Тиха река, и берега пологи,

Далёкий край горами окружён.

Но если в центре требуют подмоги,

Всегда бурятов ставят под ружьё.

Улусы нынче снова поредели,

Не досчитались множества мужчин.

И сколько их ушло на самом деле,

О том молчит, но помнит Баргузин.

Словно поезд, гудела ночная тайга

Словно поезд, гудела ночная тайга,

Отдыхали поодаль алтайские кони.

Пару тысяч наверх – и начнутся снега,

И окажется лес у тебя на ладони.

Проводник не из робких, с рожденья - в седле,

У костра задвигает о псах-атаманах,

О пушнине, косулях, богатой земле,

О молочной Катуни с прозрачным Чемалом.

Поутру, подгоняя лошадок хлыстом

И с горами вступив в опрометчивый сговор,

Вы уйдёте тропой – арчимаки битком –

По обманчивым склонам алтайских предгорий.

Вам не сбиться с пути – нет похожих вершин,

Одинаковых рек не отыщешь в природе.

Мерный цокот копыт, – и не надо спешить,

Кони лучше идут, если их не торопят.

На плато, одуревши от тряски верхом,

Ощутишь первозданную дикую волю.

Здесь кругом – ни души, только горный излом,

До Белухи – рукой, и ни страха, ни боли.

Под шумящим дождём в окружении скал

Вдруг поймёшь, что глубоким считал мелководье,

И, услышав вопрос: «Ты нашёл, что искал?»,

Улыбнёшься в ответ и ослабишь поводья.

Всё так же тучен, Гамлет – у окна

Всё так же тучен, Гамлет – у окна. В подъезде шум – сцепились две соседки. Изрядно располневшая жена Корит, сгребая липкие объедки.

Извёл Гертруду Клавдио давно, Завёл себе, известно, помоложе. Прогнило всё. И всё предрешено. Но Гамлета расклад уже не гложет.

Врагом назначен ушлый Фортинбрас, Грохочет фронт, разноречивы слухи. Мелеет море, врос в песок баркас. И некому отвесить оплеухи.

Горацио, - когда-то верный друг, - Министром при дворе и метит выше. Поместье взял, сплошной забор вокруг, - И честь забыл, и призрака на крыше.

Офелия, была ли ты вообще? Слова, слова, - ни образа, ни звука, - Летят камнями из чужих пращей, Дырявя память, скисшую от лука.

Жил Гамлет не у дел, вдали от драк. От мысли злой ночами просыпался, Что всё могло бы быть совсем не так, Когда б от мести он не отказался.

пасхальный день

пасхальный день. с небес летит крупа

и кроет купола первопрестольной.

и если посмотреть сквозь зерна града,

увидишь, как расходится кругами

поверхность города, как если бы рука

метнула камень

и возникшая волна

отбрасывала нас в дома окраин,

подальше от

по спасу названных ворот.

как никогда тернист и крут

незыблемый маршрут

от рождества

к закату наших лет.

в глазах плывёт размытый силуэт

обители на площади донской

и тихо так, что даже на тверской

закрыты двери.

нет нигде приёма.

закрыто всё, лишь голубь надо мной

везде как дома.

вернётся всё на круг,

и схлынет пустота

дворов и улиц,

и скрип колёсных спиц и ступиц

мгновенно разнесётся

по городам и весям,

как некогда благая весть

"Христос воскресе!"

оглянись, взгляни на ночную тишь

оглянись, взгляни на ночную тишь,

на немых созвездий слепящий свет, -

ты теперь всё чаще со мной молчишь,

ждешь небесных знаков, шальных комет.

этой ночью в море ушли слова,

не ищи созвучия в плеске волн.

сонным утром вскружится голова

колокольным звоном со всех сторон.

заметает время следы потерь,

отступает эхо былых обид.

ночь срывает старую дверь с петель,

пока мир вокруг безмятежно спит.

расплескалось звёздное молоко,

шелестит трава - отпусти, забудь.

этой ночью прошлое - далеко,

и над нами стелется млечный путь.

так тихо шепчет изгиб реки

так тихо шепчет изгиб реки,

и сонной одурью бьёт ковыль.

ложатся в русло, текут стихи.

семь лет иакова ждёт рахиль.

семь лет, удушливых и больных.

семь лет безверия и тоски.

семь лет ей снятся немые сны.

семь лет, разорванных на куски.

и грянул гром, и сошли снега,

неудержимо сминая склон.

припал иаков к ее ногам, -

снесла лавина и боль, и стон.

стекали робкие вниз ручьи,

стекали с гор, обретая мощь.

течет в низине река ничьих,

течет, не в силах тебе помочь.

нет, я не аплодировал войне

нет, я не аплодировал войне,

не украшал зигзагом аватара

не потому, что для войны я старый,

но видит бог, всё это не по мне -

имперские кулачные бои,

не только мы – и нас ломали в драках

и брали нас числом в гнилых бараках,

за счастье было выжить после них.

я пальцем вниз кулак не опустил,

но как не озвереть со всеми вместе,

когда внутри - дыра и жажда мести

и рвут тебя, как мясо, на куски?

для нас с тобой всегда найдут врага,

затеют бой – отыщутся причины,

ножом не обойдёшься перочинным -

круши врага, ломай ему рога.

они нам стелу в центре областном

из лучших белых плит и побуждений

поставят и, быть может, пожалеют

и назовут героями потом.

мела метель над старым городом

мела метель над старым городом, гудела вьюгой по окраинам, и снег кругом ложился поровну на праведных и неприкаянных. мело весь день с утра до вечера, дела замедлились дорожные. как пятна плёнки пересвеченной, сливались с улицей прохожие. а вьюга упивалась жатвою – автомобили серо-бурые стояли наглухо зажатые в снегу буксующими фурами, бессмысленно и зло сигналили. моргали лампы светофорные. рабочие боролись с наледью по тротуарам в куртках форменных. и те, кто выбрались из месива в автомобилях или пешие, глядели в окна без агрессии на город, снегом занавешенный. спустилась ночь в район завьюженный, и веки смежились усталые. и всем – здоровым и простуженным – тепло приснилось запоздалое.

уляжется метель, смиряя спесь. спокойные снега недолго радуют, – с высоких и сияющих небес, лишь снег утихнет, дроны падают…

я шел во мглу из плотного тумана

я шел во мглу из плотного тумана.

за сумерками гнался блудный день.

я был ещё в тисках самообмана,

когда вовсю стреляли из-за стен.

я верил в тех, которых не осталось,

они – в меня, так замыкался круг.

теперь во мне осталась лишь усталость

от дьявольски бессмысленных потуг.

они уходят, зло рубя канаты,

попутный ветер давит паруса,

из бытия соборного изъяты

в надежде на иные чудеса.

и я бы жил за морем-океаном, -

там та же россыпь звезд глядит в глаза,

покой везде, рассыпанный и пряный,

но вечный бой зовёт меня назад.

одна мне предначертана дорога,

одна дорога – пыльный тракт в степи.

я бросил все сомненья у порога,

что было – есть, что будет – впереди.

двери на замках, стальные прутья

двери на замках, стальные прутья,

сплетни в ощетиненных дворах,

скользкий поворот, подъём, распутье -

нет сильней препятствий, чем твой страх.

кто из нас не совершал ошибок,

худшею дорогой не петлял?

кто из нас пиратскую прошивку

на себя в толпе не примерял?

кто не выбивал дверей в горячке,

в ночь не рвался, не кричал – пора! –

как медведь, очнувшийся от спячки

на цепи средь барского двора?

не беда, что у тебя с изнанки

сплошь порезы, ссадины и швы –

кто из нас не уходил подранком

от слепой безжалостной молвы?

что стоишь опять на перепутье,

не дерзая сделать новый шаг,

и толчёшь себя как воду в ступе,

сбитый лётчик, нищий падишах?

выбирай любую из прошивок,

каждая из всех твоих дорог –

ледяная хроника ошибок,

летопись сомнений и тревог.

О чём щебечешь, певчий дрозд

О чём щебечешь, певчий дрозд, Косясь устало на пожарища? Как много разорённых гнёзд Ты видел в поисках пристанища?

Не потревожишь ты мой слух Ни переливами, ни посвистом, – Прости, я что-то нынче глух, Ни нот не разберу, ни голоса.

Но ты, не зная обо мне, Выводишь трели беззаботные, А может, споришь в тишине С судьбой своею перелётною.

Ты тоже думаешь о том, Как странно в мире всё устроено? – Так много взорванных мостов, Так мало их, опять отстроенных.

И я мостов порядком сжёг, Немногие возвёл бы заново, – Не каждый заживёт ожог, Не каждый шов лежит как надо бы.

До ночи нам хватило б тем, Хватило бы речей и посвиста, Прости, но я сегодня нем, – Ни слова из груди, ни возгласа.

Я не всегда такой, поверь, Но нынче словно оглоушенный, – Ни шороха, не скрипнет дверь, Лишь ветер за окном простуженный.

Ты чёрствый слух мой отогрей И душу, за зиму промёрзшую. От власти белых февралей Освободи меня, хороший мой.

Наливалась спелостью черешня

Наливалась спелостью черешня,

За деревней зрела алыча.

Первый мой сколоченный скворечник

Принимал свой выводок скворчат.

Мы с кроватей резво, по-армейски,

Спрыгивали с раннего утра,

Гуртовались на резных скамейках

У любого здешнего двора.

И когда коровы по суглинку

Шли в поля, мыча наперебой,

Бабушка, набросивши косынку,

Выводила Зорьку за собой.

Этот сбор коров нам был отрадой,

Мы смотрели, прячась за забор,

Как быка, отставшего от стада,

Гнал бесстрашно Колька-матадор.

Он тогда гремел на всю округу -

Хитрый прищур, кепка набекрень, -

Мы его истории друг другу

Наизусть твердили каждый день.

А потом у дяди Жени дома, -

Он нас рисовать учил с азов, -

В полустертом выцветшем альбоме

В сотый раз смотрели бой быков.

На эстампах смельчаки с косичкой,

От рогов спасавшие бока,

Изгибались как-то неприлично.

Колька лучше б смог, наверняка.

Вот туда бы Кольку – на корриду,

Дерзкий, хитрый взгляд его в упор,

Он быка хлестнул бы хворостиной,

Взял за рог – и кончен разговор.

Он для нас был вроде коммандора.

За крутой, непримиримый нрав

Мы прозвали Кольку матадором,

Но ему не нравилась игра.

Он три года отслужил в морфлоте,

Был с любым оружием на ты.

Нам, ещё зелёным, желторотым,

Он чинил фанерные щиты.

На быков мы были не в обиде,

Шпаг не мастерили втихаря.

Не цвела испанская коррида

На ржаных и гречневых полях.

я не стар и помню себя моложе

я не стар и помню себя моложе,

телеграф на Ленинском, шум и гвалт,

как кричал из кабинки кому-то в коже:

подожди, не лезь, отойди назад.

я считал минуты и в трубку маме

говорил уверенно – всё путём,

и отцу – что месяц ещё протянем,

не волнуйся, батя, как все живём.

сколько лет прошло, и давно как будто

отзвенел телефонный монетный звон.

за проезд берёт терминал, кондуктор

не кричит истошно на весь вагон.

у любого нынче весь мир в кармане,

оцифрован, сжат, помещён в айфон.

запоёт, откроешь – привет от Ани,

смайлик, селфи с далёкой горы Афон.

широки просторы – рисуй в экране,

или с ботом выучи весь фарси,

ну а если сил нет в хмельном угаре,

через яндекс-гоу бери такси.

я всего себя уместил на плату,

в телефонной книге не счесть имён.

в облаках сгустились резные даты –

цифровая летопись всех времён.

Прости, что я на ты, так повелось

На 130 лет со дня рождения Сергея Есенина

***

Прости, что я на ты, так повелось

Не то чтоб на Руси, но в наших душах,

Склонённых набок, как земная ось,

Поющих про одну шестую суши.

Ты жил тогда с эпохой наравне,

Попутчиком прослыл, когда галопом

На розовом гривастом скакуне

Пронесся гулкой ранью по Европам.

Ты шёл один, отставши от других,

Избяный рай воспевших неуклюже,

Не по уставу меряя шаги,

Ветрами революции простужен.

Страна потом свернула не туда,

Сворачивая чуждые ей шеи.

И не о том гудели провода,

Ушёл под воду узкий перешеек.

И ты в конце пути не смог смотреть

На то, куда занёс вас рок событий.

Твердят теперь, что ты писал на треть,

Увязнувший на две другие в быте.

Рубцы проверив, взвесив груз потерь,

Приняв, как дань, завет Мариенгофу,

Декабрьский полусонный Англетер

Возвёл тебя на русскую Голгофу.

Читаю Шаганэ, тяну Шираз

Под звон глядящих в небо колоколен.

В сети Россию любят напоказ,

А чёрный человек, как прежде, болен.

Пусть образ мой убог и однобок,

Среди бетонных стен своей квартиры

Латаю я горящей вязью строк

Больной души озоновые дыры.

в суете дорог, в круговерти дней

в суете дорог, в круговерти дней,

в череде забытых тобой имён

неизбежную осень прожить сумей,

как есенинский одинокий клён.

не ропщи, пусть даже не всё сбылось,

не суди того, чья душа темна.

одолела многих слепая злость,

может, в этом есть и твоя вина.

может, где-то там, посреди пути

обернётся он, зачерпнув потерь,

и сквозь зубы бросит тебе: "прости,

не хотел, чтоб так, не хотел, поверь."

ты прими его, как сумел бы клён,

молча вслед ему помаши рукой.

он мгновенной злостью был ослеплён,

где-нибудь и он обретёт покой.

в суете дорог на исходе дня

не спеши опять разводить мосты.

никогда не поздно себя менять,

сбросил крону лес, отдохни и ты.

солнцем палимый тракт разрезает степь

солнцем палимый тракт разрезает степь,

за горизонтом уходит в ночной прибой.

нет конвоиров, не хлещет тугая плеть, -

есть только ты и путь за иной судьбой.

в сумке наплечной – хлеб, за спиною – крест,

каждому путнику хватит воды в ключах.

тех, кто однажды сорвался с привычных мест,

небо хранит и каинова печать.

всё, что упущено, всё, что не смог простить,

тянет тебя назад, и сомнений рой

пылью дорожной стелется по степи,

вороном чёрным вьётся над головой.

солнце садится, звёздный иконостас

сковывает пространство, сжимает грудь.

перед рассветом волчий безбожный час

душит безверием, гонит в обратный путь.

крепко сколочен крест, и его не снять,

и не свернуть с дороги в ночной прибой.

страхом охвачены реки, текущие вспять,

болью пронизана схватка с самим собой.

погадай мне по китайской книге

погадай мне по китайской книге,

проясни сгустившийся туман.

я сложу вэнь-вану* панегирик,

если раньше не сойду с ума.

разложи по кругу гексаграммы, -

это наш с тобой круговорот, -

все они заложены в программе

снизу вверх, потом наоборот.

если по вэнь-вану не выходит,

прочитай иначе, как фу-си**.

звёзды наши где-то на подходе,

и у них о будущем спроси.

в череде тугих перерождений

зреют камни в несколько карат.

даже дата твоего рожденья

вписана в магический квадрат.

разгляди сквозь сон тысячелетий

как взломать двоичный ржавый код,

миновать расставленные сети

и войти с разгона в поворот.

погадай мне по китайской книге,

обойди по кругу котлован,

пусть туман рассеется и сгинет,

с ним уйдет и мой самообман.

______

* и ** - Вэнь-ван и Фу-си – основоположники разных систем трактовки гадания с помощью гексаграмм («И цзин»)

никогда я не писал об осени

никогда я не писал об осени, листьями шуршащей во дворе, о небесной тверди, белой с просинью, в желтоглазом, бабьем сентябре.

и какая, в сущности, безделица, - свет очей, багряные леса, - по земле листва позёмкой стелется в новом обороте колеса.

пусть не врут бамбуковые палочки, - через запад прямо на восток всё летит по прихоти считалочки брошенный по ветру лепесток.

где он ляжет, знать о том не надо бы, - у дацана съёжится ли вдруг или на холме у старой пагоды, отдохнув, уйдёт на новый круг.

лепестки, кружащиеся по свету, отлетают все до одного. никогда я не писал об осени, времени рожденья своего.

догорает окурок, костёр, угасает закат

догорает окурок, костёр, угасает закат.

вот ещё один день недопет, недопит, недопрожит,

и ещё одну ночь выдают у костра напрокат.

в темноте растворяясь сочатся слова из-под кожи.

еще вьётся огонь в нашей песне и жизни взаймы,

возвращаем в словах все, что живо и хочет вернуться.

мы по стёжкам идём, под присмотром тюрьмы и сумы, -

не сойти бы с ума, и дойти бы, и не оглянуться.

и своим вероломством известная ныне война

забирала взаймы нас, не всех возвращая обратно,

мы стояли у свежей земли, молча пили до дна, -

лишь сухая команда, и вверх журавли троекратно.

мы сидим у костра, и товарищ чужие грехи

осуждает, в своих до конца не сумев разобраться.

я курю и молчу, из-под кожи сочатся стихи,

словно эхо вдали – отголоски ночного пространства.

догорает костёр, и кончается власть темноты, -

вот и новый рассвет по привычке уходит в распадок,

и рассеянный свет всё сильней обнажает следы

наших взятых взаймы костровищ и разбитых палаток.

я веду бухгалтерию своих расходов

я веду бухгалтерию своих расходов,

каждый вношу в неё истраченный рубль.

подвожу итог очередному походу,

в итоге имею лишь хрен на блюде.

и откуда-то сбоку вскипает совесть,

говорит, отнимаешь семейное, детское.

на парах стоит одичалый поезд,

ну а совесть гнёт про своё советское.

мол, куда ты, сука, навострил лыжи,

у тебя семья, и коты с собакой,

не богат, не престижен, так будь пристыжен,

хоть бы топливо, что ли, иссякло в баке.

ну и что ответить слепой, лукавой,

отмороженной совести мне, скажи?

и каким стихом описать корявым

все свои вертикальные виражи?

успокойся, совесть, уймись, мошна,

отойдите в сторону, разговоры светские.

ну какого тебе, расскажи, рожна

от меня, забывшего всё советское?

когда с одеждой сброшены регалии

когда с одеждой сброшены регалии,

и мы одни, и мы обнажены,

рука скользит всё ниже, ниже талии,

туда, где ждут несбывшиеся сны.

качает ветерок листву за окнами,

холмы твои белеют и зовут.

узоры тела шёлком белым сотканы, -

ты мой последний ранящий приют.

в тебе, с тобой уходят прочь сомнения,

есть только ночь, короткая для нас.

оазисы твои, долины, прерии, -

я всё возьму с собою, про запас.

когда вдали от этих неприкаянных

манящих мест проляжет новый путь,

когда меня найдёт проклятье каина,

ты мне с пути поможешь не свернуть.

здесь ветер, дождь, и волна о борт

здесь ветер, дождь, и волна о борт, и озеро дерзко глядит из ворот: входи в ворота из Янис-реки, входи, если руки твои крепки.

чернеют воды, уходят вширь, здесь нет рязаней, здесь нет кашир, лишь стены из сосен, берез, осин, как вбитый в землю защитный клин.

забудешь мигом, откуда ты есть, глаза таращит озерная взвесь. швыряют лодку волна за волной, о берег бьётся дурной прибой.

плевать стихии, куда ты шёл, с какой орбиты сюда сошёл. не жди, не медли, иначе - влип, заглушат гребни моторный хрип.

но сгинет буря, и ляжет гладь, - наступит полная благодать. вернешься в земли своих племён, карельским ветром навек пленён.

я сжимаю кулак, я сжимаюсь в космический сгусток

я сжимаю кулак, я сжимаюсь в космический сгусток,

все ненужное тает и сходит на нервное нет,

оттого что внутри и снаружи безветренно, пусто,

и к ночному безмолвию тянется тихий рассвет.

опускается небо, и хмарь нависает над домом,

но мерцает вдали робкий проблеск янтарного дня.

я не помню уже номера ни друзей, ни знакомых, -

новый день наступает и с боем идет на меня.

я готов, приходи, озари меня огненным светом,

осени, разгони эту пряную плесень тоски.

я хочу надышаться дождливым и пасмурным летом.

и ложатся лучи на ветрами пронизанный скит.

ещё один пижон на вайбе

ещё один пижон на вайбе

стреляет очередью слов.

не ты нужна ему, но майбах

в телеге ищет свой улов.

проходит день, другой, и что же?

уходит вайб в небытие.

все, как один, они похожи,

живут всегда на острие.

в руке застыла сигарета,

из губ исходит млечный путь, -

ночною тишиной согрета,

ты молча ждёшь кого-нибудь.

растает след черничной ночи,

и время съёжится в горсти.

хайвеев нет для одиночек, -

есть только ветры по степи.

мы разные с тобой, и всё же

не время нам идти ко дну.

я, как и ты, живу без кожи

у сонной вечности в плену.

как над камой светит месяц

как над камой светит месяц,

а на набережной - рок.

я иду по следу песен

по дороге на восток.

там нирвана и раздолье,

степи, воля, облака

пляшут в небе, и ко взморью

путь-дороженька легка.

ветры крепкие и злые

мне по нраву, по нутру.

разлетайтесь, тучи-глыбы,

нынче вы не ко двору.

я тону в твоих изгибах,

кама, вольная река.

не сегодня, завтра сгину

непременно, а пока

светит месяц по-над камой,

льется песня над рекой,

волны плещут на упрямый

безнадёжный мой покой.

не беда, что вера твоя - табак

"Понимаешь: вера твоя табак

под дождём осенним..." (Анна Арканина)

___________________

не беда, что вера твоя - табак,

он покрепче многих, отборный сорт.

у иных и курится кое-как,

и кисет сомнениями протёрт.

все свое носить при себе, в себе.

облаками - дым, а внутри - огонь.

для иных удел - потакать судьбе,

а в твоих глазах - обожгу, не тронь.

ты сбиваешь пепел бедовых лет

на потеху вольным, лихим ветрам.

и когда-то любимый тобой валет

расплескал себя среди новых дам.

говорят, мол, вера твоя - табак,

говорят, сгорела, мол, вся дотла.

ну а сами любятся кое-как,

и внутри давно не огонь - зола.

Оценили 0 человек

с высоты, свысока, из далёкой орды

В.В.

с высоты, свысока, из далёкой орды

он пришёл на века – без седла, без узды.

полетела молва – из любого окна

доносились слова из динамиков к нам.

на кассетах моих, на бобинах отца,

оживляла живых соль на свежих рубцах,

как глоток первача, неразбавленный спирт.

оплавлялась свеча, осыпался гранит.

корабли, постояв, уходили во тьму.

не сдавался варяг ни в огне, ни в дыму.

не кончается хрип, не кончается бой,

снова боль, снова крик, снова в поле гурьбой.

на ослабленных нервах стихов – пруд пруди,

и стенанья без меры, и стон из груди.

где напор? где нажим? где наотмашь слова?

только щепки, и дым, и сырые дрова.

напоить бы коня, подкрутить бы колки.

но опять загоняют волков на флажки

и стреляют похоже – не целясь, в упор.

и на кухнях о том же идёт разговор.

дорога врезается в горизонт

дорога врезается в горизонт.

палимый солнцем, гонимый ветром,

уходит дрогнувший гарнизон,

столбы отсчитывают километры.

еще недавно был жаркий бой,

еще огнём огрызалась крепость,

но дрогнул один, за ним – другой,

бежали солдаты, со страхом встретясь.

бежали солдаты в подземный ход,

по ним свои же стреляли с башен.

впервые крепость такой исход

узрела, бой был жесток и страшен.

и все, кто стоял, полегли в бою,

легли костьми, осознав измену.

их ждут в вальгалле, считай, в раю,

их будут помнить глухие стены.

петляет дрогнувший гарнизон,

за ним вовсю по пятам погоня.

бегут солдаты за горизонт,

но их уже через миг догонят.

посидим, покурим у ограды

посидим, покурим у ограды,

говоря о чем-нибудь таком,

о котором, в общем, и не надо -

обо мне, тебе и что потом.

что потом, любимая, ты знаешь,

ты не можешь этого не знать,

я же лишь всего лишь и пока лишь

начинаю смутно понимать.

ты уйдешь, как прежде уходила,

и наедине с самим собой

я скажу: "спасибо, что любила,

погостила и ушла домой".

она вошла и села на диван

она вошла и села на диван,

и белый свет разлился в одночасье, -

веснушек рой, браслеты на запястье,

ушедших дней бурлящий океан.

в глазах читались мысли о другом,

короткий взгляд, невольная усмешка.

в шкафу теснились вещи вперемешку,

ходило время по цепи кругом.

никто из них не стал перебирать

ни тряпки, ни свершившиеся судьбы.

того, чего здесь нет, уже не будет,

что было – есть, и это не отнять.

нашёптывали стены – вам двоим

не по пути, и об руку с другими

уносят прочь вас волны ли, круги ли,

и ветер – неизменный конвоир.

за окнами шумел морской прибой,

качали волны лодку у причала,

заезженная музыка звучала,

и белых чаек крики вразнобой.

я ритуальное животное

я ритуальное животное,

я соблюдаю ритуал,

когда истомных ласк охота мне,

мой танец всё уже сказал.

павлином ошарашив женщину,

я пробираюсь наугад

сквозь бытия шальные трещины,

сквозь красноплощадной парад,

сквозь недокопанные рытвины,

через поля и голытьбу,

я пробираюсь к той, единственной,

в которой угадал судьбу.

я взмок опять, и лоб покрыт испариной

я взмок опять, и лоб покрыт испариной,

и как меня мой друг не назови,

во мне сейчас побольше от татарина,

чем было по рождению в крови.

я знал всегда, что лучше жить на западе,

хотя закат европы, то да сё,

и золотые дедовские запонки

не примерял, но дедом был спасён.

со мной росли японец и татарин,

совали тоже локоть под ребро.

я с ними оттоптал своё татами,

ну а читал, как водится, рембо.

я, может, как и он, забыт и проклят.

я, может, как и он, иду ко дну.

я, может, как и он, а ты не тот ли,

что бил зверье, борясь за тишину?

я скиф и азиат, и если вместе

не по пути нам где-нибудь вдвоем,

бог с вами, если оба за бернеса

лежим под разным проливным огнем.

я снова здесь, нагатинская, сходня ли

я снова здесь, нагатинская, сходня ли,

лежу на лавке, прост, как три рубля,

как перст, как гвоздь, практически, в исподнем, и

я объяснюсь, помилуй боже, для

тебя и этих, тех, которым похер

на то и это, и на нас с тобой.

кострами догоревшая эпоха,

как водится, вела нас на убой

я весь перед тобою - грязен, грузен,

лежу как есть, ну как еще лежать?

тугие сны несбывшихся иллюзий

не стоило наверное рожать.

я весь перед тобою - не побрезгуй,

прими как есть, пусть кто-нибудь добьёт.

дай, хоть немного у костра погреюсь,

ну а потом - хоть на бегу, хоть в лёт.

ты же помнишь дом на семи ветрах

ты же помнишь дом на семи ветрах

нараспашку дверь а из окон лес

нынче дождь стеной и струится страх

с поседевших в этой войне небес

ты не верь дождю и глухой стене

ты не верь в ноктюрн водосточных труб

это в царстве плотных еще теней

барабанный бой созывает круг*

это танец мертвых среди живых

видишь тени в парке вокруг берез

хороводят молча без позывных

под потоком льющихся сверху слез

разбомбили дом на семи ветрах

где была нараспашку открыта дверь

разнесли его обратили в прах

и гудят бульдозеры там теперь

*здесь: круг – зикр, чеченский танец-ритуал без музыки, по кругу

мой тотемный дракон гнёт к земле эти странные сосны

мой тотемный дракон гнёт к земле эти странные сосны,

их кривыми ветвями прикрыта моя голова.

улетают птенцы от совсем обезумевших взрослых,

выпадают из гнёзд, и летят, и летят к островам.

неокрепшим птенцам не под силу такая дорога,

но уже не вернёшь их никак, ни за что, никогда,

лишь однажды рукой укажи им на дверь у порога, -

и они не простят, даже если случится беда,

даже если в карманах не будет у них ни полушки.

жизнь кукушки иной не бывает, хоть в золоте будь, -

куковать безысходно с сосновой иссохшей макушки,

куковать без потомков своих – вот твой проклятый путь.

мне не жаль одряхлевшей озлобленной этой кукушки,

раскидавшей по гнёздам своих неудобных детей.

мой тотемный дракон с этих сосен сбивает макушки,

и звенят бубенцы издалёка летящих саней.

сидишь уставившись в угол

сидишь уставившись в угол

на шее стёртый аркан

гоняешь мысли по кругу

недвижим как истукан

сидишь зацепившись строчкой

за знаки в конце строки

давно бы поставил точку

с какой угодно руки

и гнется строфа вопросом

ну что ты хочешь еще

в пении многоголосом

у каждого свой расчет

один и курсивом сноска

цитата страница том

там нет твоего вопроса

поставленного ребром

но даже если не загнан

ни в угол ни на флажки

ставь в одиночестве стадном

точку с любой руки

идти по улицам пустым и по глотку глотать из фляги

идти по улицам пустым и по глотку глотать из фляги,

забыть, что месяц на столе лежит нетронутой бумагой,

оглохнуть в этой пустоте, устав от лозунгов, призывов,

с барменом в рюмочной - по сто, зайти в корчму, добавить пива

с одним сирийцем, что сюда однажды в поисках покоя

порывом ветра занесло, и он не сделался изгоем.

не стал им и сосед булат, что на байрам барана жарит.

песах и пасха, ночь мирадж – у всех у нас свои скрижали.

что значит русским быть, мой друг? что за немыслимая ноша?

на масленицу есть икру, в дождливый день носить калоши?

вздыхать, крестясь на купола, и холить бороду по пояс?

так модно жить опять у нас, но это всё же наносное.

здесь каждый верует в своё, в своё несбывшееся между

осколком мины и весной, как кость бросающей надежду.

здесь что ни дождь, всегда потоп, распутица, разруха, сели,

не оттого ли мы с тобой в судьбу и верим, и не верим?

туманную седую пыль глотать в полях своих без края,

пускай, порой и одному, – идти, дорог не разбирая.

плечом вперед сквозь бурелом, ломать сухие ветки с хрустом,

совсем не думая о том, как лучше, правильней быть русским.

горсть воды обжигает губы

горсть воды обжигает губы,

холод скулы степные сводит.

ветер странствий, лихой и грубый,

в гриве чёрной играет с волей.

бьет гнедой по земле копытом,

пыль вихрится, как рой пчелиный.

пыль накроет – и всё забыто,

кровь опять превратится в глину.

будет новая пена кружев

там, где день завершает бег свой.

всадник вольный, кому ты нужен?

где закончится это бегство?

пей, пока обжигает горло

влага, в чистом ключе играя.

лей в себя родниковый морок,

кровью станет вода живая.

помнишь, однажды берег

помнишь, однажды берег

щерился грудой скал?

раненым диким зверем

ветер над ним рычал.

в петлях крутых изгибов

вспенившейся реки

в сеть набивалась рыба,

птицу влекли силки.

с этой рекой не сладить -

пена на всех одна.

по васильковой глади

бьет за волной волна.

камни бросал я в воду,

в омут несло круги.

ветер играл свободой

с легкой твоей руки.

в полночном небе прячется омега

в полночном небе прячется омега а надо мной сошлись как дважды два лавинами слежавшегося снега пронзительные гулкие слова

леплю снежки сгущаю до бетона замысливаю что-то изнутри звенят слова набатным перезвоном дели его хоть на два хоть на три

никак не разделить мне без остатка ни звон ни снег ни эту пустоту и надо бы хотя бы для порядка сказать что мне уже невмоготу

лепить снежки из каменного снега кромсать бетон тугих промерзших строк но альфой вдруг становится омега когда совсем от холода продрог

мерцающий экран взатяжку сигарета

мерцающий экран взатяжку сигарета

три точки три тире три точки повторить

три лика на стене из ветхого завета

молчат и на столе лишь водка на троих

вступают в хоровод магриттовские лица

беснуются шуты под колокольный звон

идет кругами рябь по вздыбленной столице

сверкает карусель густеет небосклон

как робок этот свет как льдом сковало веки

который год подряд в полярной темноте

и тьму вокруг себя мы меряем в парсеках

мы прячем силу душ в темницах наших тел

скользит по векам луч и взрезывает кожу

тускнеющий экран три точки повторить

три точки три тире до судорог до дрожи

и рвется сквозь века протянутая нить

и глухой стеной хтонь такая что

и глухой стеной хтонь такая что

унеси гармонь убери вино

разнеси себя разнеси меня

унеси все то что светило для

и лучами било и мы с тобой

были целым были одной судьбой

то ли ты меня то ли я тебя

разлюбил и сдал и теперь пенять

на судьбу ли боженьку на кого

я бы мог сначала но нет ничего

ни на этой ни на другой войне

ничего внутри ничего вовне

ни с конца ни с начала ни в блеске дня

ты прости себя и прости меня

И в час, когда утихла канонада

И в час, когда утихла канонада,

Он вышел на растерзанный балкон.

Чернели дыры на изнанке ада,

И стон стоял вокруг, всё тот же стон.

И в этот час развеянных иллюзий,

Отринутых и попранных надежд

Умолкло время, и притихли люди,

Смешав с землёй ещё один рубеж.

Но шли в атаку лучшие из первых,

Убив в себе сомнения свои,

В кулак сжимая раненые нервы,

Вытаптывали душу из земли.

И множились воронки от снарядов.

И он покинул рухнувший балкон.

Хрипели люди на изнанке ада,

И стон стоял вокруг, всё тот же стон.

сбитый куст

приятель мой, пресытившись изрядно

издержками наёмного труда

и восемь лет на дядю отбатрачив,

заделался рантье - продал машину, дачу,

квартиру сдал приличным господам,

сложил деньжата в банк

и взял в один конец билет до мьянмы.

"меня зовут иные города.

цай-джен! бай-бай! адьё! сайонара!»

как сбитый куст, влекло его ветрами

по азии и вдоль, и поперёк.

он в грош не ставил правила, законы,

в сайгоне отмотал недолгий срок -

ему везло. проклятая цунами

его лачуги в щепки не разбила,

и кратеры недремлющих вулканов

не исходили лавой на него.

он был в друзьях с травою и стаканом,

и часто в полупьяном бардаке

какая-нибудь местная сивилла

ему читала по руке.

слуга дорог, биг фиш аборигена,

по вечерам он, солнцем изнурён,

тянул коктейль, откинувшись на спинку

среди фарангов в пляжных кабаках.

менял партнерш, не помня лиц, имён,

и пару раз был даже одурманен -

гашиш, эмперадор, нагие филиппинки,

потом туман и ни гроша в кармане,

опять один, как остров в океане,

как бедуин, затерянный в песках.

и делятся маршрутом пилигримы, -

таиланд, лаос, камбоджа, филиппины,

китай, вьетнам от края и до края, -

бунгало, виллы, хижины, трущобы.

мешком висит одежда от худобы.

палило солнце, густо затемняя

овалы бледных лиц.

брели они по линии границ,

в душе границы эти презирая.

держали путь на яркие огни,

как корабли – фарватером, без мели.

и в праздности уничтожая дни,

ничем заняться так и не сумели.

мне как-то, пивом полируя маотай,

сказал один: «скитаюсь как улисс».

тогда спросил я: «где твоя итака?

и пенелопа где, улисса верный друг?»

он сразу весь осунулся и скис,

и я прочёл в глазах его испуг -

ни там, ни здесь

не ждали пилигрима.

он справился с собой и произнёс:

«ты не поймёшь – я ронин, самурай.

дороге своей верен, как собака».

а что ж приятель? - спросишь ты меня…

спустя десяток лет и трех оставив жён

на родину он тихо возвратился.

в портовом городке у моря, на мели,

живёт как все, не лезет на рожон,

сожительнице часто изменяет.

когда темнеет, он уходит к пирсу

и взглядом провожает корабли.

горбатый фонарь

горбатый фонарь обнажит силуэт в проеме. мелькнёт огонек и зажжёт в темноте сигарету. и нет новостей никаких, практически, кроме того, что внезапно с улиц исчезло лето.

в сухих губах застревает словесный мусор. по комнате с дымом мерно клубятся мысли. а там, за окном, становится как-то пусто, отряды капель сбивают остатки листьев.

под шум дождя уснуть почти невозможно. в глазах угасает призрак июльского полдня. логически этот свет, конечно же, ложь, но оспорить реальность как будто немного поздно.

горбатый фонарь уходящим рисует тени. по улицам ветер разносит словесный мусор. заложник бессонницы, вечный осенний пленник, я силюсь понять, отчего за окном так пусто.

на тёмный лак семейного портрета

на тёмный лак семейного портрета ложится пыль, тускнеют ордена. живу согласно правилу парето в системе без осей координат.

смотрю в окно и ощущаю кожей бессмысленную серость грязных луж. но где-то, в безысходности похожей, лотрек напишет первый мулен руж.

бесспорно, знал он – на осях декарта найти себя не легче, чем в окне узнать прообраз линии на карте, особенно, когда его там нет.

со всех сторон одолевает серость, круг бытия сжимается в квадрат. уходит время с запада на север в системе без осей координат.

я сам – из греков, пасынок эллады

я сам – из греков, пасынок эллады.

сосед – из римлян. двор он окружил

бойницами на башнях, ров глубокий

хранит его покой. внутри собаки

и день, и ночь владельцев сторожат.

под вечер он выходит из ворот –

сходить в народ, кивнуть тому-другому.

он царь и бог, хозяйствует в округе,

добро течёт к нему со всех сторон.

наводят всюду страх его отряды,

и всяк спешит быстрее откупиться

или задобрить властного вельможу.

он иногда, хлебнув вина с друзьями,

со мной заводит старый разговор:

«за что, сосед, меня ты ненавидишь?

положим, я богаче и знатней

и жизнь держу за холку, как ягнёнка.

а ты всё в том же стареньком хитоне,

и двери нараспашку, как в таверне.

добра не нажил и уже не сможешь,

поскольку ты ленив, нерасторопен,

ни хитростью, ни силой взять не смеешь.

так в чём моя вина, скажи сосед?

будь ты смелее, жили бы мы вровень».

«не смелый ты, ты наглостью берёшь, –

сказал я захмелевшему соседу. –

собаки, стража, насыпь, ров, стена.

от всех-то ты, сосед, отгородился.

того гляди, прихватишь и моё

по прихоти, а, может, для острастки.

за что тебя любить? кому добра

ты сделал и какого? страх посеял,

вот ненависть теперь и пожинай.

во мне, сосед, ни зависти, ни злости, –

нет ценности во всём твоем добре.

но мне пора - давно уже в саду

учителя заждались ребятишки.

я знаю их с пеленок и учу

всему, что знаю сам. глядишь, чуть позже

детишки подрастут, заборы рухнут,

за ними следом – римские порядки.

и словом добрым вряд ли помянут

тебя твои бездарные потомки,

когда лишатся почестей и денег,

что ты, сосед, без удержу стяжал".

«дурак ты, грек, не смыслишь ничего

в устройстве мира. сильному нет дела

до оборванцев, старых чудаков.

ты лучше бы военному искусству

детей учил, я им нашел бы место

в своих отрядах. ты же нищету

плодишь, хотя завидуешь успеху».

сказал сосед и гордо удалился

в свои покои. но, хлебнув вина,

недели через две пришел ко мне,

стал у ворот, и мерно потекла

опять меж нами старая беседа.

дул в спину суховей

дул в спину суховей, пронизывая тело. горячие пески плевали мне в лицо. усталый скарабей толкал свой шар несмело, и пачкал мне тетрадь графитом и свинцом.

палящий зной душил песчаным одеялом. самум ломал мои песочные часы. и не было воды, и небо не сияло, и ветер ворошил несбывшиеся сны.

я рубищем белел как лермонтовский парус и, каина тоски отмеченный рубцом, я шел, ни от чего в себе не отрекаясь, царапая виски нефритовым кольцом.

я обложил себя барханами пустыни, здесь ни один тиран за мной не уследит. здесь ветер дребезжит кумганами пустыми. мой преданный дракон на подступах не спит.

увидев мой озноб, хитином чуя слабость, он все вокруг меня огнём испепелял. самум вихрил песок, смеясь и изумляясь, усталый скарабей поблизости петлял.

дул в спину суховей, горбатились барханы. замыливала глаз желтеющая гладь. лежали черепки разбитого кумгана. стучали вихри фраз в закрытую тетрадь.

одни становятся моложе, когда окончена война

одни становятся моложе,

когда окончена война,

окончен счёт потерь, живи без дрожи.

другие сходят без войны с ума,

их каждый мирный день напрасно прожит.

таких огонь сжигает изнутри,

в руках лежат фантомы магазинов,

в горячих снах - атаки и прорывы,

разбиты в рукопашной кулаки.

свистит фугас,

и вмиг погас

блеск серых глаз

под серым небом.

осколки слов,

обрывки фраз.

комбат опять

даёт приказ

на радость фебу.

он бодр и весел лишь в одежде хаки

и если до зубов вооружён.

он с лёгкостью замесит в пьяной драке

любого, кто полезет на рожон.

он любит тех, кто ставит на зеро.

ни демону слуга, ни серафиму.

он любит бить, бросать через бедро -

нубиец, скиф, сармат, наёмник рима.

летит снаряд

в кромешный ад,

осколки косят

всех подряд

на поле боя.

звонит набат -

убит комбат.

кто знает,

сколько он солдат

забрал с собою?

разобраны войны дары,

по всей стране горой пиры

от брянска до тагила.

а те, кто встретили гробы,

не чаяли такой судьбы.

отложен праздник до поры,

несут лопаты, топоры -

рубить деревья на кресты

и рыть могилы.

бродяга

моя неверная дорога

моя петляющая суть

полпинты солнечного грога

и млечный путь

мои танцующие мысли

на гребне вспененной воды

я сгусток одиозных смыслов

из темноты

мой крест сколоченный ветрами

татуированный венок

я мим, резвящийся на грани

весь мир у ног

мои разбитые скрижали

неотмолимые грехи

я дух, очищенный ножами

от требухи

моя обугленная совесть

насквозь прожжённая душа

я свора псов, бредущих порознь

слепой клошар

во мне следы полураспада

воронка глубиною в жизнь

иной дороги мне не надо

иной межи

сумрак, мрак, мороз, оттепель.

сумрак, мрак, мороз, оттепель.

где же ты, варяг? в поте ли

битого лица трудишься

или на фронтах рубишься?

жарко ли в степи, холодно,

сузились круги ворона, -

то царёва знать ратная

кличет в бой меня, с братьями.

и на брата брат с вилами -

эх, покажем вам силу мы.

налетела блажь, минула,

да сгорела рожь, сгинула.

как пасли коней вместе мы,

как в походы шли с песнями...

стёрли вмиг родство странное,

и пошли дела бранные.

переходим вброд реки мы.

не спеши играть реквием.

водку пил шаман, в бубен бил -

биты все кресты бубнами.

сколько же нам быть рыжими?

вся земля вокруг выжжена.

зеркала висят в копоти.

и не слышит царь ропота.

в этом богом забытом изрытом поле

в этом богом забытом изрытом поле пожелай мне той самой удачи что ли, что желал в колизее на смерть идущий сам себе, оглушенный толпой ревущей. он не знал о рае, не бился в дрожи и, рукой проводя по луженой коже, ощущал наличие мертвой хватки и глухую ярость последней схватки.

я пролил достаточно свежей крови на алтарь твоей, генерал, неволи, что иной блаженный зовёт победой и идёт за тобою багровым следом. я по горло призывными сыт речами, нас не хлебом с солью - свинцом встречали. ты сулил нам блага, почет, трофеи - два в плече у меня и один в трахее.

убери, генерал, ордена, медали. мы семь войн прошли – ни одной не дали. так зачем же теперь нам твои подачки? заложи их в ломбард и поставь на скачках. у тебя фаворит, как всегда, гнедая, но сегодня первой придёт другая. я хочу, чтобы жар твоих междометий остудил долгожданный холодный ветер.

ты пройдешь по костям во главе парада это будет твоя, генерал, награда. а потом, опочивши навечно в бозе, ты вернёшься на площадь отлитым в бронзе. надо мной, генерал, затрещат вороны, я кирпич в стене твоей обороны. много нас, таких кирпичей, сложили. если бы не ты, мы б ещё пожили.

воспой, товарищ, славянский мир

воспой, товарищ, славянский мир,

сварожича солнцепёк!

озэчен, закрыт егозой фронтир,

с цепи сорвался цапок.

недосягаем своим и чужим,

довольный самим собой,

горланит батя: "вставай, мужик!

решительным будет бой!

что толку в жизни такой, балда?

ни славы тебе, ни гроша.

вспомни, как воспевал гайдар

мальчиша-кибальчиша.

героям слава! вливайся в рать

и будешь у райских врат.

хотя бы попробуй повоевать,

как предок твой коловрат!

гойда, товарищ! хватай шеврон!

славянский на нём восток:

земля, омега, ижица, трон,

кувалда, вагнер, цапок".

мы утверждаем славянский мир.

приказано - выполнять!

двадцать второй – передать фронтир!

двадцать третий – принять!

лихорадит, трясёт на сходне

лихорадит, трясёт на сходне,

кто в бушлате, а кто в исподнем.

бой – на славу, дома - на слом.

вяжут вехи морским узлом.

ша с дороги! с дороги – геть!

конь гарцует. рубцует плеть.

время движется без оглядки.

на завалинке дед с трехрядкой -

потемневшие ордена,

за спиной не одна война,

в ветхой ладанке оберег,

наградной наган в кобуре.

он не знает последних песен,

он со старых стирает плесень.

лихо крутит гармошку дед,

воспевает огни побед.

как в погоне колышется чад

и копыта как сердце стучат.

я спокойно гляжу на сходни -

там штормит, здесь лавины сходят.

здесь без боя сдаются в плен,

не желая вставать с колен.

и дрожит диванный герой -

страшно, братцы, идти на убой.

он за павших радел на футболе,

заедал с аппетитом горе.

он скрывался за буквой зет.

он срывался с басов на фальцет.

верноподданный раб, как встарь.

царь расстрелян. да здравствует царь!

бунтарь, имеющий на киче

бунтарь, имеющий на киче десяток уголовных дел, не баг, конечно же, но фича, вполне законный беспредел.

иной бунтарь теперь далече, - видал загонщиков в гробу. когда на родине калечат, зачем испытывать судьбу?

в руках у королевской рати держава, жезл, урим, туммим. там коловрат на коловрате, азарт войны неистребим.

в известной доле конформизма мещанской хитрости венец - не тот накал, не та харизма, зато в покое наконец.

я сам всё меньше хорохорюсь, от громких споров ухожу. я мог бы зло заткнуть за пояс, но нужных слов не нахожу.

я шёл, сжимая кулаки

я шёл, сжимая кулаки

от нестерпимой боли -

вокруг - потешные полки,

набаты колоколен.

учитель - в форме медсестры,

и ребятня - в пилотках.

горят сигнальные костры.

кусок не лезет в глотку.

иди сквозь минные поля

предписанным зигзагом.

одним - на плечи соболя,

другим - обстрел на завтрак.

скрипят опасные умы

у скрепности на страже -

в одну и ту же реку мы

войти сумели дважды.

вдоль монументов и церквей

я шёл, сжимая зубы.

страна опять своих детей

ведёт на амбразуры.

велит у жертвенных огней

искать геройской смерти.

но жить им хочется сильней,

чем умирать, поверьте.

горят последние мосты,

обугленная пристань.

на сотню вёрст кругом – пустырь,

а ненависть – на триста.

так любит родина моя,

ревнивая и злая, -

солдат любимых хороня,

совсем о них не зная.

похмельный тигран

похмельный тигран сатанея хвалил калибры,

убойную силу на комплексах искандер.

в подвалах азова ему бы читать верлибром

о крупповских тиграх и чёрных крестах пантер,

о том, как сгоревший город утюжат градом,

и некуда деться от залпового огня.

стоит батальон в темноте у ворот асгарда -

там ставят столы и на вертелах жарят ягнят.

тиграна несло, и всё утро рвались в эфире

сармат, баргузин и кассетный боеприпас.

вальгалла пустила в дело своих валькирий -

ещё один лёг батальон, в этот раз - про запас.

горят самоходки, но хаймарсы бьют за сто миль.

подвозят снаряды, над полем кружит байрактар.

валькириям больше не нужен пустой гостомель -

воительным девам хватает работы в портах.

из башни чертога сверкает глазами один,

следит за сражением зная – исход предрешён.

в вальгалле никто не попросит жетон на входе,

на смену пирующим новый идёт батальон.

на ржавый берег

на ржавый берег летит волна -

река потерь налилась сполна.

в броне тигровой слепой арес

раскатом грома сошёл с небес.

скажи, зачем, почему, Господь,

терзаем душу, терзаем плоть,

теряем время, теряем путь?

и вряд ли верим кому-нибудь.

на крыльях ветра притихший страх.

река согрета в моих руках.

в песочной башне глухая ночь.

покой вчерашний уходит прочь.

скажи, зачем, почему, река,

ты то мелка, то глубока?

куда, стремнина, уносишь плот?

какой порог его разобьёт?

застыло время, устал харон.

вдали за дверью - желанный сон.

в истлевшей лодке так мало мест.

разносит сводки глумливый бес.

скажи, зачем, почему, Господь,

теряем душу, терзаем плоть?

в какую правду, мой друг, ни верь,

ведёт нас жажда к реке потерь.

загнанных лошадей пристреливают, не так ли?

загнанных лошадей пристреливают, не так ли?

постоялый двор пустеет в этот момент.

ты режиссер несыгранного спектакля

по ненаписанной пьесе автора, которого нет.

загнанных лошадей не жалеет ни одна собака -

коновал не пустит слезу,

не дрогнет надроченная рука.

когда ты на сцене играешь камео,

партер голосит: "слабай-ка

весёлую песню, а если не знаешь

хотя бы спляши гопака!"

загнанная безумная лошадь

округляет глаза и вздымает гриву,

напоследок подковами отбивает отходной ритм.

с голубых минаретов распевают азан

разодетые муэдзины.

эта кафкианская фабула

однажды возьмёт гран-при.

загнанных лошадей пускали в расход

в красных походах.

белые тоже стреляли своих коней.

можешь выбросить черновик,

жить без оглядки -

чем больше скорость,

тем ярче жизнь и полней.

об одном лишь прошу -

забудь про былые порядки.

не загоняй.

не стреляй.

не убей.

уходят не только жены

уходят не только жёны,

уходят все.

листья есенинского клёна

падают один раз, насовсем.

кто-то смахнёт слезу,

кто-то зло обернётся.

в моей камере хорошо работает зум,

я знаю, где эта нить порвётся.

мой шахматный план

всегда нарушала пешка.

я в спешке хватал стакан,

бросал монету,

не хотел чтобы решка,

но это смешно - над монетой

ты не имеешь власти.

всё уже решено без возврата.

христовы страсти

намекают на смерть,

но мы с тобой ещё поживём

не год, не два, не десять, -

сколько отпущено,

не нам обрезать волос.

я не знаю, какие и где там кущи, но

я люблю тех, кто имеет голос

и кому есть, что спеть.

в любом из нас

в любом из нас –

естественный износ.

в любом из нас –

имперские замашки.

дракону по зубам

любой форос,

пока есть дети

в форменных рубашках.

в лагере – линейки и зарницы.

в лагере влюбляются тайком.

едут к солнцу дети из столицы

и, сгорев, становятся совком.

алый галстук, резкая отмашка -

шире шаг под барабанный бой.

первоклашкам не дают поблажки,

ужин – в семь, в одиннадцать – отбой.

вокруг костра –

сплочённый хоровод.

вокруг костра –

сияющие лица.

отдав концы,

круизный теплоход

отчаливает

с избранными в ниццу.

громкие речёвки и девизы

закаляют пролетариат.

недовольных будет меньше снизу,

если каждый знает свой отряд.

плавится пурпурная кольчуга,

полыхает пламенем дракон.

вышел срок, и снова всё по кругу -

phoenix’ burnt to death…

and is reborn.

не теряйся в последних рядах

не теряйся в последних рядах

за широкой спиной.

караваном проходят года по бескрайней пустыне.

уходи босиком, даже если песок не остынет.

где-то там, где кончается страх,

заждались пристяжные,

и, ударив копытом, встаёт на дыбы коренной.

где-то там, где кончается страх,

не трясутся колени -

на вершине, на сцене,

да мало ли, где повезёт.

золотая синица в руках

журавля не заменит.

не проси разрешений на взлёт

улетай невзирая на цену.

где-то там, где кончается страх,

ждёт румата эсторский,

где дон рэба слабее,

а серость меняет свой цвет,

мимо чёрных застав

прорывается смелая горстка

окрылённых надеждой,

уставших бояться людей.

а потом в погребальном костре

жгли потёртые серые робы

и глушили сивуху,

пока не забрезжил рассвет.

сыпется песок неумолимо

сыпется песок неумолимо.

двадцать первый завершает бег

мимо барселоны и берлина,

вдалеке от азиатских рек.

я смотрю на внешние границы,

выходя всё дальше за свои.

в голове обрывки пьесы в лицах,

на столе накрыто на троих.

в скайпе доктор говорит цинично

о бродягах, сбившихся с пути,

признаёт расстройство пограничным:

"вы больны, мой друг, как ни крути.

да не бойтесь, это нынче модно -

вся страна болеет напоказ.

нет здоровых среди слуг народных,

нет в бомонде пары ясных глаз".

нам ночами грезилась шамбала,

но в метель дороги не найти.

не простить мне им мемориала.

не забыть военной трескотни.

не забыть мне пыточных колоний.

не раскрасить цветом кара-даг.

под ночным далёким небосклоном

зарычал от боли аю-даг.

сыпется песок, кипит таврида.

двадцать первый завершает бег.

бык, пронзённый пикой на корриде,

я скучать не буду по тебе.

год как год

год как год - не лучше других, не хуже.

тлеет внутри, полыхает снаружи.

идём на взлёт, отбивая чечётку на полосе.

дети поднимаются выше, чем мы,

игнорируя линии наших схем.

так и должно быть.

а мы пока ещё смотрим чернобыль,

листаем маркеса,

возводим на пьедестал своё одиночество,

выискиваем пророчества.

красим охрой стены вокруг себя,

находимся в плену оверлука.

джек обречён изначально, -

он не знает, о чём его пьеса

а сын кричит: "папа, смотри,

это же пьезо-

элемент!"

и здесь обрывается фрагмент.

автор садится в кресло,

выключает свет.

год как год - всё идёт своим чередом.

я пробираюсь к дому как в зону сталкер

я пробираюсь к дому, как в зону сталкер. в мертвой петле дороги зияют дыры. мятый плакат в глаза мне швыряет старка. в сумке - новый самсунг и штаны на вырост.

время летит со свистом на гранд чероки. прячу голову в шапку, в карманы - руки. яркий бродвей оказался слишком широким. сытый бруклин не взял меня на поруки.

я пробираюсь к дому под звуки регги: "I shot the sheriff" где-то в районе гарлем. тёмный ямайский ром был изрядно крепким. "could you be loved and be loved and be loved, my darling"

я пробираюсь к дому, гляжу на окна. в сумке - новые хильда, тетрадь, наруто. стильный манхэттен бодяжил мартини соком и неизменно давал мне с собой на утро.

я открываю чёрную дверь парадной, слышу гудение лифта из оверлука, пьяный смотритель джек так некстати рад мне, бьёт по плечу, смеясь, пожимает руку.

тащит меня на бродвей, а потом дворами. криком кричит, что не любит ямайских песен, что ненавидит чёрных... мы входим в гарлем, and I shot Jack and the sheriff на том же месте.

я пробираюсь к дому, вжимаясь в стены. в сумке - поп-сокет, спиннер, поп-ит и слаймы. мертвой петлей дорога ведёт из плена. пёс в дверях оглушает весёлым лаем.

под звуки победных маршей

под звуки победных маршей,

под руководством старших

бьют в барабан менестрели

мрачно, как на расстреле.

я выключил чёрный ящик.

в точку сошёлся яркий парад.

лобная кость почти превратилась в хрящ, и

не знающий отдыха мозг снова себе не рад.

каждое утро на площади поднимают знамя.

на лицах застыли круг, треугольник, квадрат.

каждый из нас давно безнадёжно ранен.

к тому же приказ, шеренги шагают

пятые сутки подряд.

трубач трубит,

труба зовёт.

в моей груди

не тает лёд.

гордись катанием фигурным

какой накал! какой азарт!

имеешь голос? рядом урна -

все голоса в неё летят.

носи обноски и на роскошь

чужую зубы не точи.

в цене на зоне папироски,

в цене на зоне палачи.

вертись, как уж на сковородке,

меняй талоны на харчи.

трави себя и близких водкой.

продай свой голос и молчи.

под стать забытым героям

почти по той же статье

уходят этапы строем,

уходят в небытие.

я выбросил чёрный ящик,

на стену повесил чёрный квадрат.

с фотокарточки из-под фуражки

устало щурится пращур.

за окнами в незатихающий бой

ввязался новый отряд -

свежие силы, свежая кровь.

ищущий да обрящет.

трубят победу трубачи,

на зоне пляшут палачи -

отца народов славят лик,

возводят новый обелиск.

жёлтый курсор на чёрном экране

жёлтый курсор на чёрном экране.

пальцы привычно отбивают sos

на горизонте - корсары,

маячит буря в стакане.

спасайте всех, кого ещё можно спасти!

веет норд-ост.

эй, в шлюпке!

налегайте на вёсла!

чтобы не вынесло в море,

надо в два раза быстрее грести!

в моём пространстве время движется по дуге коэнов

моё сознание - кухня, встроенная в мозг.

вместо гудения ветра странствий

я слышу протяжный вой.

кто-то стучится в дверь подсознания.

открой!

усмехаясь, стоят сценаристы.

по их вине сгорел коридор отеля,

разбиты стёкла в окне,

стариков согнали под мост,

дали места на картонных постелях,

рядом блюёт бариста,

налейте ему кофе.

однажды после концерта,

в едва освещённом лофте

я сводил на нет годовой запас

односолодового виски.

распинался об андроидах,

мечтающих об электроовцах.

тогда я, похоже,

мечтал о них тоже.

концерт был говно,

и я был в него же.

я лез из кожи -

я ненавижу, когда темно!

трёхглавого монстра коэнов

обезвредил трёхуровневый анализ.

я выползал на бровях из

лофта, как выползают из

сна.

за ним открывалась

про-

пасть

без-

дна.

я долго падал и всё же

рванул кольцо -

ветер ударил в рожу

вернул лицо,

швырнул меня вверх

на камни,

куда мне

и надо было тогда,

как никогда.

жёлтый курсор на чёрном экране.

пальцы привычно отбивают sos.

я переиначил сценарий:

протагонист - корсар

на бросившей якорь шхуне

на верфи

ждёт, когда одуревший норд-ост

швырнёт его вверх и

вперёд

за горизонт.

дождь опять без устали молотит

дождь опять без устали молотит

по моей горячей голове.

пыль сомнений в лабиринте плоти

стелется по высохшей траве.

дождь в игру вступает без прелюдий -

сразу в бой, как в джазе саксофон.

от меня, конечно, не убудет -

это сон, сафо, всего лишь сон.

капли выколачивают время

из моих кривых набухших вен.

слушай, дождь, давай-ка мы проверим,

сможешь ли ты мой усилить крен?

я плыву по рекам водостока

и схватиться не за что, мой друг.

покажи напор и мощь потока,

да не дрейфь и не бросай мне круг.

набегай безудержной волною,

лей как из ведра, иди стеной,

пропитай меня водой живою,

а потом - наверх, назад, домой.

на джинсах выцвела краска

на джинсах выцвела краска,

кеды – в дорожной пыли, -

по нитке ручья

она выбирается к морю,

скрываясь под мунковской маской, -

ни твоя, ни моя, ничья -

метка на циферблате дали,

пауза в разговоре.

на стене у неё портрет -

нагромождение линий, точек,

ломаный круг лица.

ниже - кривая подпись и год,

грыжей на мятом холсте, -

год, когда из-под носа ловчих

исчезли следы беглеца.

она вытирает тушь,

выковыривает серьгу.

спружинив на амальгаме,

гримаса летит назад.

в стакане - двойной, из лучших.

пьёт через «не могу».

лента из инстаграма

режет сухие глаза.

время швыряет охру

через решётки в сад.

красные всполохи где-то

на периферии зрения.

дождь атакует окна,

каплями бьёт в набат.

щёлкает выключатель света.

ночь.

тишина.

прозрение.

год – загонщик

год – загонщик,

год – блюститель,

год – разбойник,

год – мандраж,

не хватай меня за глотку!

не бери на абордаж!

не желая на душу взять грех

или ближнего возлюбя,

изолировались от всех -

от детей, матерей и жён.

как бы ещё изолироваться от себя,

от навязчивых грёз наяву и снов,

от метели безудержной, что внутри

замела меня, не найти следов,

и задула редкие фонари,

занесла дороги, сорвала кров.

год – безбожник,

год – пропойца,

год – насильник,

год – кураж,

не хватай меня за жабры!

не бери на абордаж!

под властью запретов, избитых слов

среди оставшихся на мели,

немало нас, наломавших дров

и оторвавшихся от земли.

я болен жизнью, мне ни к чему

нести корону, радеть за трон.

двадцатый брал нас по одному,

но мы сильнее - таков закон.

год – захватчик,

год – мучитель,

год – убийца,

год – кристраж,

выдай рома флибустьерам!

отзови свой абордаж!

этот город накрыл меня градом

этот город накрыл меня градом

и выбил бы из седла,

если бы не награда,

что меня сюда привела.

эти лихие изгибы

чужой мне тёмной реки

то обещали гибель,

то из стремнины влекли.

в этом снежном апреле

ветер холодный выл.

город выдержал все набеги

сумеречной невы.

не верь ей, когда спокойно

она течёт в берегах -

река одержима летом,

её не удержишь в руках.

море проспектов, а веток

подземных не так уж много.

здесь забываешь, что где-то

петляет твоя дорога.

стой кто идёт?

стой

кто идёт?

лингвист

всплеск…

свист…

твист...

завтра в недрах

фейсбука

был застрелен

шериф

лайк шер

релиф

перфорированная лента

намотана на

барабан лото

никогда не зна-

ешь

когда

берешь

телефон в руку

в какую комбинацию

цифр

вляпается

твой айфон

на-

сторожи-

вшись

во ржи

держись

сыграй

в жизнь

в ленте фейсбука

со смертью шерифа

появился шанс

растаять кубиком

льда в самбуке

соскользнуть

с натянутой тетивы

шмякнуться в молоко

в модном флако-

не найти иско-

мое

твое

ничье

обернись

оборот-

нем

сбрось

сбрую

пристрели

загнанную

гнедую

иначе сдует

засыпет

шифером

как шерифа

шифром

sic!

они говорят: "ты плохо рифмуешь.

твои рифмы не стоят ломаного гроша, -

то ли оркестр играет туш,

то ли по листу растекается тушь,

за твоим словоблудием не видно,

где же твоя душа.

ну или хотя бы сноровка,

вон смотри, как другие ловко

играют словами - образ, канва, ударение.

сначала - протест, потом - смирение.

на выходе - слава, почет, уважение.

у тебя же - страдания на фоне старения,

ночные бдения, утреннее похмелье

вперемешку с весельем,

снова страдания, пауза, молчание..."

вдох, выдох - дышите глубже,

говорите тише,

а лучше молчите, как мыши.

sic!

в детстве её прижимала к ногтю

в детстве её

прижимала к ногтю

жестокая яжемать

водила в церковь

вбивала ноктюрн

учила рано

вставать

он рос оторванным

от семьи

наевшись ремня отца

подвал железо

и все свои

на улице без конца

в назначенный час

изломы кривых

сплелись как змеи

в клубок

любовь сменила

своих часовых

на сцену вышел лубок

загс лимузин

ресторан париж

весь старый свет

за бортом

они плевали

с башен и крыш

на то что придёт

потом

летели годы

дети росли

не то чтобы

быстро но

ночами когда

не хватало сил

она рыдала

в окно

пьянки друзья

кабаки притон

утром похмельный

шквал

ему достаточно

было того

что кто-то

ему давал

ночная песня

длинных гудков

усталость

тревога

сплин

она хотела

лишь одного

чтоб кто-то

её любил

кривая выводит

одних на свет

других через

тернии в ад

согласно новых

данных развед-

нет дороги назад

депрессия суд

адвокат развод

детям шанс

выбирать

но дети желали

лишь одного

чтоб вместе

отец и мать

глядя в зеркало

каждый твердил

боже не обессудь

но богу достаточно

было того

что каждый прошёл

свой путь

о цезарь в твоём чертоге

о цезарь, в твоём чертоге

пространство скрывает лица,

и время стекает сверху

по капле, как сталактит.

о цезарь, здесь могут боги

безудержно веселиться.

здесь нимфы легко доступны,

и так далеко аид.

но цезарь, усталый вестник

загнал лошадей без счёта,

спешит сообщить, что в риме

какой-то ничтожный раб

прознал о твоём поместье,

он скрылся в одном из гротов,

и свиток преторианцам

не вырвать из грязных лап.

о цезарь, твои нубийцы

ему посылали стрелы,

и ядом лернейской гидры

отравлен был жалкий раб.

но быстрая колесница

к храму домчала тело

и жертву от верной смерти

спас греческий эскулап.

о цезарь, тот раб - ехидна,

он грамоте был обучен

в свободной земле афинской,

хоть в рабстве не первый день.

о цезарь, мы все погибнем.

о цезарь, тебе сподручней

казнить и его и близких,

иначе восстанет чернь.

о цезарь, в твоём чертоге

пока что крепки границы,

на страже преторианцы

и страшен их грозный вид.

желают в чертоге боги

от глаз беспощадных скрыться

и с нимфами в жарком танце

забвенью предать аид.

о цезарь, усталый вестник

загнал лошадей без счёта,

спешит сообщить, что в риме

на площади схвачен раб.

его заковали в цепи,

а чернь завлекли в болото.

его не спасут ни бунты,

ни греческий эскулап.

сорок четыре

сорок четыре

четыре сорок

времени мало

времени нет

время находит

теряет след

играет в рулетку

тот ещё надо сказать игрок

ставит всегда на зеро

рвётся из клетки

потом отправляется в слалом

нарушив обет тишины

время взрывает набухшие сны

времени не до сна

время берёт оброк

и плюётся

морщинами на лицо

время даёт тебе срок

угрожая концом

размахивая флагом на финише

отсекая лишнее

даёт тебе фору

несётся скорым

берёт измором

оставляет лучшее на потом

на десерт

когда ничего уже нет

кроме времени

сложенного

на груди крестом

времени мало

времени нет

не дай мне

не дай мне, господи, потерять

дороги нить, когда стихнет ливень.

когда река повернётся вспять,

не дай мне вместе с потоком сгинуть.

не дай скукожиться, как парнок,

в углу затихнуть пугливой мышью.

какой, скажи мне на милость, прок

в дрожащей твари под ветхой крышей?

не дай увязнуть в чужих следах,

когда вернутся мои муссоны.

не дай голядкой сойти с ума.

не дай сумы и не дай короны.

не дай мне власти вершить судьбой

того, кто взмолится о пощаде,

не дай мне мантии и судьёй

меня не сделай. но обещай мне,

что в день, когда наверху звонарь

ударит в колокол со всей дури,

смотритель в парке зажжёт фонарь

и хлынет дождь на амуре.

в потоке дней

в потоке дней, нанизанных на ветер,

в пульсирующих венах бытия

исчезнет рита, отголосок гретхен,

и мастер станет пить при свете дня.

найдя себя висящим на карнизе,

он завершит предписанный обряд.

с нечёткостью пастельного эскиза

его герои выстроятся в ряд,

перед его закрытыми глазами

затеют пляску смерти от тоски.

растоптанный и битый сапогами,

он разорвёт страницы на куски

и лихо свой роман переиначит -

не встретятся га-ноцри и пилат,

серебренники потекут без сдачи

направо и налево невпопад.

как красс распял спартаковских повстанцев,

дорога в рим - кресты на десять вёрст,

как пятна в солнце от протуберанцев

лежат крест-накрест или же внахлёст, -

так мастер, разлюбив своих героев,

для каждого воздвигнет по кресту.

автографом на выцветших обоях -

две буквы эм и подпись "жили тут".

в потоке дней, в избыточности света

узором льда, гранёным, как стекло,

растает рита, отголосок гретхен,

и следом - мастер, фауста фантом.

восходит солнце

восходит солнце. утренняя дымка

в низине обволакивает путь.

я шёл всю ночь по трассе на восток

без остановок. что ж, не обессудь, -

я выжал из коробки всё, что смог.

однажды мы с тобою гнали в крым так.

меня ловили камеры, радары,

я бреющим под ними проходил.

меня трясло, как если б турбулентность

спустилась вниз и нанесла удар.

прости же мне мою нерасторопность,

под утро всё же не хватает сил,

и на рассвете сон берёт своё.

слипаются глаза, и сохнут губы.

и воздух поутру такой крутой,

что хочется полить его водой,

встряхнуть, отжать руками очень грубо

и высушить, как мокрое бельё.

я шёл сто пятьдесят и шёл бы больше,

когда бы не раздолбанный асфальт.

я шёл в тумане, сжёг акселератор.

прости, что не докручивают поршни,

что в дисках не выдерживает сталь.

я шёл к тебе и слышал твой ответ.

я шёл к тебе...и силы все истратив,

я не успел - тебя здесь больше нет.

перед рассветом

перед рассветом птицы

затеяли перекличку -

свист, пересвист и посвист,

рваная трель взахлёб.

это ночная роспись,

месседж в пустую личку,

опера в серых лицах,

будущий выстрел влёт.

нынче стреляют рано -

в пять горизонт белеет.

ночь досидеть в окопе,

утром - бросок вперёд.

пой, соловей, смелее.

лей мне бальзам на рану.

пряное утро скомкав,

яки идут на взлёт.

я не читал молитвы,

не выходил из строя.

дайте дослушать птиц мне

в утренний этот час.

мне в эту ночь не спится.

мне не дадут героя.

к чёрту мои петлицы

и нагрудный иконостас.

мерцающие лампы серых улиц

мерцающие лампы серых улиц

тебе не маяки, их тёплый свет

струится по асфальту.

твои шаги легки, и только кашель

вырывается из лёгких

с проворностью горячего базальта,

которым иногда плевались жерла

старой фудзиямы.

дорога в ночь освещена отчасти,

пока не попадёшь в глухие переулки,

а там - на ощупь вдоль щербатых стен,

по тротуару в ямах.

чёрные коты твой путь пересекут

тебе на счастье, если только ты

не суеверен и сувереном

продвигаешься вперёд

туда, куда турист свой нос не сунет.

идёшь на свет, вдали едва ли различимый.

а вдоль бордюра сточная вода

уходит вниз и мимо ржавых люков.

из ряда вон - чужой навеки

из ряда вон - чужой навеки,

уходишь прочь из тесного мирка, -

не богатырь и не калека,

в руках не посох, не кирка, -

чёрт знает что.

и тень насторожилась -

темнеет. скоро мрак

проглотит одиозную фигуру.

один свернёт в кабак,

другая сдуру

затеет плач,

и скопище удач

внезапно ляжет в страйке

от одного финального броска.

со всех сторон слетятся лайки.

и так легка

дорога выбивающего шара,

что страйк уже почти закономерность -

движенье ног, плечей и маятник руки

сойдутся в эпицентре.

один бросок.

и старая с клюкою тут как тут -

трясутся руки, капают проценты.

один бросок.

и прах летит в подол.

старуха скалится, почёсывая ноздри.

один бросок.

и ярче светят звёзды.

и снова гол.

fondamenta nova

несколько лет назад,- кто их, скажи, считает, когда никаких событий и некуда слать гонца, - пришвартовавшись на fondamenta nova, я верил своим глазам, пока они не были смыты дождём с лица, как жидкое олово, в мутные воды канала - кристаллы, зрачки, роговицы. город бубнил устало немецким, шведским, английским.

я превратился в слух, как олух морского царя, слушал тоску прибоя - песнь нереид и далёкое эхо наяд, воображал карнавальные пляски в масках и без. непослушные руки гладили эфемерное тело, талию и окрест, сначала несмело, потом скабрез- но. становилось жарко, как где-нибудь в рио, на знойном песчаном praia.

пряная помесь сыра с плесенью на фасадах вовсе не пахнет раем. слышишь? слетелись парки, или мой слух подводит. переизбыток брода круговоротит воду, стелет туман в лагуне, гладко шлифует камни. и отдаёт туман мне взгляд мой, кристально чистый, незамутнённый снова.

время идти на пристань на fondamenta nova.

карфаген

я не воин, не люблю оружие, разные виды стрел, любую сталь, убивающую сразу. я с мечом не имею дружбы, но если придется, ударю, не моргнув глазом.

я не хочу, чтобы кто-нибудь был у меня в плену, не хочу вводить военное положение. мой щит пылится в самом дальнем углу. я давно не жду никакого вторжения.

возможно, напрасно я ничего не жду - я слышал про сборы римских легионеров. они нанимают нубийцев, похоже опять затевают войну. я много знаю об острых нубийских стрелах.

я видел в деле фаланги и римский строй,- нельзя исключать вероятность плохого исхода. и если рим решится пойти на меня войной, я буду готов к моменту его прихода...

мозамбик

дело было в апреле, а может, в марте.

сверяясь с картой, я с трудом

отыскал нужный дом, зашёл в подъезд.

за дверью галдели покидающие пир гости,

я уступил им проход, -

она в шубе, он с тростью.

под ногами мешался персидский кот.

хозяин лежал на диване с бутылкой пива

и на мой вопрос, откуда маски мапуту

на стенах его квартиры,

ответил, поглаживая колено:

"я плохо помню, как вырвался

из мозамбикского плена.

как это было, врать не буду, -

я провёл там несколько долгих лет.

не знаю, какой тебе нужен ответ

и что эти маски значат.

они красивы и, может быть, даже несут удачу

или стоят на страже.

зачем тебе эти чёрные лица,

их тайный смысл, их дикая власть.

возможно, ими владеют женщины,

с которыми хочется слиться, пропасть.

поверь мне, лучше всего оставаться дома,

где всё знакомо.

эта попытка украшения стен

похожа на дзен, получивший крен,

следы подвигов, связанных черной нитью,

замок людвига на китайском магните,

тульский пряник с повидлом, -

всё для того, чтобы показать - ты там был,

пусть даже проездом, без всякого смысла,

и вовсе не хочешь назад.

тут он осёкся, над ним повисла

неловкая пауза, а мне стало ясно, -

главного он не сказал.

там, в мозамбике,

был другой человек, и он был опасен.

не этот потрёпанный циник

в своей меблированной нише,

ни янь, ни ин.

там был тот, кто ломал устои

и, стоя под дулом, чего-то стоил.

я сидел у него в гостях на дубовом стуле

и, чувствуя вбитый между нами клин,

представлял, как он сутуло

сдувает пыль с масок мапуту,

висящих на стенах вместо картин.

немного позже

яркий утренний свет

взрезал стены моей конуры,

солнце проникло в щели,

сказало мне: "слушай!

ты же не заперт!

ты и раньше, бывало,

выходил из игры,

но всегда возвращался.

хватит!

сделай шаг за порог,

закрытые ставни

едва ли способствуют дружбе.

ты узник в темнице воспоминаний,

ты сам заточил себя в этот острог".

мне бы ответить: "молчи,

раскалённое солнце!

где было ты,

когда в этом небе сгущались тучи?

эти твои лучи

греют меня напрасно.

здесь ревели шторма, крыши срывал нам ветер.

бури такого накала, такой красоты

тебе не увидеть, не встретить.

сгоняй-ка за квасом,

а лучше - за пивом, похолоднее.

оставь его у порога или у двери комнаты.

помнишь, один поэт твердил

неустанно, ни за что из неё не выходи?

пива бери побольше, чтобы надолго хватило,

а потом убирайся к чёрту ты,

пустое светило,

любящее тихие заводи".

но я промолчал,

лишь задёрнул плотнее штору,

похожую на выцветший кусок драпа.

я не настроен на споры,

я сделаю этот шаг, но позже,

немного позже, -

когда закончится ящик граппы,

его мне

подкинул пират с одного фрегата.

мы часто с ним сидели

в портовой таверне,

пока он не вышел в море.

их роджер

теперь далеко уже.

трое в одной игре

нат пинкертон, холмс, мегрэ -

трое в одной обойме, в одной игре

распутывают следы преступления,

которого - внимание, спойлер! - не было.

единственный свидетель - псих, потерявший трон.

мозг его - взбитые сливки.

глаза глядят на тебя,

но видят лишь собственное нутро.

нанимая сыщиков, он забыл им об этом сказать,

вернее, не смог.

теперь они рыщут в его подсознании,

пробираясь сквозь смог,

стараясь не разбудить смауга,

не схватить драконью болезнь.

неслышно крадутся за угол,

то один, то другой берёт перевес.

но поиски тщетны, хибара с разбитым корытом

сменяется лабиринтом.

минотавр непобедим.

виновный так заметает следы,

что трём великим умам не по зубам

раскусить его. он ловко всех одурачит

с его подачи заметут не того. но в итоге он сам

свернёт разговор, вынесет себе приговор

и приведёт его в исполнение,

завершая круг колеса обозрения.

мой питер пен

мой питер пен с ободранных колен

сковыривал ногтём сухие корки

и, грязным рукавом уничтожая соплю,

твердил: "я не люблю

ответственных решений.

ты сердишься, юпитер, поделом

тебе грозят забвением.

всё от того, что ты со мной жесток опять.

я бью челом, мне хочется играть.

те, кто вокруг тебя, меня не понимают

и обижают. ты же молчишь,

хотя внутри кипишь, однако кипиш

вновь не затеваешь.

давай сбежим от этих манекенов,

у них всё сложно: задраны носы,

надменный взгляд, пустые разговоры.

и в этой своре скучно малышу".

я слушал молча, не перебивал.

он раз за разом смачно проходился

по нужным струнам треснувшей души,

и шум в ушах, и спёртое дыхание

являлись неизбежным результатом.

его невидимые полчища солдатов

в осаду брали мозг, их штык-ножи

умело подавляли и обращали в бегство

мои бунтующие клетки.

мой питер пен был неразборчив в средствах,

и взрослый завершал сопротивление

на удивление быстро.

но как-то раз сломалась парадигма.

я взял за ухо мерзкого мальчишку,

отсыпал розг и выгнал за порог

в час волка, предрассветный час,

в дверях установил замок.

и питер пен исчез, умолк.

я видел его как-то у соседа,

он скорчил мне гримасу напоследок.

моё имя не Пётр

моё имя не пётр,

но внутри наткнёшься на камень.

один искал у меня пейотль,

другой нашёл во мне мураками.

один искал у меня поэта,

другой нашёл выгребную яму.

я сегодня про то, завтра про это.

под моими ногами истоптанный глянец.

во мне, ты же знаешь, и море, и парус,

и семь под килем, и заряд хатифната.

однажды я, наверно, состарюсь,

но ты не увидишь на мне халата.

возможно, я состою из пустого

смысла, нанизанного на шампур, -

битые мысли, от слова к слову,

бетонные стены, графитовый бур.

у реки

снова пришёл я на берег тишайшей Янцзы.

на горизонте река поглощается небом.

если в моей голове накануне был невротический взрыв,

в этом потоке исчезнут остатки горячки и бреда.

если вчера я был с джеймсоном накоротке,

если орал в исступлении: "где же ваш бог?"

мягкие волны поднимутся в этой реке,

и успокоит течение нервный клубок.

пагода высится, как новогодняя ёлка.

в золоте стены и тысячи, тысячи будд.

я подходил, не спеша, ощетинен иголками.

я ухожу, не спеша, сбросив кожу и тысячи пут.

я не знаю как он сумел

я не знаю, как он сумел, как у него не сломалась стойка,

я почувствовал этот удар о, казалось бы, ровную полосу.

они всегда заставляют поднять эту чёртову шторку.

возможно, тогда пассажиры меньше кричат не своим голосом.

это же наш, сухой. я, как мог, уходил от билета на этот борт,

но судьба, бывает, ещё и не так закружит.

я, вроде, не вскрикнул, когда был удар,

все эти полёты похожи на идиотский спорт,

типа кёрлинга или что там ещё у них бывает похуже.

я хочу, чтобы он летал,

чтобы вместе со мною мягко всегда садился,

но то ли ему надоело, то ли устал металл,

то ли по глупости хочет быстрее разбиться.

я слышу знакомый голос: "брось и хлопни стакан,

а после с нами легко поднимайся в небо.

мы все так летаем, на то и даны небеса".

ты прав, приятель, и всё же разуй глаза -

надо мною висит петля реверсивного следа.

он нелюдим

он нелюдим, его топор

известен всей округе.

тогда ещё не знали гильотины.

с ним мало кто умел наладить разговор,

лишь пилигримы посреди пути

в кабацкой тьме

вылавливали мрачное лицо,

и пара фраз лечила его раны,

соседи же считали подлецом

и сторонились.

он рано вскакивал и, шествуя на казнь,

нёс бремя власти, люди расступались.

когда он заносил над жертвою топор,

им в тот же миг овладевала ярость.

а вечером в таверне у реки

он пил один и уходил,шатаясь.

злые языки ему конец пророчили ужасный,

но только вот никто уже не помнит,

когда и как он умер,и его могилу

обходят стороной его потомки.

уходит время быстрыми шагами

уходит время быстрыми шагами прочь от безумия и стонов. на тощей голове царя болтается корона, как фетиш, кукиш, пшик, а между нами топорщатся семнадцать метров князя,- языческая готика агоний, архитектура безвременья, восставшая из грязи от долгой стройки солнечного завтра.

есть славное вчера и хрупкое сегодня, в котором сводки с водкой пополам. лишь печенег шалтай-болтай, как лжеджедай, познавший силу трона, глядит на пешек с сардонической усмешкой из-под короны, свесившейся набок.

на площади

стою, подпоясанный всеми ветрами на площади тяньаньмэнь. на меня со стены удавом смотрит товарищ мао. вокруг на страже его мэньшени, каждый из них - кремень. в скупых движеньях, в застывших лицах - усталость.

давным-давно один император резвился за этой стеной кормил вассалов протухшим мясом, нарезав большими кусками. кто-то из них блевал на ступенях, спасаясь любой ценой. хитрому евнух за пару монет тухлое делал пряным.

однажды в беседку взошёл император и встретил восхода свет. сложил стихи, а в них настрой и слог ощутил бесстрастно про тёмно-красный должно быть изрядно бурый от крови снег от крови тех, кто смог швырнуть в лицо ему это мясо.

намного позже уже другой в порыве спасти портрет отдал приказ, и тысячи тел пали на эту площадь. он так же, как все до него за стеной, желал оставить след и так же думал, что ничего здесь не бывает проще.

в саду беседка, а перед ней - резьбой на камне стихи. ушла эпоха под вой и грохот, запретный город открыт. портрет на входе, и не помогут ни шпатель, ни мастихин - и с той стороны, и с этой на страже стоит гранит.

меняю города

меняю города, как перчатки,

не то чтобы я очень хотел двигаться быстрее,

чем мозг способен воспринимать

смена картин опережает реакцию моей сетчатки -

новый отель, похожий на предыдущий, кем-то прокуренный номер,

очередная пустая кровать.

когда-то давно я имел свинцовый кастет,

но ни разу не пустил его в дело.

мне казалось, мир наполнен врагами

и надо быть все время настороже.

со мною рядом всегда был кто-то более смелый.

я, как все, шагал вперёд и застрял

на каком-то простом рубеже.

мой глаз, разрезанный бунюэлем надвое,

выхватывает из реальности не всегда то,

что мне хотелось бы видеть,

но хотя бы перестал выискивать врагов

и ставить меня в нелепое положение.

люди, события предстают передо мной в каком-то комичном виде, -

немое кино с треском рояля

и чарли чаплином с его ускоренными движениями.

возможно, я сам для многих - всего лишь тень, отражение

кривого зеркала, сбой головного мозга, набор непонятных слов.

я не канатоходец, не люблю скольжение

ног на тонкой веревке, но опять нахожу себя там, наверху,

и в жилах на лбу неистово пульсирует кровь.