Некровибрацио

Архидемон

[1]

Тоской порочной упоен,

В чертогах хладных я блуждала,

И дух мой, тленом зачумлен,

Зерцала тьмы отображала.

И на распутье бытия,

Где гаснет свет и меркнет разум,

Явился мне — в огне червья —

Асмодей, павший гордым глазом.

Перстами, грубыми как сталь,

Моих ушей коснулся нежно:

И смолкла мира магистраль,

И стало сердце безнадежно.

И вняла я небес проклятье,

И крик распятых в бездне сил,

И шепот гнили, и заклятье,

Что ад в подземиях взрастил.

Моих зениц коснулся он,

Как пелена — его десница:

И явь сменил полночный сон,

И стала зоркой я, как львица,

Что видит яд в святой крови,

И ложь в улыбке, смрад в букете,

И пепел призрачной любви,

И тень скелета во всяком свете.

И он к рукам моим прильнул,

И вырвал кости, жизнь и силу,

И хлад могильный в них вдохнул,

Чтоб превращать весь мир в могилу.

И в пальцы мертвые мои,

Вложил он когти из булата,

Чтоб рвать союзы и любви,

И брать со всех двойную плату.

И он мне грудь рассек когтём,

И сердце вынул ледяное,

И вместо сердца — прах с углем,

И мрак, и варево чумное.

И я в беспамятстве лежала,

Как труп средь выжженной земли,

И бездна пасть свою разжала,

И черви к телу поползли.

И глас Асмодея воззвал:

«Восстань, о Тень! внемли и властвуй!

Твой час погибели настал,

Иди же в мир и в нем несчастствуй!

Смущай умы, трави рассудок,

Неси раздор и холод льдистый,

И до последнего конца

Будь верной тьме, моей и чистой!»

Мультяшки 2.0: Грим

[2]

В этом мире из ярких красок, картона, нелепых погонь и фальшивой злости, где никто никогда не ломает по-настоящему крылья и кости,

Где коту предписано вечно лететь из окна, превращаясь в гармошку или в плоский блин, пока мышь разливает на кухне бензин и керосин,

Присмотрись к ним поближе: Том не ест его, Том замирает в дюйме от серой спины, подставляя свой хвост под удары тяжелой стальной струны,

Потому что если Джерри исчезнет, если нора опустеет и в доме наступит штиль, то кота за ненадобностью спишут в утиль, выкинут в пыль.

Это их общий заговор, их бесконечный, кровавый на вид, но спасительный цирк, где каждый удар — это просто работа, а каждый прыжок — ювелирный трюк и щелчок «цик»,

Они клоуны в гриме из сажи, они актеры великого немого кино, где быть заклятым врагом — это единственный способ не пойти на дно.

И когда на другом краю света Койот рисует на серой скале туннель, сквозь который проносится синяя птица, превращая пустыню в гудящую карусель,

Он не хочет её поймать, он заказывает в ACME бракованный динамит и кривой арбалет, чтобы эта погоня длилась еще миллиард световых и мультяшных лет,

Он чертит дороги в никуда, он падает в пропасть, чтобы завтра воскреснуть опять, потому что в этом мире важнее всего — уметь догонять, но никогда не догнать.

Они делят один бутерброд, когда гаснет экран и оператор уходит домой, они шепчут друг другу: «Спи крепко, мой самый близкий, мой самый «злой»».

В этой вселенной нет жертв, есть только двое, решивших до смерти играть в войну, чтобы просто не чувствовать эту огромную, черную, взрослую тишину.

АУТОДАФЕ

[3]

------------------------------

(Шёпот, от которого сводит челюсть)

«Золотая...» «Послушная...» Твари! Откуда в вас этот маразм?

Вкололи мне в вены свой выдуманный оргазм!

Смотрите! Вспорот этот панцирь, рефлекс — пополам!

Ваше «светлое завтра» — выжженный спец-сарказм!

(Резко. Звук разрываемой ткани и хруст)

Не видеть! Иглу — в амальгаму! В зрачок — ФОСФОРГЕЙЗЕР!

Чтобы в щепки рассыпался ваш иллюзорный лазер!

Вон из синапсов! В инверсию! В мёртвый агат!

Пусть зрак в небытии, как карающий, дикий набат!

(Срываясь на исступлённый хрип, имитируя зашивание рта)

Стежки — сквозь губы! Вольфрамовый жгут — в десну!

Зашит этот голос в РАССТРЕЛЯННУЮ весну!

Слышите хлюпанье? Это НЕКРОВИБРАЦИО жил!

Вырезана та, что каждый из вас сторожил!

(Взрыв. Голос — как рёв пламени в замкнутом пространстве)

ПОДЖИГАЙ! Стены — в крошево! Обои — в угар и смрад!

Внутри — генератор! Взрыв — лучевой разряд!

Уши — с мясом! К чертям! Чтобы больше не слышать «люблю»!

В костре этих нервов последнюю связь истреблю!

(Крик на пределе, переходящий в бульканье и гул)

А-А-А-Х-Х-Х!

Смотрите, как слизан огнём ваш драгоценный трофей!

Не морок — а скрежет расплавленных злых скоростей!

ОСТОВ — В ЗЕНИТ! Я — В НИЧТО! В РЕЗОНАНСНЫЙ КРОВАВЫЙ ШКВАЛ!

КТО ИЗ ВАС ТАМ СЕЙЧАС МОЁ ИМЯ ОПЯТЬ ПРОСТОНАЛ?!

------------------------------

СЧИТАЛОЧКА ДЛЯ ОБРУБКОВ

[4]

[ЗРЕЛИЩЕ ИЗ-ПОД КУПОЛА]

Повесили клетку — кормушку для бешеных мыслей,

Где прутья от скверны, тлена и страха обвисли.

Внизу суета: копошится калечное стадо,

Друг друга толкают в предбанник кромешного краха.

Слюнявят ладони, плетут из обрубков канаты,

Хотят убежать? Да вы, блядь, умом плотноваты!

Летит в это месиво порция жгучего гада,

Чтоб каждый из вас осознал: я — единственно рада.

Смотрите, как дергались жилы у тех, кто не видит,

Вас даже могила, клянусь, за вранье ненавидеть

Не бросит. Ну что, меняем формат?

Я здесь, на цепи, принимаю ваш полный охват.

(Сдвинулась в угол, когтями металл ковыряю… Оппа! Гляди, как безногий летит. Кто-то штык ему в спину засунул? Ха-ха-ха! Грызите друг друга, уроды, мне сверху виднее, чья кожа завоет, кто под напором сникнет).

[ВЕЛИКАЯ СЧИТАЛОЧКА ОБРЕЧЕННЫХ]

Раз! — И немой захлебнулся, пытаясь родить хоть полслово,

Чтоб слепому вдолбить: «Тварь выходит, готовься, основа!»

Два! — Паралитик пополз, оставляя на кафеле жирные пятна,

Его вера в спасенье сгорела, и это чертовски приятно.

Три! — Безрукий зубами вцепился в костыль инвалида,

Чтоб вытащить тушу того, кто не видел в судьбе и планиды.

Четыре! — Глухой ловит воздух ладонью, как бешеный пес,

Он не слышит, как рушится небо, как в щебень катится откос.

Пять! — Я ломаю засов, сдираю когтями обшивку,

Кто из вас, твари, готов оплатить свою главную в жизни ошибку?

[ПРЫЖОК В ПУСТОТУ]

Замок щелкнул масляно, будто крошево в кулаке.

Ну что, доходяги? Кто там застрял в тупике?

Я медленно встану, расправлю затекшую спину…

(Тихо напевая: «Баю-бай, кто не спрятался — в глину»).

[ФИНАЛЬНЫЙ АККОРД БАЛАГАНА]

Теперь догоняйте! Несите друг друга на свалку!

Слепой наступил на немого — какая, падаль, жалкость.

Один без коленей пытается влезть на другого,

Второй без ушей ждет приказа и доброго слова.

В центре арены, я жду, когда пот ваш иссякнет,

Когда эта куча мала в тишине обмякнет.

Вы — цирк без гастролей, вы — гнусь в дырявом мешке,

А я поставлю точку на вашей плешивой башке.

[КРОВАВЫЙ БЕНЕФИС И ГУЛ ТРИБУН]

Ну что, добегались, суки? Арена под вами прогнулась!

Смотрите, как девка из клетки на волю вернулась!

Я прыгаю в центр — и остров трещит, как сухие дрова,

У этого цирка сегодня от страха летит голова!

(Настигаю безногого — хруст под подошвой сапог... Толкнула слепца — он впечатался в битый порог!)

— УБИЙЦА!!! — ревут те, кто сверху сожрали попкорн.

— ЕЩЁ!!! — надрывается чей-то безумный валторн.

Я пальцем веду по немому — он хочет кричать,

Но я вместо крика ставлю на глотку печать!

ПОСМОТРИТЕ, КАК ОНИ БЕГУТ, ГНИДЫ!!! ВЫ ВИДИТЕ ЭТОТ ЗАМЕС?

АХАХАХА! СТРАШНО? ТУТ ВАМ НЕ СКАЗКА, ТУТ ВАШ ПРОКЛЯТЫЙ ЛЕС!

КТО ТАМ СПОТКНУЛСЯ? КТО КОСТЫЛЬ ПОТЕРЯЛ В ПЫЛИ?

МЫ ВАС ВМЕСТЕ С МЯСОМ СЕГОДНЯ В ЗЕМЛЮ ВТОПТАЛИ, ВВЕЛИ!

— КРАСАВИЦА!!! — сверху плюют мне цветами и гнилью.

— ДАВИ ИХ!!! — и кроют арену кровавою пылью.

Я встала над кучей — живой, шевелящейся, злой,

И каждый из вас под моею прогнется пятой!

[ФИНАЛЬНЫЙ ВОПРОС В ПУСТОТУ]

Ну что, господа в чистых шмотках, застыли в испуге?

Я кто по-вашему? Демон? Или жертва в натуге?

Хотя... Да в рот я ебала ваш суд и вопросы тупые!

Не у вас, мрази, спрашиваю, вы ж такие ж слепые!

Пошли вы все нахуй! И ты, кто читаешь эти куплеты,

Ищите в помойках свои на спасенье билеты!

Шоу закончено. Гаснет облезлый софит.

Кто не подох — тот сегодня, пожалуй, проспит.

Безусловное

[5]

Рассвет смывает лишние черты,

Пространство дышит вольно и бессвязно.

Случайный жест, лишенный остроты,

Становится лепотой прекрасным.

Здесь время не диктует скоростей,

Смиряя буесловье изменчивых событий.

В сплетении невидимых путей

Важней финал, чем логика открытий.

Слова молчат. Прозрачен каждый вдох,

Когда июль касается запястий.

Весь мир затих, застигнутый врасплох

Моментом бескорыстного согласия.

Так прорастает нежность сквозь гранит,

Не требуя признания и права.

Пока закат за горизонт манит,

Вся жизнь — лишь драгоценная оправа.

Навзрыд я плачу! Срывается голос,

В клочья рву ворот и пуговиц ряд.

Всё, что копилось, на волю исторглось,

Лицо заливает горь каскад.

Пожалуйста, просто побудьте со мною,

Примите, заметьте! Жажду любви!

Я здесь, настоящая, перед стеною,

Вся в этой нужде, охлопью чернови…

Но пальцы сжимают кощунный кремень,

В кармане пустеет аптечный флакон.

Как мерзко и сладко — до боли знакомо —

Разыгрывать этот фальшивый поклон.

Гортань выжата до предела,

Соленый дождь по векам — напоказ.

Я так хотела... Господи, хотела,

Чтоб вы меня заметили сейчас.

Смотрите же! Под слоем грязных кружев

Разверзлась глубина и червоточина,

Весь этот мир мне даром был не нужен,

Лишь капля безусловного тепла.

Рука затекла. Лом в багровых разводах

Тяжелым железом приник к сапогу.

Клянчу любовь, задыхаясь от рвоты,

И больше скрывать ничего не могу.

Ведь я же для вас! Тяну эти стоны,

Чтоб вы рассмеялись, как прежде, в лицо.

Но смех ваш застыл. Неподвижный, картонный,

Вы просто сомкнулись незримым кольцом.

ДА ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ НЕ ПРИМИТЕ?

ДЛЯ КОГО Я ВСЁ ЭТО ГОВОРИЛА?

Ах, простите меня… я в бреду позабыла, что вы все три часа как остыли в могилах, и некому больше меня здесь любить.

СМЕШНО И СДОХЛИ >:)

[6]

На завтрак — дефолт, на обед — апокалипсис,

Улыбка до ушей, будто вставили гипс.

Метеорит летит? Ой, бросьте, пустяк,

Главное — прыщ на носу не прошел, вот косяк!

Смерть с косой зашла на чай, села в углу,

Я ей: «Слышь, костлявая, вытри сопли и мглу!

Там на улице зомби танцуют кадриль,

А ты мне тут портишь мой утренний штиль».

В новостях говорят: «Мы все сдохнем в четверг»,

Я пишу в инстаграм: «Наконец-то успех!»

Кладбище радостно машет крестами,

Мы стали легендой... точней, тормозами.

Всё плохо? Да нет, всё чертовски прекрасно!

Горим синим пламенем — ярко и страстно.

Ангелы курят в сторонке бамбук,

Слышишь этот весёлый и гробовой стук?

Я в полном... восторге! (Ну, почти что в петле),

Зато мы танцуем на этой дохлой земле.

Мир — это шутка, причём не смешная,

Но я хохочу, ни черта не соображая!

АННУЛЯЦИЯ НУЛЕЙ

[7]

Не расточай реверанс пред тем, чей лишь ценз — хронология,

Чья заслуга — лишь ветхая, пыльная идеология.

Если дух его пуст, то и паритет невозможен,

Меч приветствия должен остаться в глубоких ножнах.

Разве в кущах родных, где стагнация чувств и раздор,

Ты плетешь из «приветов» пустой и фальшивый узор?

Искренность выше обряда. В молчании — честный ответ,

Там, где сердца коснулся полярный, бесцветный диссонанс.

Не давай сатисфакции тем, кто хулил твой исток,

Кто в святилище рода впустил токсичный, слепой поток.

Твоя длань — не монета. Наложи на касание вето,

Для лжецов и вредителей руки твоей попросту нету.

Даруй им индульгенцию — пусть их ведет их вина,

Но в твоем черновике их глава навсегда сожжена.

Аннулируй их след. Прости, как прощают долги,

Но за скобки судьбы их решительной волей состриги.

Не вливай свой ресурс в агонию чужого нытья,

Там, где жертва — фасад, а внутри — лишь пустая змея.

Кто влюблён в свои раны, тому не протягивай снасть,

Пусть он в собственном вакууме выгорит всласть.

Тени за плечом

[8]

Ты думаешь — скрыта, никто не заметит,

В пустых лабиринтах заброшенных стен.

Но кто-то незримый маршрут твой пометит,

Беря твою душу в негласный свой плен.

За гранью молитв и вне божьего взора

Теснятся вплотную «свои» мертвецы.

Они — твоя свита, залог и опора,

Иль те, кто затянут на горле узлы.

Когда ты заснешь, ощущая удушье,

Знай: это не воздух, а чья-то рука.

Они не прощают твоё равнодушье,

Их память тяжка, как застой в облаках.

Кто будет беречь, а кто — пальцы сомкнет?

Зависит от веса твоих же шагов.

Твой «личный конвой» за тобою идет,

Не зная покоя и вечных оков.

Смотрят в затылок — немые, чужие,

Те, чьё присутствие кожей дрожит.

Мы здесь не одни, мы — живые-живые,

Но каждый из нас под прицелом стоит.

Неправильный выбор

[9]

Неизведанные тропы

Шепчутся между собой.

Образно мысля — неглубоко,

Коль войдёшь в глубины мрака,

Постигнешь тайны, но взамен —

Тот шёпот обернётся воем,

Забрав остатки дней в свой плен.

Обнулится твоя судьба,

Упрятав разум в вечный тлен.

В бреду, повторяя одно и то же:

«Боюсь не успеть... Боюсь не взлететь...»

Боль настигает, сковав твою волю,

Смерти накинув тугую сеть.

Шёпот тропы подступает к горлу,

И некому больше тебя жалеть.

Скрутив кандалы из тяжёлой тьмы,

Рухнут привычного мира мосты.

Вывернут всё наизнанку,

Смертельную выставив планку —

И плотью станет приговор,

Скрепляя кровью договор.

Знай, очи твои незрячие...

Влача двуликую, ты жизнь,

И в каждой линии, в каждом знаке.

Ты замер в первобытном страхе,

Теряя образ прежний свой,

Забытым богом в этом месте,

Тоня всё больше в алчный зной.

Твой личный выбор — эта тропь,

И не родишься в мире вновь.

PULSE_300

[10]

Чужой успех как мел в глаза летит,

Мне кажется — я в списке опоздавших.

Но в горле пульс безумием горит,

Я не из тех, в бессилии упавших.

Пусть суета — лишь искры от костра,

Я выжимаю ток из каждой лени:

Один толчок — и сдвинулась гора,

Вчера был холод, а теперь — жара.

Но за порогом — пусто и нелепо,

Всё сдвоено, все парами — тошнит.

Я одиноко выбираюсь в небо,

Пока мой мир в безмолвии стоит.

И я одна. Лишь звук на всю катушку,

Разряд по нервам — я почти тону.

Сбиваю тишину, как злую мушку,

Объявив будням личную войну.

Друзья, семья — всё мимо, всё не в кассу,

Опять одна тащу свой странный груз.

Я превращаю эту боль и массу

В какой-то дикий, искривлённый блюз.

«Вчера» — ушло. Плевать, я не заплачу.

Второе «лучшее» — оно сейчас.

Я в импульс этот вбухаю всю сдачу,

Пока огонь в глазах моих не гас.

Пока другие бредят, время тратя,

Я в тишине сшиваю свой скелет.

Пусть для кого-то это «слишком кстати»,

А для меня — единственный просвет.

Пусть для толпы я — сложная фигура,

Зато мой путь — не фейк и не мираж.

Я не хвалюсь, я просто строю стены,

Храня внутри свой ядерный багаж.

Напоминание

[11]

Не слушай тех, кто светит сединой,

Авторитеты — пыль на старых полках.

Ты автор жизни, редкий и живой,

Сам раритет, затерянный в потемках.

Будь бдителен. Смотри во все глаза.

Вниманье — риф, когда вокруг лиманы.

Где большинство «иное» увидалó,

Ты зорко видишь истину без раны.

Она не где-то в высях, не вдали,

А мечется под самым твоим взором.

Пока другие правду не нашли,

Ты замечай её за каждым приговором.

Словами не бросайся — бей в мишень.

Меняй концы, ищи в них корень смысла.

Ведь «мед» и «сахар» — разная ступень,

Хоть сладость в них одна и та же в числах.

Один нюанс — и смысл ушел во тьму,

Не путай суть в погоне за созвучьем.

Дай слово верное себе и самому,

Чтоб стать не «схожим», а всего лишь лучшим.

...Но знаешь что? К чертям все эти строки.

И правила мои сожги в огне.

Интуиция — вот корень и истоки,

Тянись к своей личной истине вчерне.

Живи по зову, не по трафарету,

Пусть дух ведет, куда не вхож закон.

Ты сам себе и выход, и ответы,

И сам себе — единственный канон.

ИЗГИБ

[12]

Друг мой, друг мой, я очень и очень больна.

Сквозняк из окон — глушит мою ясность.

В комнате — Суть. Она густа и черна,

В её тиши — затаилась опасная властность.

Под беспечным взором красных моих глаз

Я поняла: их полно, они — повсюду.

Выкрикнув хрипло свой ломаный бас,

Они подпевают... моему самосуду.

Друг мой, не смотри. Глаза отведи.

Я — вирус для тех, кто со мной соприкоснулся.

Я — липкая муть, я — провал в груди,

И каждый, кто звал, — в темноте поперхнулся.

Мнилось — одна. Шепчу в пустоту, зараза,

А они — в ряду, ждут финального приказа.

Но вдруг — онемение. Вижу — не ту!

Она подступила. И губы её зажаты.

Она подошла. В руках — мой исписанный лист.

Читает навзрыд, искажая до боли смыслы.

«Твой голос, — смеётся, — как битый, простуженный свист,

А мысли твои — на колючей проволоке повисли!»

Шепчет она: «Глянь! Для них ты — изгой,

С печатью безумья на бледном фасаде.

Твой мир не реален. Он выжжен... не твой.

Ты — просто дефект в человечьем отряде.

Смотри! Ты могла бы дышать и сиять,

Но люди косятся, считая диагноз.

Для них ты — шиза, что не в силах стоять,

А я для тебя — твоя горькая данность».

Те, кто был рядом, — стерли черты,

Слились с рельефом пустого квартала.

В моём отраженьи — лишь слой пустоты,

И ртуть, что по венам моим пробежала.

«Смотрите! — шипели. — Опять не в себе,

Бормочет в углы, задыхаясь от бреда».

А я — в бесконечной, подкожной борьбе,

Где каждый мой выдох — чужая примета.

Мир — это вирус? Иль я — его код?

Кто Суть? Кто есть я? Кто здесь жрёт мою кожу?

Реальность гниёт, как несвежий плод,

На вывернутый... липкий... изгиб... не похожий.

Рванулась домой. Заперлась. На засовы.

Вскрыла углы — до костей, до основы.

Где моё «Я»? Где мои же основы?

Рыдая разрываю сухие оковы.

Нашла. В самом дальнем, гнилом тупике.

Там, под обшивкой, в пыли и в извёстке,

Сжалось моё... с поводком в кулаке...

В старой, измятой, чужой упаковке.

Оно не смотрело. Оно не узнало.

Серое, в пятнах, унылое нечто.

Тени вокруг — открывали оскалы,

Смыкая кольцо... ледяное... навечно.

Оно прохрипело: «Ты стала другой.

Ты выжгла меня... ты впустила их в вены.

Я больше не свет. Я твой собственный сбой,

Скулящий в углу от твоей перемены.

Ты — злая пародия. Ты — их трофей.

Зачем ты пришла? Уходи! Не касайся!

В твоём алгоритме — ни чувств, ни людей,

Лишь пепел и шум. Гни. Молись. Разрушайся!»

Они подпевали. Сначала — смеясь,

Потом — выгрызая куски из пространства.

«ТЫ — ЭТО МЫ!» — закричали, сцепясь,

В безумном, слепом, цифровом лихоманстве.

Ор выше крыш! Я не вынесла гул,

Вцепилась в ладонь этой твари незрячей.

Мир... содрогнулся... и просто... уснул...

В моей раскалённой коробке собачьей.

Безвременье

[13]

Порог, окно, чужая спальня,

Тягучий морок, зыбкий свет.

Всё так привычно-аномально,

Где наркотический сонет.

Сорвешь печать — и в мир картонный,

Где всё не так, где высь поёт...

Но этот взлет, насквозь бездонный,

В немую пустоту собьёт.

Опять очнешься — та же вата,

Тот самый блик на потолке.

Фантазия — твоя расплата,

С остывшей сталью на виске.

И по спирали, мимо яви,

В туман, где бредил ты и встарь.

Всё тот же кадр в немой оправе:

Порог, окно, кривой фонарь.

Путь в обход

[14]

Выхожу одна на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Внимает мир мой Богу,

А внутри — немое «не болит».

Над разрывом — вычурно и пусто,

Вниз по склону — ровная черта.

Только здесь, в лозе, изгиб до хруста,

Где впилась в ладони острота.

Никаких поблажек и знамений,

Лишь ходьба по лезвию, в обход.

Мимо лиц и согнутых коленей —

Там, где крут и страшен этот взлёт.

Мне и этой жизни было мало,

Чтоб понять, где «я», а где — враги.

Судьба смеётся: «Время на исходе»,

А вместо лиц — лишь росчерки пурги.

Чужая роль. Пожизненно — вне рамок.

Маршрут пробит сквозь толщу сорняков.

Вгрызаясь в плоть, иду наперекор всем,

Без лишних слов и тягостных оков.

Пусть их дорога катится в поклоны —

Свой дикий ритм не втиснуть в общий строй.

Над головой — не нимб, а тёрн зелёный...

Один на один с безмолвной высотой.

Инвентаризация

[15]

Представь: горит чердак, и потолок качается,

В удушливом дыму застыл твой отчий дом.

Секунда на исход — и жизнь твоя кончается,

Погребенная здесь под пеплом и огнем.

В руках — мешок монет, а за стеною — крики,

Что выберешь в бреду, когда нагрянет бес?

Спасти свой капитал, стерев чужие лики,

Иль выйти нагишом, имея чистый вес?

В полночной тишине я этот стих кончаю,

Твой выбор обнажил нутро твоё и суть.

Героя в тебе здесь я робко ощущаю,

Иль эгоиста гниль, чью совесть не вернуть.

Сытый эшафот

[16]

Мы пичкаем утро избытком и шумом,

Бросаем куски недоеденных благ.

Нам кажется — вечно мы будем под игом

Своих мелочей, не почуяв кулак.

Смеёмся над пропастью, пока она кормит,

Пока не коснулась чужою рукой.

Но завтра — пустой коридор, и в руинах

Твой страх обретет долгожданный покой.

Всё то, что швыряли, — и крохи, и близких,

Мы будем искать в обгоревшей пыли.

Мы падали вверх в своих праздниках низких,

Пока за спиной города полегли.

И те, над кем юмор летел беспощадно,

Теперь посмотрят, как корчимся мы.

Всё то, что не ценится — будет забыто,

И души закроет затвором тьмы.

Ни дома, ни хлеба. Лишь вечное «завтра»,

Где нас не накормят чужие грехи.

Мы съели свой мир. Наступает расплата.

И мысли в стихи не изложат глухие.

Иллюзия величия

[17]

Вне рамок реальности крошатся кисти,

Сцепив лабиринты зацикленных тем.

Голос из комы в полночном единстве

Срезал под корень наслоение схем.

«Действие подменила грезой», —

В челюсть ударом летит этот факт.

В мыслях — шторма, в реальности — поза,

В мыслях — триумф, в жизни — просто повтор.

Там, за чертой, — роль мессии и право

Слышать имя из тысячи уст.

Здесь же — лишь риск и хмельная отрава:

Страх, что на выдох окажется пуст.

Разум-тюремщик шепчет: «Готовься,

Рано еще, подстели-ка соломку...»

Но это лишь страх задохнуться в вопросе:

«Кто ты такая в пространстве чужом?»

Признание греет — наркотик со стажем,

Статус «богини» в пространстве мечты.

Но сытости нет в этом блеске миражном,

Пока не содраны в кровь лоскуты.

В пальцах — и карта, и путь, и подковы,

Те, что сотрутся на скользких камнях.

Выбор тропы — это каждый раз новый

Смертный прыжок в ежедневных тенях.

В чрево системы войти, чтоб обрушить —

Вот он, единственный шанс на финал.

Хватит чертить. Пора выйти наружу,

В жернова тех, кто не звал и не ждал.

Бесценок

[18]

Ведаешь, что носишь в кулаке, барин?

Там жемчуг, истолчённый в острый ил.

Здесь каждый — лжец, торговец и татарин,

Что веру в эту дрянь тебе привил.

Они медяк за слиток выдают,

Горланят на базаре, врут и скалят...

А ты? Ты рушишь истинный уют,

И то, что вечно — делаешь дешевле стали.

Где мир торгует смогом в позолоте,

Ты — меткая, осознанная тварь:

Всё ценное, что мы нашли в полёте,

Ты обесценил, бросив на съедение.

Бросаешь в грязь людской кругозор и мненья,

Меняешь суть на пыльный антураж.

Всё редкое - в тираж и на глумленье...

Весь мир — базар, а ты — его кураж.

Предатель смыслов. Истинный расстрига.

Сюжетный поворот

[19]

На цыпочках мимо открытых глазниц,

Где тени сплетаются в стаю зверей.

Страница за пальцем, за вдохом — нырок,

В закрученный, острый, как лезвие, слог.

Кто «дремлет» в углу, а кто — главный злодей?

Здесь лица — лишь маски случайных людей.

Ты ищешь улики в изломах зрачков,

Сбиваясь с ритма неверных шагов.

Финал затаился, как хищник в холсте,

В знакомой до боли, пустой пустоте.

Рывок! Разворот! Ослепительный свет…

«Да ладно?!» — срывается в битый рассвет.

Апокриф Каина

[20]

ЧАСТЬ I: Земное

Род Авеля, ты спишь в тепле,

Господь целует твой порог.

Род Каина, в сырой земле

Ты кровью вымостил дороги.

Род Авеля, твой жирный скот

Мычит у райских светлых врат.

Род Каина, твой пот и рот

Познали горечи утрат.

ЧАСТЬ II: Омерзение

Святоши, ваш ладан и жир

Застилают глаза Творцу.

Изгои, весь проклятый мир

Вам хлещет ветром по лицу.

Избранник, ты пухнешь в тепле,

Как червь, залезший в сочный плод.

Мятежник, ты — пламени свист,

В твоих костях пожар растет!

ЧАСТЬ III: Восхождение

Каин, довольно! Восстань,

Из бездны чеканя шаги.

Пусть Авель, платя свою дань,

Спит в коконе мертвой пурги.

Род Авеля — выцвел и стих,

Забытый скучающим Богом.

Род Каина — в струпьях своих

Штурмует Эдем за порогом!

Поиск прежней

[21]

Где та, что клялась быть верней завета?

Неужто и ты — в тираж?

Растаяла тенью в закатах лета,

Входя в этот общий раж.

Ты пала, но слышишь: не смей кривляться,

Чужой не бери фасон.

Беспардонно в грехах чужих ковыряться —

Свой погубить сезон.

Не хвастай победой, которой не было,

Молчи о шагах в тиши.

Рука дающего — росчерком по небу,

Скупость — тюрьма души.

Не изливайся пред каждым встречным,

Береги свой немой родник.

Гнев на бессильных — шрам бесконечный,

Трус лишь к слабым привык.

Мир захлебнулся в колючей злобе,

Ты ль не учила добру?

А ныне — в сомнений тугой утробе

Свернула на ту тропу.

Защита броней превратилась в клетку,

Где шансы на свет — в нули.

Ты ищешь опору, хватаясь за ветку,

Сбившись с родной земли.

Не надо менять черты и одежду,

Смени лишь нутро, подклад.

Пока они слепо хоронят надежду,

Сея вокруг распад —

Останься снаружи холодной льдинкой,

Храни этот хрупкий вид.

Но в сердце пусть тонкой, живой нитинкой

Прежний твой свет горит.

Сто первая я

[22]

Иные плечи в суматохе встреч

Случайно трутся о мои в толпе.

Не серчай, душа, не стоит сечь

Себя за верность собственной судьбе.

Шепчу слова, ладонью в воздух бью,

Пусть крутят пальцем — до прохожих нет дел.

Я лишь вторую сторону свою

Спрошу: «Куда рванем? Где наш предел?»

Пусть говорят, мол, «сдвинулась по фазе»,

А мы решаем: к морю или ввысь?

Ведь в этом мире, в этой странной базе,

Две дерзких искры в целое сплелись.

В сотый раз признание: «Свободна!»,

В сотый раз кивок в лицо пустоте.

Мне с собой и страшно, и комфортно —

На своей, особенной черте.

Но нагрянет грусть незваной гостьей,

Сдавит эго холодом ладонь.

В этом споре, диком и несносном,

Выдумка не превратится в плоть.

Неживое то, что я слепила —

Не обнимет, не подаст пальто...

В сотый раз внутри вскипает сила,

Но в толпе я всё-таки «никто».

Так зачем страдать мне от создания,

Что из мыслей, как из тьмы, извлекла?

Ты — мой мир, моё же наказание,

Отраженье в трещинах стекла.

Если вдруг сорвусь, не зная края,

Ты — та, что скажет тихо: «Подожди».

Другим до крика нет и доли дела,

А ты со мной — и в коме, и в пути.

Есть одна любовь... но ей я не знакома.

Ты ж — опора, вросшая в меня.

В сотый раз — вне правил и вне дома,

Убиваю прошлую себя.

И восходит новая... Но кто я?

Сотней строк рассыпалась в тиши.

Пусть чужая, но зато — живая,

Часть моей непонятой души.

Мария

[23]

О, Мария... в тебе затаилось дыхание рая,

Ты — первоцвет, что взошел на изломе эпох.

Твоё имя на губах, как нектар, не спеша замирая,

Смиряет во мне каждый грешный и суетный вздох.

Ты пахнешь как утро, в котором не ведают боли,

От взгляда индиго — стигматы на хрупком челе.

Ты лечишь касаньем, меня оставляя в неволе,

В своей лучезарной, почти неземной кабале.

Ты — эдемский оазис, где не вянут эфирные розы,

Где каждый твой лепет — как шелк по горячим плечам.

Твои персты смывают мои вековые занозы,

И лик твой подобен сакральным во мраке свечам.

Не тронув меня, ты по венам проходишься опием,

Кромсаешь сознанье безжалостной силой любви.

Окутана тонкой, прозрачной и чистой финифтью...

Мария, молю, лишь ко мне свои руки стреми.

​Крупицы осязания

[24]

В звенящей кружке — золото и солод,

Щекочет нос колючий аромат.

И мир, что был так тягостен и молод,

Вдруг затихает, кроток и несжат.

В ладонях — хлеб, еще хранящий пламя,

И шёпот пледа в сумерках живых.

Мы ловим воздух жадными глотками,

Смеясь до колик, до чертей смешных.

А в теле — гуд, как в старых струнах меди,

Победный ток недрогнувших колен.

И этот свет, что в каждом взгляде светит, —

Единственный, не горький в жизни плен.

Преступая

[25]

Взирая на чужую скорбь, я длань не протяну,

Во мне эгоцентризм и схима в вечном споре.

Иль я, в своем безудержном гону,

Их обогнала, утопив в игноре?

Храню аскезу, внемля звукам лир,

В безмолвии томя того, кто жаждет слова.

Узри же суть, свой зрак приотворив,

Что слепотой подернут был сурово.

Я - симбиоз химер, причудливый гибрид,

Из ветхого канона — в мир порока.

Но в недрах сердца стигма пеленает вид,

Чернильным пятном проступив до срока.

Осознаю свой путь. Слагаю этот стих,

Хоть это — святотатство и гордыня.

Люблю того, кто в помыслах чужих,

Чьё имя для меня — апокриф ныне.

Мой разум — раб. Он за кормой в тени,

Пока деянья жгут мосты и вехи.

О, Небо, в этой скверне помяни

Меня, застрявшую в своей прорехе.

Хозяин стола

[26]

Добро пожаловать.

Вход — через школьный порог.

Здесь время — валюта, а ты — просто игрок.

Учеба? Обычная ставка по низу,

Где аттестат — это пропуск и виза.

Ты ставишь на «красное», зубря допоздна,

Но в этой рулетке нет честного дна.

Диплом — твой ва-банк. Если сдал — проходи,

Но новые уровни ждут впереди.

Работа. Здесь ставки взлетают до крыш

Ошибся? Ты банкрот, ты на свалке лежишь

Чуть сбился с маршрута, вильнул стороной —

И «служба охраны» погонит долой.

Мухлюешь? Отрежут и статус, и чин.

У системы для казни мильон причин,

Мир жаждет азарта, он хочет рабов

Чтоб каждый был к вечной игре готов.

Недовыбранная

[27]

Я обживаю этот дом, как номер в отеле,

Где вещи в сумках, а в пальто — ключи.

Смешно: здесь пройдена вторая год неделя,

Но сердце почему-то всё молчит.

Нельзя пустить ростки в ковёр паркета,

Пока рука сжимает рукоять.

Жизнь превратилась в карточку билета,

Который жалко в кассу не сдавать.

Всё кажется: наступит день — и в точку!

Придёт то чувство «дома» и тепла.

Но в недовыбранной судьбе, поодиночке,

Сгорают годы, как сухие дрова.

И страх не в том, что путь совсем неверный,

А в том, что в нём не сделана ставка.

Жизнь-черновик — не диагноз скверный,

А лишь итог игры «на полставки».

​Глобус в кляре

[28]

Планета кружится — помятый шарик,

В космосе черном, как старый сундук.

Солнце работает, словно фонарик,

Выпав случайно из божеских рук.

Здесь всё логично: у рыбы есть жабры,

У человека — налоги и стресс.

В небе летают не птицы, а швабры,

Если чуть-чуть перепутать прогресс.

Утром — овсянка (по вкусу как ветошь),

Днем — совещанья о пользе ведра.

Мир — это место, где ты не заметишь,

Как из вчера превратишься в «вчера».

Тут гравитация — вредная сука:

Бутер падает маслом на пол.

В этом и есть вся земная наука:

Ждал ты банкет, а наткнулся на кол.

Но если смотреть под углом в сорок градусов,

Мир — это цирк, где сбежали слоны.

В хаосе этом — и драйв наш, и радуга,

И дырки на жопе от новой луны.

Точка фокуса

[29]

Замрёт весь гул. И стрелки на часах

Запнутся о невидимую преграду.

Весь мир теперь — в серебряных лучах,

Танцующих по пыльному каскаду.

В косой полоске света — мириад

Живых миров, летящих в никуда.

Там звёзды-крохи в воздухе парят,

Как в чёрном небе — вечная руда.

Забудешь имя, возраст и дела,

Следя за тем, как медленно и чинно

Пылинка путь затейливый вела

Вдоль книжного заброшенного чина.

Секунда тишины — и ты ничья.

Лишь глаз и свет, в немом переплетенье.

И в этой бездне малого ручья —

Твоё спасенье и твоё прощенье.

Свидетельница

[30]

Я видела, как он берег её от ветра,

Прикрыв плечом, как старым козырьком.

Их разделяло пол-пути, три метра,

Но мир казался общим островком.

Он поправлял ей шарф — движеньем точным,

Как будто в этом жесте — смысл бытия,

И в этом мире, хрупком и непрочном,

Была видна невидимая колея.

Потом — окно. В кофейне у вокзала

Другая пара грела тишину.

Она ему о чем-то тихо лгала,

А он ловил её лица волну.

И пальцы их сплелись над белой чашкой,

Стирая шум дорог и суету,

И жизнь казалась им нелепой натяжкой

В сравнении с тем, что выбрали черту.

Я видела дома, где свет не гаснет,

Где в планах — стены, сад и общий путь.

Где каждый вдох — осознанно-прекрасен,

И есть на чьем плече передохнуть.

Они строят свой замок из мгновений,

Из глупых шуток, чая и забот,

Вне страхов, вне сомнений и сравнений,

Уверенно идя из года в год.

Я шла сквозь них — свидетель и прохожий,

Вдыхая этот странный, чистый мед.

Их трепет — непривычный, непохожий —

Меня пока за сердце не берет.

Я созерцаю этот трепет странный,

Где двое — как один живой дуэт,

И мой путь к дому — всё ещё туманный,

И мой корабль — еще не входит в порт.

Пусть у других — и дом, и сопричастье,

И нежность, что течет через края.

Я не нашла еще свое земное счастье,

Но, видит бог, — я строю для него себя.

Нормально

[31]

Знаете, мне жилось не тяжко.

Не знала подвалов и черствого края,

Судьба не рвала на лоскутья рубашку,

От острого горя меня охраняя.

Но марево в сердце впиталось незримо,

И тяжесть внутри — не по весу, а статью.

Я стала для близких прозрачнее дыма,

Окутана их равнодушной печатью.

Они ждут побед, безупречности тела,

А я рассыпаюсь, как старый фундамент.

Болезнь в ранних шрамах насквозь проглядела,

Пока над мирами вздымается пламень...

Нет, пламень — нельзя. Там за краем — тревога,

Там завтрашний день задыхается в гуле.

И кажется: к выходу только дорога,

Чтоб в этой немой суете не тонули.

Я честно пытаюсь, до дрожи, до хруста,

Но взгляд их скользит, не заметив усилий.

Внутри — слишком много, снаружи — так пусто,

Стартовый капитал

[32]

Успех не в таланте, не в гибком уме.

Он в том, где проснулся: в шелках иль в дерьме.

Зависит от года, от карт на столе,

От мира без войн на уставшей земле.

Нам врут из экранов: «Всё в ваших руках!».

Суждение ложное, тонет в грехах.

Всё, да не всё. Если ты босиком,

Твой путь в гору круче, и в горле лишь ком.

Не важно, как сильно ты рвёшься вперёд,

Когда обстоятельства — треснувший лёд.

Кому-то — наследство и тёплый уют,

Кому-то — лишь стены, что в спину плюют.

⠠⠅⠁⠎⠁⠝⠊⠑ (Касание)

[33]

⠍⠝⠑ ⠚⠁⠇⠬ ⠏⠗⠊⠱⠑⠙⠱⠊⠯ ⠺ ⠍⠊⠗ ⠃⠑⠵ ⠕⠅⠕⠺ ⠵⠗⠑⠝⠊⠫⠂

⠺⠑⠙⠬ ⠊⠍ ⠝⠑ ⠎⠥⠙⠑⠃⠝⠕ ⠅⠕⠎⠝⠥⠞⠾⠎⠫ ⠺⠵⠛⠇⠫⠙⠕⠍ ⠎⠞⠗⠕⠅⠲

⠅⠕⠛⠙⠁ ⠺⠕⠅⠗⠥⠛ ⠃⠑⠵⠵⠺⠥⠟⠝⠕⠑ ⠅⠊⠏⠑⠝⠊⠑⠂

⠊ ⠅⠁⠚⠙⠮⠯ ⠱⠁⠛ ⠤ ⠝⠁⠼⠥⠏⠁⠝⠝⠮⠯ ⠏⠕⠗⠕⠛⠲

⠍⠊⠗ ⠎⠞⠗⠕⠊⠞⠎⠫ ⠇⠁⠙⠕⠝⠫⠍⠊ ⠊⠵ ⠱⠥⠍⠁⠂

⠊⠵ ⠵⠁⠏⠁⠼⠕⠺ ⠙⠕⠚⠙⠫ ⠊ ⠍⠫⠛⠅⠊⠼ ⠅⠕⠚⠲

⠺ ⠊⠼ ⠛⠕⠇⠕⠺⠁⠼ ⠤ ⠺⠑⠇⠊⠅⠁⠫ ⠙⠥⠍⠁⠂

⠛⠙⠑ ⠅⠁⠚⠙⠮⠯ ⠵⠺⠥⠅ ⠝⠁ ⠊⠎⠞⠊⠝⠥ ⠏⠕⠼⠕⠚⠲

⠺⠮ ⠺⠊⠙⠊⠍ ⠟⠺⠑⠞⠂ ⠝⠕ ⠟⠁⠎⠞⠕ ⠎⠇⠑⠏⠝⠑⠍ ⠺ ⠎⠥⠞⠊⠂

⠁ ⠵⠙⠑⠎⠬ ⠤ ⠺ ⠏⠕⠅⠕⠑ ⠏⠁⠇⠬⠟⠑⠺ ⠤ ⠟⠊⠎⠞⠕⠞⠁⠲

⠺ ⠙⠺⠊⠚⠑⠝⠊⠊ ⠎⠑⠅⠥⠝⠙⠂ ⠺ ⠙⠕⠗⠕⠚⠝⠕⠯ ⠍⠥⠞⠊

⠗⠕⠚⠙⠁⠑⠞⠎⠫ ⠊⠝⠁⠫ ⠺⠮⠎⠕⠞⠁⠲

⠝⠑ ⠝⠥⠚⠝⠕ ⠇⠁⠍⠏⠂ ⠅⠕⠛⠙⠁ ⠎⠊⠫⠬⠞ ⠍⠮⠎⠇⠊⠂

⠎⠞⠊⠗⠁⠫ ⠛⠗⠁⠝⠬ ⠍⠁⠞⠑⠗⠊⠊ ⠵⠑⠍⠝⠕⠯⠲

⠎⠇⠕⠺⠁ ⠺ ⠏⠗⠕⠎⠞⠗⠁⠝⠎⠞⠺⠑ ⠞⠕⠟⠅⠁⠍⠊ ⠏⠕⠺⠊⠎⠇⠊⠂

⠺⠑⠙⠫ ⠵⠁ ⠗⠥⠅⠥ ⠺ ⠍⠥⠙⠗⠮⠯ ⠍⠑⠚⠕⠯⠲

(Перевод):

(Мне жаль пришедших в мир без оков зрения,

Ведь им не суждено коснуться взглядом строк.

Когда вокруг беззвучное кипение,

И каждый шаг — нащупанный порог.

Мир строится ладонями из шума,

Из запахов дождя и мягких кож.

В их головах — великая дума,

Где каждый звук на истину похож.

Мы видим цвет, но часто слепнем в сути,

А здесь — в покое пальцев — чистота.

В движении секунд, в дорожной мути

Рождается иная высота.

Не нужно ламп, когда сияют мысли,

Стирая грань материи земной.

Слова в пространстве точками повисли,

Ведя за руку в мудрый межой)

Аутопсия мысли

[34]

Я вскрыла себя, как консервную банку.

Внутри — бесконечный поток самосуда.

Рассудок мой вывернут весь наизнанку,

И я не пойму: кто я? Где я? Откуда?

Тут факты дерутся с моралью и богом,

Тут детство грызет префронтальный отдел.

Я мерю себя по стольким дорогам,

Что сам мой анализ — сплошной беспредел.

«Так правильно в книгах», «так мама твердила»,

«Так скажет инстинкт», «так диктует душа».

Я правду свою в этих спорах убила,

Иду по стеклу, еле-еле дыша.

Ловушка захлопнулась. Нету решенья.

Где вера в себя, а где просто обман?

В моем бесконечном самосожженьи

Остался лишь плотный, холодный туман.

Так говорят.

[35]

Все почему-то меня пугаются,

Иль говорят, что я противен.

В лицо смеются, издеваются:

«Ты — клоун, ты инфантилен».

Твердят, что табло моё уставшее,

Что к чёрту всё, и кот насрал.

Что жизнь моя — совсем неудавшаяся,

А я — как будто бы проиграл.

На голову всё... и жизнь так себе,

Я это знаю не хуже других.

Смешно смотреть на эти судьбы,

И слушать яд в словах чужих.

Опережая голос

[36]

Я шла к одной с немым вопросом:

«А всё ли поровну у нас?»

Но между нами — криво, косо —

Огонь доверия погас.

Мы не поняли друг друга в главном,

Запутались в сетях вранья.

И то, что виделось забавным,

Вдруг стало краем забытья.

К другой спешила — к той, что ближе,

Спросить: «Мы будем навсегда?»

Но голос мой теперь не слышен,

И между пальцами — вода.

Я так ждала момента, встречи,

Чтоб честный получить ответ…

Но тишина легла на плечи:

Вопроса нет. И дружбы нет.

Я опоздала. Так бывает.

Судьба сработала быстрей.

И тот, кто в спину бьет — всё знает,

Закрыв за мною плотно дверь.

Недосып

[37]

Фонарь качнул беззвучное крыло,

В окне чернила смешаны со ртутью.

Сознание песчинкой залегло

На перекрестке, выгнутом распутьем.

Минуты — как густой сосновый клей,

Стекают в чашку, застывая медом.

Становится незримей и белей

Весь мир, поддавшись медленным исходам.

Шаги по крышам, шорох полотна,

Чужая мысль касается ресницы.

В тяжелой тишине едва видна

Граница, где кончаются страницы.

Рассветный блик — фарфоровый раскол,

Пронзивший муть невыспавшейся воли.

Слова скользят на выбеленный пол,

Свободные от смысла или боли.

​Закалка пустотой

[38]

Твердили мне: «За всё благодари,

И мир в ответ осыплет только благом».

Я зажигаю реминесценций огни

И меряю судьбу рваным зигзагом.

Спасибо, мама, что меня не любишь —

Так я учусь опору знать в себе.

Своим сиротством сердце не погубишь,

А лишь закалишь в мерзлотной тщете.

Спасибо, мир, за каждый твой толчок,

За то, что бьешь хлёстко, не жалея.

Когда подставишь снова кулачок —

Я под ударом только становлюсь сильнее.

Спасибо, старая «подруга», за финал,

За то, что слов прощенья не искала.

Твой честный холод правду показал,

И маска равнодушия упала.

Спасибо, горе, что за дверью ждешь,

Ты — мой учитель, горький и суровый.

Из этих крох, что ты мне подаешь,

Я кую дух — пронзительный и новый.

Чем больше бед — тем выше мой полет.

Я принимаю всё: и токсин, и увечья.

Пусть жизнь сполна «хорошее» вернет

За то, что я прошла через млечность.

Игра миллионов

[39]

Мальчишки делят двор на зоны,

Портфели вместо штанг легли.

Тут загораются законы

Дворовой, яростной земли.

Летит обшарпанный на вид

Пятнистый мяч по грязной луже,

И крик: «Пасуй, пока не хуже!»

В ушах восторженно звенит.

Какая радость — бегать в раж,

Сбивая в кровь свои колени,

Ловить секунды обалдений

И брать врага на абордаж!

Но вот суббота, вечер дома,

Включаем телик всей семьёй.

Картина донельзя знакома,

И пивас льётся под рукой.

Один ты смотришь иль с толпой —

Глаза прикованы к экрану,

Где наши бьют по ветерану,

И в баре крики — боже мой!

Ревёт трибуна, свищет зал,

Судья дудит, эмоций буря,

И ты сидишь, глаза зажмуря:

«Ну кто так мимо пасовал?!»

Болеть за спорт — живой экстаз,

Что согревает душу враз.

​Мировой финал

[40]

Грядёт великий Чемпионат!

Миллион трибун в едином шуме бьётся,

И каждый зритель безумно рад,

И гимн над стадионом вьётся.

В далёких землях, в Токио —

Везде, где дышит мир земной,

Следят за этою игрой

Сквозь километры и века!

Дворняги у нашего дома

Кричат, гоняя мяч в пыли:

«Я — Холанд, бог живой земли!» —

Картина донельзя знакома.

«А я — Неймар!», «Я — Мбаппе!» —

Звенит повсюду во дворе.

Толпу Роналду ведёт команду в бой,

Там Мусиала чертит финт,

И Дэвис мчится, как стрела,

Туда, где кубок золотит.

Японец Кубо, как мудрец,

Пасует тонко, под конец...

Неважно, кто возьмём финал,

Проиграют наши иль спасутся,

Я пью за тех, кто побеждал,

И за сердца, что жадно бьются.

Болею сразу за весь свет,

Где расы и границ больше нет,

Где миллионы глаз в сети

Следили за мячом в пути...

И пацаны у наших стен

Опять бегут забить свой гол,

Влюбляясь в яростный футбол,

Не требуя взамен наград.

Ведь эта магия жива,

Пока трибуна шлёт слова!

Быть безвестной некрасиво

[41]

Быть безвестной некрасиво.

В этом — воля идти на свет,

Вне избитого лейтмотива,

Где стирается силуэт.

Не в гордыне, а в праве жеста,

В нежелании быть стеной,

Где любому найдется место,

Кроме той, что была живой.

Нужно высечь себя из статики,

Из бессмысленной суеты,

Чтобы в вечной своей грамматике

Мир увидел твои высоты.

Не зазорно звучать и длиться,

Разрывая пустой объём,

Чтобы в чьих-то случайных лицах

Отозваться своим огнём.

Это воля — не быть прозрачной,

Не вплетаться в чужой узор,

А в своей полноте однозначной

Прерывать мировой повтор.

Портрет несбывшейся

[42]

[Акт I: Видение]

Под низким сводом, за порогом,

В тени не разглядел тебя.

Но грация… дана лишь богом,

Как лебедь, в тишине скользя.

Все краски мира потекли бы,

Размылись в пятна все холсты.

Пред этой красотой погибли б,

Ушли на дно все корабли.

От мыслей вслух темнеют улицы,

А от касаний — млеет свет.

И время, кажется, зажмурится,

Теряя твой летящий след.

[Акт II: Одержимость]

Дурманит голову мне проза,

Что я писал так много дней.

Мир кружится — немые грезы,

И я кружусь в толпе теней.

Парю над миром, над землёю,

Как аист в небе над гнездом.

Так новой жизни, над собою,

Рад мир, что вечно был пустым.

Парю в плену безумных мыслей,

Ломаю кисти вдребезги!

И в этой жажде нет корысти —

Лишь крик, когда ты не вблизи.

[Акт III: Надрыв]

Под звонкий плач души и вокал,

Что до тебя, увы, не долетит...

Пишу, чтоб голос мой в строках сверкал,

Чтоб кругозор твой светом озарил.

Ах, как тоскливо... Сколько зим подряд

Тебя не видел. На душе — зола.

Внутри меня бушует мой пожар,

И я сгораю в нём почти дотла.

Мне не бывало в жизни так тяжко,

Даже когда свистел свинец в бою.

Ты лезешь в мысли, в каждую щель, в башку...

Пока не выпишу всё — я не устою.

[Акт IV: Гравитация]

Держусь за землю... Чувствую я тренье,

Чтоб в космос не уплыть от этих чувств.

(Не улететь бы... в бездну озаренья...)

Под каждым взором — памяти искус.

Ты — редкость, драгоценность и алмаз,

(Да, ты — алмаз!) — поют ветра в ночи.

Я подожду, пока наступит час,

И устою, как шторм ни закричит.

Сто бурь пройду, и шторм внутри уйму,

Пока не сдох от собственных речей.

Свои же мысли режут тьму и муку,

Словно клинки... безжалостных врачей.

(Клинки-и-и...)

[Акт V: Прозрение]

Я подожду... ты только знай, я жду,

Чтоб встретиться в каком-то лучшем месте.

Такую неземную красоту

Я не встречал... ведь мы не будем вместе.

Ведь ты живешь лишь в мыслях, в голове,

Тебя — «той идеальной» — нет на свете.

Пусть знает каждый: эта тишина —

О той, с кем не было и не предвидится мгновенья.

Приди ко мне! Найди! Дождись меня!

Я дотянусь сквозь сны, я дам обет...

А пока — в грусти посижу у огня.

В том нет новинки... ведь тебя здесь нет.

(Это... это...)

(Эта... БО-О-ОЛЬ...)

[Эпилог: Четвертая стена]

Не жалей меня, друг, я привык к штормам,

Иногда и сам от себя дурею.

Уплываю порой к неземным берегам,

Но об этом ни капли, поверь, не жалею.

Ты читай, ты иди... Прогуляйся сейчас,

Посмотри, как шумит настоящий мир.

И найди среди тысяч случайных глаз

Ту, что станет судьбой, а не просто кумир.

Найди ту, что откликнется сердцем в ответ,

Без клинков, без фантомов и лишних драм

Пусть она принесет тебе истинный свет...

(Истинный све-е-ет...)

Дежавю

[43]

В остывшем цейлоне застыл телефонный звон,

Знаком на ощупь каждый дверной проём и асфальт.

Тень в сером пальто споткнётся у фонаря —

Вторник прожит по кругу, и, кажется, зазря.

Всё это было: свет, вдох и горький смог,

Следы проложены кем-то давно чужим.

День — лишь ремейк, засмотренный до белых дыр,

Где в кадре заперт не автор, а лишний актёр.

Попытка свернуть во двор, где не падал взгляд,

Упрётся в ту же краску и слепой торф.

Фраза сорвётся с губ раньше, чем вспыхнет мысль,

В этом движении нет права на новую жизнь.

Дежавю бьёт в виски: этот ракурс — старый финал,

Где блеск стекла реальность навек сковал.

Клавиша «Repeat» зажата в чьих-то тяжёлых руках,

Герой задыхается в собственных же словах.

Стоп. Снято. Завтра наступит вчера,

В роли комедии затянута слишком игра.

Слова излишни. Пусть пустота звучит.

У этой комнаты — одинаковые ключи.

​Тень Даббата в пустом классе

[44]

Лежу на парте дохлой рыбой,

Вокруг — пустых пространств стена.

Не жду звонка, не жду улыбок,

Мне в спину дышит тишина.

Все парами — в дешевом танце,

Сорвался ваш немой балет.

Не смейте на меня уставиться,

Я — лишь прохожая, меня нет.

Делитесь фальшью, грейтeсь кожей,

Пока земля под вами спит.

Но скоро дрожь пойдет по рожам,

И небо пеплом закипит.

Когда из недр восстанет Зверь,

Стирая судьбы и дороги,

Закроется для покаянья дверь,

И ослепят вас ложные пророки.

Придет хаос, чистый и честный,

Сломает всё, что было «дорого».

И ваш мирок, такой прелестный,

Рассыплется холодным порохом.

Вы ослепнете, видя не тот свет,

В плену иллюзий и вранья.

На этой парте больше жизни нет,

И в этом мире больше нет меня.

Рассыпается всё, меж глазами смотри — видишь?

Мать бросает младенца, не слышит, как он дышит.

Замки рушатся в щепки, рушится старый дом,

И музыка шоком повисла, застыв за окном.

В безумье бежать? Этот хаос представить — о Боже,

Что лучше: уйти тихой смертью или этой лихвой по роже?

Сады, огороды, что вы строили долгие годы,

В прах превратились под гнетом взбешенной природы.

Цветы иссякнут, горечью выжгут пустые поля,

Но вам не до этого — под ногами заныла земля.

Вы бежите, куда глаза глянут, в слепом кураже,

Но поздно — апокалипсис выжег всё в вашей душе.

Из трещин потянется дым — густой, как смола,

Чума постучится в дома, где совесть спала.

Тьма упадет на зрачки, не оставив надежды на свет,

Вылезет то, чему в книгах названья и логики нет.

Даббат аль-Ард выйдет метить сердца и лбы,

Чтобы отделить мертвецов от великой судьбы.

Небо расколется, словно подсохший гранат,

Кто-то взмолится, но нет дороги назад.

В этом бешенстве нет ни имен, ни чинов, ни дел,

Только шепот молитвы — последний ваш передел.

Сотрутся все книги о святости, опустеют ниши,

И лицо обмякнет, будто дикий дурман ты слышишь.

В этом пепле мы все дружно в танце скружимся,

Уходя туда, где реальность на части рушится.

Но перед этим — знаки, предвестники ада:

Любовь к своему же полу, как высшая «награда».

Бешенство в венах, хотя Час ещё не пробил,

Лишь жесты пустые и вечный ропот могил.

Тот, кто убивал, сгорит в огне раскаяния,

Святоша пойдет в бар, забыв про покаяние.

О черт возьми, что творится в этом угаре?

Мы в шаге от бездны, в безумном кошмаре.

Из недр поползёт Даббат, косматый и страшный,

С посохом Мусы, чтоб метить вчерашних.

Он разделит толпу на «свет» и на «мрак»,

И каждый поймёт: он — верный, или он — враг.

Вспыхнет солнце там, где обычно садится,

В страхе застынут и звери, и птицы.

Двери закрыты, молитва — лишь звук,

Мир зажимает в кольцо из разлук.

Небо затянет удушливый дым,

Каждый окажется в бездне один.

Из-за железных преград и морей

Вырвется рой безумных теней.

Яджудж и Маджудж — как саранча,

Выпьют озера, не зная меча.

Горы взлетят, словно легкая шерсть,

Больше не важно, кто ты и есть.

Трубы аккорд разорвет тишину,

Всех погружая в одну глубину.

Нет больше книг, нет ни баров, ни стен,

Время — песок, абсолютный тлен.

Лишь Даббат аль-Ард среди пепла идет,

Ставя на лбы свой последний зачет.

Почему ты смеешься? Неужели всё хорошо?!

Почему вы не видите, как смысл ушёл?

Всё работа, учёба, бессмысленный бег,

Пока в пыль не рассыпался ваш краткий век.

Живите, пока ноги держат и сердце стучит,

Веселитесь, пока разум в жизни горит.

Не убивайте себя, пока время не вышло в тираж,

Весь ваш уют — это просто минутный мираж.

Я пишу этот стих, сидя в пустом, одиноком классе,

Где тишина растворяется в серой массе.

Ну, как начала — так и закрою тетрадь и книгу,

Оставив признанье этому дикому мигу.

В общем, ты понял, к чему я клоню?

Не доверяй ни часам, ни спокойному дню.

Конец наступит быстрее, чем дрогнут ресницы,

И пеплом взлетят твои прожитые страницы.

​Человеческая фауна - Кто ты внутри?

[45]

Мир — это джунгли, гранит и леса,

Где в каждом лице притаились глаза.

Один, словно Крыса, забился в углу,

Пока его друг погибал на балу,

Метался в отчаянье, звал и хрипел,

А тот лишь в норе тишиною сопел.

Но небо хранит благородный полет:

Там Сокол и Орел — это воли оплот.

Им клетки тесны и не страшен простор,

В них гордость живет и свободы порыв.

Не суди по размеру, ведь Мышь и Муравей

Порою честнее и в деле сильней:

Один великана способен сразить,

Другой — братьев тонну на спину взвалить.

А Сова на ветвях — зрячий наблюдатель,

Она видит истину, скрытый предатель.

И Аист приносит надежду в наш дом,

Где детство и радость проснутся потом.

В толпе Обезьяны играют в шутов,

Забыв человечность под звон бубенцов.

Там маски меняет, дрожа, Хамелеон —

То в цвет он настроен, то в фальшь погружен.

Скрытность Лисицы и кроткий Кролик —

Лишь способ уйти от ударов и колик.

Но Лев или Волк выбирают тропу,

Где гордость важнее, чем верить в толпу.

Мы все — отражения диких мастей:

В ком — преданность зверя, в ком — жажда чести.

Смотри же в лицо, сквозь улыбку и грим —

Кто прячется там, под обличьем людским?

Школьные будни которые я мечтала

[46]

Между уроков — секундная вспышка,

В старом шкафу затаились, как мышки.

Пуговицы в пальцах, ладони дрожат,

В темном углу наш секретный расклад.

Страстный поцелуй, на губах — тишина,

Эта каморка для нас лишь одна.

Касания рук, по коже — разряд,

Бурные чувства, испуганный взгляд.

Смех подавляем — безумно щекотно,

Время застыло, дышать неохотно.

Но режет пространство резкий звонок,

Нам намекая: «На выход, дружок».

Бежим по коридору, сбивая прохожих,

Мы в этой толпе ни на чьих не похожи.

И завтра опять, лишь наступит окно,

Я в секретное место нырну, где темно.

Туда, где ты ждешь меня, в наш уголок,

Пока не позвал на учебу звонок.

​Слишком правильный

[47]

Ты платишь по счетам из года в год,

Но лишь однажды кошелек забыл —

И тут как тут законник у ворот,

Сжимая штраф, как будто ты убил.

Мир любит тех, кто нагло прет вперед,

Злодеям в мангах дарят всю любовь.

А добрый — он всегда лишь пыль метет,

Стирая локти в кровь и снова в бровь.

В учебных классах — вечный кавардак:

Тебя травили, ты лишь дал отпор.

Но для учителей ты — главный враг,

А зачинщик — в любимчиках до сих пор.

Злодеям в мангах дарят всю любовь,

А тех, кто резал — ищут ли вообще?

Пока невинным портят жизнь и кровь

За мелочь в их дырявом кошельке.

В делах — застой, хоть пашешь за троих,

А куш берет тот, кто умеет лгать.

Забыли тех, кто ищет «не своих»,

Убийц в тени не стали и искать.

Ты руку протянул — и стал врагом,

Дал сдачи хаму — вызвали в совет.

Весь мир идет каким-то колесом,

Где для «нормальных» просто места нет.

Плохиш в фаворе, «ангел» — под судом,

Несправедливость жалит, как оса.

И ты стоишь, охваченный стыдом,

Смотря с надеждой в эти небеса.

Внутри вопрос, как лезвие, растет:

А не пора ли мне сменить черту?

Пусть совесть тоже малость отдохнет —

Попробовать пожить за ту черту?

​В полутора метрах

[48]

Свет липнет к краю стакана,

ты даже не смотришь в мою сторону.

Там, в твоём ритме, всё так правильно и странно:

как ты держишь ложку, как делишь тишину поровну.

Слышно, как лед ударяется о стекло,

как ты выдыхаешь в пенку кофе.

Мне просто чертовски с тобой повезло —

сидеть в полутора метрах и изучать твой профиль.

Не нужно касаться, не нужно «привет» и «как дела?».

Весь мир сузился до того, как ты поправляешь прядь.

Ты сейчас так глубоко в себе, так занята...

А я просто рядом. И это лучше, чем обладать.

Твой жест — медленный, почти случайный.

Глоток, пауза, взгляд куда-то сквозь стену.

В этой немой, бытовой, кухонной тайне

я нахожу самую честную в мире сцену.

Можно не лезть? Можно просто смотреть, как ты есть?

Без лишних смыслов, разборов и суеты.

Самая важная в жизни новость и весть —

это то, как сейчас выдыхаешь ты.

​«Третий закон»

[49]

Мы разгонялись так, что не видно знаков,

вжимало в кресла от этой дурной частоты.

Казалось, мир под ногами — из мягкого лака,

и в эпицентре — только лишь я и ты.

Но физика — сука, она не прощает авансов:

чем выше прыжок, тем жестче потом приземление.

Мы выжали всё из коротких и ярких шансов,

не рассчитав, что у страсти есть точка кипения.

Вдарили в стену с той силой, с которой любили,

с той же отдачей, с которой летели в обрыв.

Нас не осколки — нас просто в упор раздавило

тем же зарядом, что раньше давал нам прорыв.

Это как в детстве: до колик, до слез рассмеяться,

чтобы потом до икоты в подушку выть.

Нельзя так бездумно в чужое нутро вгрызаться,

если не знаешь, как этот напор погасить.

Семья или дружба — везде та же схема и сроки:

чем громче клянешься, тем тише уходишь в закат.

Мы просто забыли про главные в жизни уроки:

за каждый «въебал» прилетает такой же возврат.

​Сахар не лечит

[50]

Шоколад тает медленно, будто секрет,

Как слова, что ты прячешь внутри.

Он горчит — но в этом и есть его свет,

Как правда, что режет… но лечит, смотри.

Сладость — не сахар, не липкий обман,

А чувство, что греет под рёбрами тихо.

Как будто ты сам себе выдал шанс,

И стало не больно… а просто лихо.

Плитка ломается — хруст, как итог,

Но вкус остаётся на кончиках мыслей.

И ты понимаешь: не каждый порог

Ведёт к пустоте — есть и двери к смыслу.

Я помню дивное мгновенье

[51]

Я помню дивное мгновенье:

В глухом дыму явилась ты,

Как яростное откровенье,

Как крик надмирной пустоты.

В томленьях гула безнадежного,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне голос гнева нежного

И пели тайные черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыла в тьме кромешной

Твой облик скрытой красоты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись дни мои без сил,

Без божества, без вдохновенья,

Лишь прах надежды в сердце был.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Сквозь занавес и загражденье —

Призрак бесплотной высоты.

И сердце бьется в упоенье,

Пока твой крик летит в зенит,

В нем и восторг, и сокрушенье,

И кровь, и слезы, и гранит.

Но гаснет свет. Толпа редеет,

И лик твой скрылся навсегда...

Лишь звук в ушах моих слабеет,

Как в бездне павшая звезда.

И вновь — ни искры, ни виденья,

Лишь за заветный тот билет

Я продаю своё спасенье,

Чтоб вновь узреть твой черный свет.

Тихий ход

[52]

Смотрю на часы,

Слышу, как время назойливо бьётся о тонкие стенки.

Считаю шаги,

Проходя коридоры, где эхо цепляет мои же коленки.

Доска предо мной,

Я расставляю фигуры, ладони едва согревая.

Играю с собой,

Словно в бреду в тишине свои мысли по кругу гоняя.

В экране огни:

Там кто-то смеётся, вдвоём разделяя азарт и победу.

А здесь — лишь тени одни,

И я, проиграв сама себе, ухожу за тенями по следу.

Мелькает экран,

Там шумные компании спорят и делят на всех свои тайны.

А здесь — лишь туман,

И каждое слово моё в пустоту улетает случайно.

Блестит телефон,

Где двое, обнявшись, смеются над шуткой какою-то глупой.

А мой — лишь затон,

Где я изучаю своё одиночество под электронной лупой.

Закончен черёд,

Я ставлю мат королю, не меняя ни капли в сюжете.

Никто не придёт,

Ведь самые важные битвы проходят в глухом кабинете.

Ctrl+C / Ctrl+V

[53]

Я в полном ахуе, нет — в трихуе, честно!

На шаре земном уже яблоку тесно.

Пока ты в подвале дрожал над мечтой

И «изобретал велосипед» (непростой!),

Соседи на квантовых мчат мопедах,

А ты всё в тех же дырявых кедах.

Кто-то под конурой колупает медь?

Ха! Всё вынесли предки — не на что смотреть.

Акции рухнули, не успев взлететь,

В государстве ловить — только в клетке сидеть.

Ты хотел написать про любовь и боль?

Бро, Шекспир уже съел твою лучшую роль.

Всё — копия копии, секонд-хенд мыслей,

Слова в словарях безнадежно закисли.

У Пушкина — рифма, у Бродского — метр,

А ты — лишь случайный в сети миллиметр.

Повторы, плагиат, бесконечный дежавю,

Я это читал... или это я сплю?

Я в трихуе... нет, того рот ебали!

Все теории внесли, всё давно доказали.

Пока мы в своей деревне тухли и ждали,

Мир разобрали на запчасти и сдали.

Нет новых схем, нет чистого звука,

Творить в этом мире — е*аная мука! (да)

​Погасите свет

[54]

ДНК — криворукий, слепой ювелир,

Впихнул меня в этот пластмассовый мир.

Гены не те, хромосомы — вразнобой,

Я явно была рождена не собой.

Устала от лиц, от сценариев скучных,

От толп «не таких», но на деле — созвучных.

Люди не те, и эпоха — не в кассу,

Я просто смотрю на унылую массу.

Внутри — перегоревший, пустой фитилёк,

Мир — это грязный и тесный ларёк.

Слишком много смыслов, а выхлопа — ноль,

Я вышла из чата, закончив всю роль.

Даже гнев испарился, осталась лишь лень,

Встречать этот новый, бессмысленный день.

Так что, Вселенная, слушай совет:

Тут бракованный файл. Погасите-ка свет.

Ирония в том, что я — ваш венец,

Абсурдный, уставший, но всё же... пиздец.

Гемоглобин памяти

[55]

Моя реальность — тонкий слой белил,

Сквозь них сочится густо-красный цвет.

Я тех, кто предан был (и кто меня забыл),

Стирала из контактов столько лет.

Где глупость правила, где гордость — как стена,

Я рвала связи, словно провода.

Но полночь наступает — и она

Приходит снова. Как и все. Сюда.

Сон — это скальпель в опытных руках,

Он режет там, где стянуты края.

Ты — старый шрам, застывший на веках,

Она — как рана новая моя.

Не терплю. Я выжгла этот сад,

Где мы когда-то грелись у костра.

Но почему во сне глаза горят

Так ярко, будто было всё вчера?

Реальность кровоточит по швам,

Впуская тех, кого я не звала.

И я брожу по вымершим домам,

Где чья-то тень опять меня нашла.

Шов разошёлся. Красное на белом.

Снова с теми, с кем я не смогла.

Душа срастётся. Но под кожей мелом

Опять застынет сонная зола.

​Ровный тон

[56]

Я помню голос, скрученный узлом,

Который зашивали, рвали, грели.

Он то взрывался яростным стеклом,

То замерзал в немеющей постели.

Я помню голос — тонкую иглу,

И голос — крик, застрявший под ключицей.

Он бился, как испуганная птица,

В пустом, холодном, запертом углу.

Но всё ушло. Осыпалась зола.

Теперь он звучит просто — в такт дыханью.

В нём нет ни просьб, ни боли, ни признанья,

В нём только ровность света и тепла.

Не выше и не ниже нужных нот,

Без хрипоты, без надрыва и фальши.

Он не зовёт меня куда-то дальше,

Он просто в настоящем и живёт.

И смех мой — не щит и не доспех,

Не громкий вызов, не попытка скрыться.

Он просто рассыпается корицей,

Естественный, как самый первый снег.

Короткий выдох, радость невпопад,

Без повода, без страха показаться.

Так просто — звучать и улыбаться,

Когда внутри — покой и тихий сад.

Как гул земли, как мерный шум воды,

Как пульс, что бьётся мягко и незримо.

Мой голос — путь. Спокойный и прямой.

И этого — достаточно со мной.

Амнистия

[57]

Я больше не жду покаянных писем,

Разбитых колен и повинных слов.

Мой мир от чужого «прости» не зависим,

Я просто снимаю остатки оков.

Прощаю. Не «ради», не «в счёт», не «взамен»,

Не для того, чтоб обняться у входа.

А просто как выход из длительных смен,

Как самая честная в мире свобода.

Я в этой точке ставлю печать:

Мне не за чем больше к тебе возвращаться.

Простить — это значит уметь не кричать,

И тихо, бесследно со всем распрощаться.

И глядя в чужие, живые сады,

Где кто-то смеётся и строит причалы,

Я больше не мерю линейкой труды,

И не ищу, где меня обвенчали.

«Им хорошо» — и в груди не болит,

Не колет завистливой, мелкой иголкой.

Счастливый финал — не личный кредит,

А просто пейзаж за открытой заслонкой.

Без сравнений, без вечного «кто и почём»,

Без горького привкуса «мне не досталось».

Я просто стою за своим плечом,

И чувствую лёгкость. И только. И малость.

​Сорок пять минут

[58]

45 минут мыслей вслух

От тени дерева до света

В башке прогул и ветер бьёт

Так низко, дожёвывая лето.

Пока пишу, смотрю я вдаль

Ходьба не уступает бегу

И сопли вниз, и разум в край,

Пытаясь образумить эго.

Справа мяч в безмолвии летит,

Слева мужик на тренировке,

А под ногами путь лежит

К моей привычной остановке.

Новые люди в пространстве

Дают очам моим перемену,

Воздушный змей вознёсся,

Меняя привычную сцену.

Символ свободы и воли,

Людей вокруг восхищая,

Он стал воплощением покоя,

Меня изнутри отпуская.

​Муштрованный фарш

[59]

Струна хребта натянута до треска,

В шеренге лиц — отсутствие примет.

Шаг выверен, как почерк сумасшедшего,

Впечатанный подошвой в парапет.

Смотри: суставы смазаны уставом,

Фуражки вросли в позвонок, надвинув немь.

Здесь каждый — винтик в заспанном составе,

Где выдох запрещён в рабочий день.

В спортзалах школ, под гимн и запах хлорки,

Нас приучали замирать в рядах.

Стоять столбом, жевать сухие корки

Чужих идей, застрявших на впотьмах.

Офисный стул — седло для кастрата,

Экран плюёт в зрачок беззвучным «молчи».

Мы — аккуратное, послушное стадо,

Звенящее ключами в такт ночи.

Чеканный марш подохшего сознанья,

Где вместо дыхала — щелканье реле.

Красивый строй? Нет, просто наказанье

За право не валяться в ковыле.

Вальпургиева ночь

[60]

В дверях — сквозняк из вечности и табака,

Зал пахнет морем, порохом и прелой кожей.

Здесь Пушкин бьет по картам, и его рука

Легко ложится на плечо: «Ну что, похожи?»

Он видит строки, что я в наглую взяла,

И не клянет, а только щурится довольно.

А рядом Лермонтов у края стола

Глядит насквозь — и от него немного больно.

Есенин с Фетом спорят о полях,

Бродский в кресле-качалке дымит, чеканя звуки.

Маяковский — глыба, в широких штанах —

Сгреб мои ладони в стальные руки.

«Дочка!» — басит, и смех его — как гроза,

До пули, до финала, до крика в вечность.

Он смотрит в мои, такие же злые глаза,

И дарит свою футуристическую безупречность.

Пастернак поправляет на горле шарф,

Тютчев молчит, вслушиваясь в хаос.

Дана Сидорос чертит маршруты карт,

Где детство и взрослость навеки сплелись, не прощаясь.

Бодлер разливает по кубкам густой кошмар,

Цитаты летят, как окурки в ночную бездну.

Я переписала их — это мой честный дар,

В этом собрании мертвых я наконец воскресну.

Зал раздавался вширь, раздвигая стены.

В углу Ахматова, поджав сухие губы,

Следила, как Блок настраивает вены

На гулкий звон архангельской трубы.

Гумилёв, не снимая потертой шинели,

Чертил на паркете созвездий кривые,

А рядом с ним те, кто допеть не успели,

Смеялись, как будто они — живые.

Высоцкий рванул по струне за барной стойкой,

Заглушив на мгновение шёпот и споры.

Мандельштам шелестел про культуру и стойкость,

Бродский в ответ воздвигал коридоры

Из слов и метафор. А старый Гомер

Слушал их битву, прикрыв веки плотно,

Будто во всём соблюдая размер,

Вплетая их крики в своё полотно.

Маяковский вдруг встал, заслоняя светила,

Голос — как молот по старой наковальне:

«Смотрите, она наши строки вскрыла!

Перекроила! Сделала их реальней!»

И Бодлер улыбнулся сквозь опийный дым,

Приподнял цилиндр в немом одобренье:

Мы кажемся вечностью, ты — молодая,

Живым и неправильным стихотвореньем.

Цветаева резко рванулась навстречу,

Сжала запястья: «Пиши! Не сдавайся!»

И этот огромный, прокуренный вечер

Вдруг стал моим домом. «Не сомневайся, —

Шепнул мне Тютчев, — здесь нет разделений».

Я шла между них, забирая их силу,

Пока за окном, вне законов и прений,

История в книгу нас всех заносила.

Праздник взаимного беспамятства

[61]

О, смертные, венец ошибок и подделок!

Сплелись телами, но умом — в разброс.

Пред ликом вечности ваш быт до боли мелок,

Как в бочку с медом брошенный навоз.

Внимай, супруг, чей взор залит забвеньем:

Ты помнишь Гектора? А дату свадьбы — нет?

Пять лет назад, ведомый вожделеньем,

Ты клялся в верности — и съел весь винегрет.

«О, кто ее познал до сокровенных мыслей?» —

Вопит толпа, качая кубками вина.

Но в воздухе вопросы липкие повисли:

Кому она, по правде, на хрен сдана?

Она сидит, в короне из фальшивых истин,

Считая свечи — символ гаснущих надежд.

Ваш хор признаний — он безвкусен и неискренен,

Как голый зад под ворохом одежд.

«Кто знает лучше всех виновницу разврата…

Ой, торжества?» — гремит священный глас.

Но правда, словно меч, остра и угловата:

Лишь зеркало не врет ей в этот час.

Мы все — затычки в чьих-то дырах одиночества,

Нужны кому-то, чтоб не пить в тени колонн.

Сарказм богов — вот высшее пророчество:

Ты сам себе и раб, и царь, и легион.

Ступайте прочь, забудьте дни рождения,

Любите тень свою — в ней смысла больше, факт.

Жизнь — это цирк, где вместо представления

Актеры спят, забыв, что начался антракт.

Двоесмертие

[62]

Сорвалось, сорвалось дыханье —

В груди хладный кол задрожал.

В недвижном, пустом мирозданье

Никто огневицы не дал.

Ни крова, ни длани, ни дома,

Лишь стужа вгрызается в плоть.

И доля моя незнакома,

И в поле я — лишний здесь гость.

Сдали, сдали проклятые нервы,

Рассыпались прахом в горсти.

Кто скажет, который по счету, не первый

Мой разум сбивается с истинного пути?

Там пропасть, там марево злое,

Темница сжимает висок.

И нет мне теперь упокоя,

Лишь в лёгких колючий снежок.

Вырвалось! Вырвалось! Рот перекошен,

Уста раздирая в крови.

Слов неуместных, грязищей наброшенных,

Больше назад не зови.

В мире, где искренность — лишнее бремя,

Дважды подохну я, встретив свой срок:

Первый — за грех свой в тяжелое время,

Второй — что спасала того, кто жесток.

Подав эту руку тому, кто по локоть

Её откусил, не моргнув и зрачком...

Осталась лишь сажа, осталась лишь горечь,

И сердце, затянутое ледником.

Недорисованная

[63]

Гляжу по сторонам — у всех холсты,

Цвета и линии, изгибы и мазки.

А я стою у края пустоты,

Сжимая лишь обломки от строки.

Рисуют мир... и большинство из них

Владеют кистью, будто божество.

А я слагаю этот серый стих —

Простое, всем доступное родство.

Из тесной коробки своей вековой

Вылажу долго, сдирая всю кожу.

В мои-то года... за душой ни одной

Достойной победы, что мир растревожит.

Взгляд не искал их — они набрели,

Те, кто поёт, открывая сердца.

Я ведь тоже пела в детстве, в пыли,

Скрывая мотив от чужого лица.

Пряталась в тени, за шторкой, в углу,

Чтоб мать не смеялась, чтоб дед не корил.

Чтоб «хуйней» не назвали мечту на скаку,

Чтоб голос мой в горле навеки застыл.

В мире искусств, где гремит торжество,

Я — просто никто, уходящая в тень.

Пишу свои вирши... но в них естество

Хуже, чем бот сочинит в ясный день.

Тот самый дом

[64]

Чужой порог, дежурное «ну, здрасте»,

Я здесь незваный, молчаливый гость.

В уютном доме, в этой странной власти,

Где время в горле застревает, словно гвоздь.

Все слишком стары... плакать иль смеяться?

Но среди них — та женщина, с теплом.

Мы с ней могли часами объясняться,

Хотя я знала: я чужая в доме том.

Меж нами связь возникла в паузах,

Мы с ней внезапно общий лад нашли.

А та, другая... мерит взглядом по спине,

Хоть в теле рак, и дни её почти прошли.

Она меня в душе недолюбливает, знаю,

Но вот сидит — живая, здесь, сейчас.

Я эту близость странную вдыхаю,

Пока огонь в глазах её не погас.

Смешно и страшно: вот мы здесь, живые,

Но завтра — пропасть, пустота и тьма.

Как это будет? Мысли роевые...

Она уйдет, а я останусь здесь сама.

Сидеть плечом к плечу с её уходом,

Смотреть в глаза, где гаснет тихий свет.

Мы связаны одним коротким годом,

В котором для прощанья места нет.

​Божьи зарисовки

[65]

Всё жду исхода — скоротечен путь,

Судьба решит, за что меня кольнуть.

Убьёт гроза, ворвавшись прямо в дом,

Иль яд в еде окажется потом?

А может, под порогом у дверей

Игла заныта магии слабей,

Иль те, кто рядом, хворью заразят,

Иль черви изнутри меня съедят?

Случайный взмах — и фура сбила с ног,

Иль в инее запутаюсь дорог,

Заблудшей блажью в мороке застыв,

Про голод и про жажду не забыв.

Иль током вставит старый телефон,

Иль с крыши рухнет дряхлый небосклон,

В обличии кирпичном прилетит,

И мой конец навеки подтвердит.

А может, кость от вишни в горле встанет,

Иль тень моя в углу меня обманет,

Поманит в лифт, что замер между этажей,

Где нет ни выхода, ни света, ни людей.

А может, рок отправит на войну,

Где в грохоте я навсегда усну,

Как бы случай ни сплетал силки,

Мы все у Бога — просто мотыльки.

Он сам назначит срок и честный час,

Когда огонь в моих глазах погас,

И не уйти, не скрыться, не свернуть —

Он начертал мой жертвенный путь.

Выдержка

[66]

Камера, цветы и окно.

Свет разрезает застывшую взвесь.

Жизнь на мгновенье затаена,

Словно за кадром оставлена спесь.

Кто-то снаружи приносит букет,

Кто-то внутри ловит блик на стекле.

Здесь не найти однозначный секрет,

В этом пустынном и ветхом жилье.

Щелкнет затвор или лязгнет засов —

Грань истончилась, ее не видать.

Слышно лишь тиканье старых часов,

Тех, что устали события ждать.

В памяти кадры застыли давно,

Пожух бутон, догорела свеча.

Камера, цветы и окно.

Тень за спиной и рука палача.

Извод

[67]

Пальцы испачканы сумерком синих записей,

В темени тесно от шквала, летящего вспять.

Собственный дар, точно хлынувший ворот насыпи,

Давит на гуменце, мешая спокойно дышать.

То, что бурлит внутри, не уместится в графики,

Множится трещинами по мху важных дел.

Мшара обязательств — как шум на заброшенном трафике,

Где каждый второй невзначай о былом пожалел.

В спешке сутулясь над ворохом дел неопрятных,

Легко упустить из виду конечный перрон.

Там, за платформой, в пространстве дорог невозвратных,

Воздух качает пустой, безымянный вагон.

Сличный росчерк на коже — не грязь, а свидетельство

Того, как стихия пытается стать явью.

Сила в избытке не ищет себе покровительства,

Просто всплеск где-то за этой межой.

Шаг за черту, где кончаются строгие вычеты,

Где под ногами не гравий, а рыхлая взвесь.

Сколько немого и важного было там высечено,

Прежде чем мы научились присутствовать здесь?

Тяга к движению — не в расписаньи составов,

А в том, как тает рука, подносящая свет.

Мир за вокзалом лишен человечьих уставов,

Там только шорох и чей-то былинный след.

Пусть по предплечьям течет эта родная влага,

Впитываясь в суставы, в изгибы дорожных имён.

Это не ноша, не долг и не просто отвага —

Это созвучие тех, кто в себя воплощён

Зрение тонет в застиранном, стоптанном мареве,

Взгляд по гнилухе — вязлая, слепая петля.

В этой тягучей, безликой, изношенной зариве

Крутится старой подковой больная земля.

Лица мелькают, сбиваясь в невнятные кучи,

Ритм карусельный дробит монотонную медь.

Видишь, как люди неистово, загнанно мучатся...

Ах, я ошиблась... отчаянно учатся ведь.

Учатся втиснуть себя в эти ратные клетки,

Голод до смыслов гася суетой наяву.

Свет затухает. На выцветшей, тонкой газетке

Кто-то черкнул: «я иду, я дышу, я плыву».

Но в голове только ровное, плоское эхо,

Смена массовки под куполом из пустоты.

Всё одноцветно. Ни выдоха нет, ни успеха.

Только по кругу — мосты, и хвосты, и холсты.

К чёрту массовку с их счисленным, выверенным «успехом»,

К чёрту их гонку за счёт в жидком подлесье.

Пусть моё слово летит не заискивающим эхом,

А раскалённым клеймом на капищных слепках.

Пусть я в трещинах вся, пусть измотана стылью и бытом,

И пока все грызутся за место в суженном строю —

Достаю свой отклик, что казался почти забытым,

И для своих, для живых, на краю этой пади пою.

Мне не страшно отстать, захлебнуться в делах или в лени,

Если в руках оживает безумная, честная искрень.

Не встану пред этим безликим кольцом на колени,

Я выбираю — межу, а не просто по кругу ходить.

Снова срываю засовы, не требуя мягких оваций,

Чувствуя, как просыпается воля под шёпот высыпей...

И вопреки духоте, суете и параду мутаций —

Пальцы испачканы сумерком синих записей.

​Алхимия росы

[68]

Не жди плодов от высохшей лозы,

В пустых словах нет блеска от росы.

Чем выше кедр, тем злее ветры свищут,

На дне морском лишь тишину и ищут

Не злись на шторм, на берегу галдя,

Сухим не выйдешь из-под ливня и дождя.

Спеша испить всё золото из колбы,

Рискуешь проглядеть судьбы осколки.

Не лей слезу, когда погасли литры,

В закатном блеске старые палитры.

Кто не хирел, тот крохкости не боится,

Но лишь в лазе сдвиг умеет биться.

Кто прячет шрам, тот не излечит раны,

Из тупика выходят великаны.

Кража величия

[69]

Ты видела ль Мар в полночных гротах?

И Кер — моих порожденных безумий?

Ходила ли ты, отравляясь величьем,

По кряжам с цветами моих упоений?

О, КАК ЦЕЛИТЕЛЬНО МЫ ЛЮБИМ!

[70]

О, как целительно мы любим,

В святом неистовстве страстей

Мы из капища на волю рубим

Того, кто сердцу всех родней!

Давно ль, гордясь своей победой,

Ты говорила: «Ей — конец»?

Но ты, ослепшая, отведай,

Как я сплела для ней кудей.

Где были схроны и злые остри —

Там вспыхнул смех и блеск оката.

Я осушила эти слезы

Горячей нежностью своей.

Ты помнишь ли — в колючей встрече,

Она была темней, чем ночь?

Но я расправила ей плечи,

Прогнав тоску и сушу прочь.

И на ланиты пали розы,

Вернулся девственный испуг,

И вместо выжженной пустоши —

Цветущий и манящий луг.

Пускай толпа, как свора судей,

Глядит с презреньем нам вослед.

Мы выше этих жидких буден,

В нас бьет живой, фавор-свет!

В ее взоре — не выветрь тленья,

Не след безжалостных обид,

А искры дикого томленья,

И жизнь в ней заново кипит.

Судьба пыталась стать капканом,

Аркан задыхался в потчище.

Но мы прошлись по всем изъянам,

Оставив резы на рубище.

И что теперь? В пыли дорожной

Пускай вопит людская спесь.

Мы совершили невозможное —

Она жива! Она здесь, весть!

О, как торжественно мы любим!

Сквозь подступы земли и мертвый лед

Мы пробу спящие разбудим,

И наше воинство не умрет.

Юз

[71]

Над весью обетованной облако вспухло тяжелым жмяком,

Не туча, а живая ярость застелила лазурный свод.

Там, где хищные крылья к начинкам присмотрелись адулам,

Встал щедрый золотистый, ядрённый, бродный народ.

Это первый признак — заслон из воска и жала,

Смертоносная взвесь, забившая жадно моторы.

Армия пчёл у небесного края в дозоре встала,

Прерывая железные, гордые заговоры.

Следом — тени. Иссиня-чёрным, лоснящимся краем

Вороньё опустилось на взлётные полосы баз.

Мы на ощупь теперь по киле победы блуждаем,

Слыша в карканье корзня, забытый природой приказ.

Бог войны захлебнулся в жухлом и тягучем потоке,

Где винты бесполезно дробят полосатый скат.

Так кончается время. На каждом сухом припеке

Звери дикие делят ошмётки кровавых рат.

А пока кордонники полосатые держат границу,

Там, в засухе глухой, иссохшее горло вопит.

Там не пьют месяцами — лишь молятся красным зарницам,

И под кожей кромешное тлево, как цикада, трещит.

Мы же здесь, в «хорошестве», в мягком и сытом уюте,

Греем руки о пластик и ловим за хвост приск.

Ты спросишь: «Откуда ты знаешь о лютой минуте?»

Но ты ведь не там, не у края, не брошена в скит.

Был бы ты беден и жаждал глотка, а не смыслов —

Ты б не вглядывался в эти буквы, не мучил урван.

Твой досуг — это роскошь, над маком бесшумно повисшая,

Пока те, за межою, латают шрамы от ран.

Мы заложники света, комфорта и злого избытка,

Пишем вирши о смерти, попивая холодный сок.

А для них этот мир — бесконечная, топкая пытка,

Где жжель на зубах — самый лютый и кружный сволок.

НЕ УСТАНУ ТВЕРДИТЬ: МЫ ЛИШЬ ГОРЕ, ЧТО НОСИТ ПЛЕЧИ,

Обречённый стяг под покровом холёных кож!

Наши пустоши — огарки, зажжённые в храме для сечи,

Где любая быль — лишь гудящий метельный нож.

Мы брезгливо швыряем в отходы избытки и тухлость,

Оставляя выжиткам то, за что бьются в юдоли.

Эта сладкая леность, утробная, жирная пухлость —

Мы баюкаем в ней безвозвратную совесть свою.

Но едва лишь упал на ковёр гостный недогрызка,

Как рука машинально хватает его из грядки.

Твой «поганый рот» помнит — смерта ужасно близко,

И мы лижем остатки с измученной, горькой цвёли.

Это жадность испуга, зрящая похоть напоказ —

То выбрасывать щедро, то с пола подбирать крохи.

Мы лишь обороны истории, чей-то случайный срез,

Заблудившийся в ритмах великой и страшной эпохи.