Неизвестные стихи. 1966-1988

Владимир Казаков

Неизвестные стихи. 1966-1988

Составление и подготовка текста Ирины Казаковой

Владимир Казаков. Москва. Ок. 1968 года

От составителя

В это издание включены неизвестные до сих пор стихотворения из подготовленного автором сборника «Стихи и поэмы» – они не выходили при жизни автора, не были включены в том «Стихотворения» трёхтомного издания Владимира Казакова, выпущенного «Гилеей» в 1995 году, и не публиковались все последующие годы.

Издание завершает публикацию основного корпуса текстов Казакова. В России эта работа была начата издательством «Гилея» уже после того, как их мог бы видеть в напечатанном виде автор. Прижизненные книги вышли, в основном, в Германии (на русском языке и на немецком – в переводе Петера Урбана). Произведения, которые там были опубликованы, пока в России не издавались, но некоторое количество таких книг, благодаря любезной помощи немецких издателей, можно было купить и в Москве, в магазине «Гилея». Исключение составляют тома, изданные профессором Вольфгангом Казаком в его серии публикаций по славистике. Их тираж был ограниченным и в Россию практически не попал. Но роман «Ошибка живых» и драмы из второй книги вошли в уже упомянутое трёхтомное собрание.

Немецкие издания на русском языке появились во многом благодаря привычке автора сразу печатать свои тексты на машинке (практически без правки), что позволяло легко воспроизводить их типографским способом.

Многие рукописные издания своих работ автор оформлял сам, создавая оригинальные обложки, примеры которых приводятся в иллюстрациях к данной книге. Кстати, и тексты часто имели особое оформление (насколько это позволяли возможности пишущей машинки), что мы попытались воспроизвести в предыдущих книгах издательства «Гилея» (кроме трёхтомника вышли также «Неизданные произведения» и «Мадлон»), хотя это вызывало явное сопротивление всё унифицирующих редакторов.

Среди «самиздатских» сборников есть экземпляры, оформленные не только Владимиром Казаковым, но и его братом Алексеем (в настоящее время схииеродьяконом Арсением). Его оригинальные работы появились благодаря внимательному и творческому отношению старшего брата к попыткам Алексея рисовать (тот никогда и нигде этому не учился). Рисовал он всегда в присутствии Владимира, который подсказывал ему темы (некоторые мотивы навеяны текстами Владимира) и даже технику работ. Использовались, в том числе, предметы мебели. На одной из фотографий можно увидеть Владимира Казакова «под ручку» с одноглазым «Нельсоном», нарисованным на дверце шкафа. Он сохранился только на фотографии, потом Владимир поверх него сам нарисовал другой портрет. Кстати, практически все фотографии Казакова были сделаны Сергеем Сальниковым, с которым он познакомился, когда работал на киностудии им. Горького. Все эти материалы впервые увидели свет в данной книге.

Стихи расположены в книге в хронологическом порядке. Включено и несколько стихов «на случай», которые из-за их малого количества в особый раздел не выделены.

Ирина Казакова

Стихотворения

Этап

идти босым – сама погибель.

ах, если б, если б сапоги были!

и ноги мёртвые грязь месят,

хрипит груди сырой колодец…

ступнями окровавленными месяц —

по колючей проволоке канатоходец.

раскалённая песня ржавых шипов,

вдаль натянута запёкшаяся босая тропа…

за спинами лютеет холод штыков,

карликовые деревья, как ветров черепа.

а за серым туманом проволочных пут

небо задумывает жуткий побег.

живые падают, мёртвые ещё идут:

человек человек человек человек

1966

Наступление весны

угрюмый милиционер

на стенд из красочных фанер

отбросил тень своей фигурой,

служа художнику натурой.

но вдруг, на свадебное небо

взглянув, скомандовал: «налево!»

весне, деревьям и местам

с прозрачным золотом креста.

его погоны голубели,

как две весны из колыбели.

и только кованый ручей,

по камню склизнув синей сталью,

ударил сапогом лучей

в лицо сугроб зимы усталый.

и снег (самец он или самка?)

зубами выбитыми шамкал

1967

Корабль

корабль бежит волной махая

на мачте выгнулась луна

и капитан без малахая

в себя кладёт бокал вина

команда видит и синеет

ей море грозное видней

со дна гудит голодный невод

а рыбы строятся на дне

и капитан и рыболовы

тресковой страстию горя

пропели много бы худого

когда б откашлять якоря

1967

Баллада

королева Испании молча одна

сидит у тоскливого окна

вдали Дон Педро машет шпагой

но скука ходит тяжким шагом

красавец-паж торча ушами

и в скуке вываляв лицо

взлетает на воздушном шаре

неся скрипучее крыльцо

подписан мир разбиты турки

ночь полна светом пленных звёзд

Дон Педро в кожаной тужурке

явился с войском во весь рост

и ночью казнь звенит отложенная

топор – лунатик по карнизам

и королевы дух встревожен

Дон Педры взглядами пронизан

1967

Лесные развалины

опустите искры плена

с синим говором цепей

это двинулася пена

долю доверху испей!

только стукнули три раза

гром метался мимо глаза

от угрюмого пожара

побежали сёла прочь

обволакивая паром

заколоченную ночь

голубь смеха голубого

ты черней жука любого

не зови кривые лапки

спрятать вечером под лавки

так лицо холста светилось

за зубцами темноты

где струясь к ногам как милость

были твёрды и круты

только ближе глаз и губы

не ответить почему бы?

или ждать грозы и часа

древним золотом кичася?

или дать холсту названье

быть в тени лесных развалин?

и лицом к огню поближе

чёрным вздохом профиль лижет

ночью странною походкой

он качнулся вдоль небес

и легко бежала лодка

потеряв несчастья вес

и окну придвинув груды

предрассветным серебром

он заёрзал от простуды

колотя себя ребром

маки тёмные

за несчастьями творца

и убого посылали

тучи на плечи дворцам

за свечой сидела полночь

и шептала тихо: «полно!

или золота иконы

до конца не хватит кона?

иль игра идёт за делом?»

угол скатерти задела

где темнел ресниц обычай

и сверкали без конца

тени делят как добычу

профиль бледного лица

это красный мак ухода

зеленеет как погода

гнали небо за порог

меж сердец вонзился рог

брызнув красными ветвями

он упал загублен вами

долгополым существом

зеленеет древний ствол

птицам гибель расстилали

и восторженны едва ли

хочешь мельком улыбнуться

голубой каймою блюдца?

там засада причитаний

и она звалася Таней

прутьям ивовой корзины

имя траурное Зины

деньги медные горбаты

всё бредут из хаты в хату

на развалинах святого

их молящихся не много

и темно упала ткань

злобно золото чекань!

лица шли своей дорогой

мимо долгого холста

кистью строгою не трогай

что казна росы пуста

но коснись ею три раза

возле крыл и возле глаза

чтобы тенями летело

задевая тихий звук

унося к вершинам дело

волоча кочевья мук

тихо зарево росло

за поклонами послов

повезли глаза-кибитки

как дымящуюся ось

и болото вея пытки

синим краешком зажглось

но хоромы умывая

в серебре лежит вода

и вчера ещё живая

ждёт за облаком суда

1967

«Маня помнишь мы бывало…»

Маня помнишь мы бывало

когда бегали детьми

что-то камню сонно стало

глыбой ляжет на пути

я бегу за мной девчурки

и за мною Маня ты

а собравшись у печурки

смотрим в книгу темноты

1967

«вы помните ли вы…»

вы помните ли вы

как я как был как молод

и в кузне головы

стучал раздумья молот

теперь же всё иначе же —

я пойман как когда ловил чижей

1968

«весна!..»

весна!

стою к весне лицом.

на древке плещет рваный сон.

и солнце губы обжигая

пьёт из растаявших следов.

и песня юная другая

уже скрежещет в горле льдов.

ручьями цепи разбивая

ты торжествуешь над зимой

ты Маня блещешь ножевая

а я пронзённый но живой

1968

«роман в стихах писать я начал…»

роман в стихах писать я начал

ну что ж начнём благословясь

закроем форточку – иначе

с подошв гремит трамваев грязь

итак роман итак в романе

орёл зазубренных небес

стучит в окно бездомной Мане

роняя перьев медный вес

какое странное начало!

какой решительный конец!

стена в кирпичный рот кричала

вдали стоял Дюма-отец

вперёд! я вздёрнул подбородок

и шпага голая в руке

и строй нахохленных бородок

в кровавой пенится реке

разбит испанский неприятель

ура! французское ура!

о как скрежещущ и приятен

крик королевского двора!

а в тёмном каменном тумане

блуждает птица до сих пор

и утро слепнет к бедной Мане

и крышу бьёт в железный горб

1968

«кто ты что лицо с себя сдираешь…»

кто ты что лицо с себя сдираешь

ты умираешь

он упал стонали далеко

всё было в осень босиком

ноги в божьих поцелуях

висел зари тяжёлый молот у

наковальни где могучую седину найду

и выйдешь ты грозя чугунною любовью

к виску меня стуча тяжёлой кровью

и мне тяжелее чем всаднику и чем коню

и я за шиворот себя как ночь звоню

к огню ведите нас к твоему огню и братьям

за мной несли мои они объятья

вижу порог и там камней скамья

небо железом молчит и там я

1968

«сон делится на 19…»

сон делится на 19

веков

ПРОСТЫХ

не уколите

ваших глаз

о начало!

дитя дитя

без тёмных изгибов

без ночи

и что же видел

/////////// – частокол

– прозрачно простите

и гусаров

откормленных

словно на убой

1972

«дочь фонаря…»

дочь фонаря

упавшего насильным ливнем

сжигая с крыш просторы

она и с костылём стройнее всех могил

то пачкает о золотые пальцы небо

то свищет сквозь его простреленную грудь

то имя забывает

и ночь своим углам теряя счёт

к её губам отточенным подносит

улыбки лезвие с которого течёт

кровавой звездицей ещё живая осень

1974

Наводнение

всё вдруг увидел: и стёкла полночи разбитой

и отражение воды и даже океан когда-то Ледо

витый и прочие вещи.

когда игрок молчит, то значит слово свято:

стальною тишиной его плечо объято.

она сказала: вот наступает месяц, он делится

на девятнадцать мук, я не помню на какие

именно, но кажется здесь слепнет звук.

она о фортепьяно облокотила эту мысль, и

локоть словно чья-то сила напоминал о облаках.

а они действительно: ещё не тучи, уже несут

грозы намёк, век восемнадцатый летучий вер

нуться хочет на один денёк.

она подумала: готовы карнизы к этим временам?

или придётся резать снова слова погодам и

громам?

вдруг ливень санкт-не-петербургский – откуда

родом? – полвека вынул в четверть утра в из

ножен вынутых верстах.

какая-то грохочущая льдина казалось в возду

полнеба вздыблена была.

он нем, но конь его английский

вдруг по-немецки прогремел,

и ветер с берегом умчался

туда где грохота предел

<1978–1979>

«к странице голос отвернула…»

к странице голос отвернула,

чтобы бесследнее молчать.

как будто выпитая пуля

опять в небесной памяти.

от башни время отделилось —

темней ноябрьских небес.

и чей-то призрак приглушённый

возник с дождём наперевес.

на её вопрос: кто вы? он отвечал не

то ночным не то вечерним гласом, что

он – странствующий час.

или забытый поединок

ещё для горла будет цел?

или стекло с порезом льдинок —

весьма задумчивая цель?

и правда: колебалось время,

кратчайший выбирая путь.

и он, вдевая ногу в стремя,

уже сверкал когда-нибудь

<1978–1979>

«братьнаугад тот самый смысл грозящий, ещё…»

братьнаугад тот самый смысл грозящий, ещё

вчера большой, внутри не настоящий.

дальдевица к ручью холодна, одна без

всякого подворья там на холме блистать

заре дать номер 60489 так громче стоит

звук чело своё пронумеруя пуля твердит

своё не знает воздух ей чинит предлоги

дорога хором по оврагам скучает и число

свой день рожденья умножает.

да это лучший разброднейший смысл третий

пятнадцатый навсегдашний.

ответь а он о чём? вопрос военный как

ружьё болящее от штыковой прогулки внутрь

прозы родовой.

она вся ваша здесь всё ваше здесь молчу

слова держу во тьме они во мгле свои

родят чертоги в них замолкают заглавные

ноги.

даль своя да не вся, пусть стёкла меряет

словами прозрачность меряет слезами, а

остальное углем.

он чёрен верен птиц глашатай ворон старинный

улетел за смертным голубым углом за

дальним приговором.

там на пороге дальше всех летаний их стая

круглая надрезала восток.

он отличён этой будущей стаей улётом их

восточно-бурым иль северо-каурым?

вопрос не жить летел а сверлить свой

очаг

<1978–1979>

«где ночь от темноты избавиться спешит…»

где ночь от темноты избавиться спешит

как от самой себя, от горечи фонарной,

дождь в вертикальном сне горит высокопарно,

пылающим углом расшатывая вид,

словно наследный звук касающихся лезвий —

или дневных очей или ночного дна,

в этом горящем сне бессмысленно-железном

холодных ноябрей открылись имена

<1978–1979>

Последнее стихотворение

Матрёшечке – с любовью.

4.3.79

луч слишком медленно похож на незабы

тую забаву, небес коснулся белый нож:

он уходил смелей за тучу.

прощайте! Выстрел не ответит, осечка в

воздухе сверкнёт, и теней призрачные

сети лишь ветер звонко разорвёт.

весна почти что неподвижна, а возле

блещут времена. вот, вот! шагов хромая

дюжина – секунд кровавая вина

17.2.79

«семеро тёмных лучей…»

семеро тёмных лучей

сквозь день бессмертно

проскакали,

и свежевыкованной дали

звенела вывеска громчей.

она из ржавых направлений

из флюгеров и из могил

и из пожарных вышек даже

то вызывала, то нет

столетний вихрь

столетний свет

для никого для никогда же

для дней проломленных верхом

звёздно-разнузданною ночью —

той, что о призраке лихом

ни знать ни выдумать

не хочет

<1979–1980>

«где ветер проходил…»

где ветер проходил

походкой тополиной,

там девушка звалась

то Полей, то Полиной.

её шагам вечерним

казался каждый хруст,

а утренние звёзды

не знали детских уст

<1979–1980>

«сесть бы мне за фортепьяно…»

сесть бы мне за фортепьяно,

да сыграть в четыре рук.

от весны я нынче пьяный:

весь горю, как сухофрук!

<1979–1980>

«где гром надсаженное имя…»

где гром надсаженное имя

уносит дням наперерез,

как будто ночи не за ними,

а перед ними – смысла без;

где незаконченные слёзы

вот-вот начнутся вдалеке,

чтобы, построенные сразу,

врубились в конницу Ле Ке;

где только даль не расстаётся

с оцепеневшей тишиной,

где время пролитое льётся

багрово-вогнутой стеной;

где норд-не-вестовые вздохи

по-океански широки,

где ошалело ливень ходит

по горло в собственной крови, —

там даже фунт адмиралтейский

не смог присниться наконец,

чтоб призрак царственного тестя

всхрапнул на вздыбленном коне

21 окт. 81

«покуда небо забывало…»

покуда небо забывало

быть грозно-звёздным и ночным,

и за опущенным забралом

клубился сумрак или дым,

и, словно время проливное,

шатался полдень проливной,

и, удлинённый воем вдвое,

выл ветер каждой стороной, —

мой Медвежонок непослушный

не мог решить ни так ни сяк:

что крепче замок ли воздушный

или взаправдашний коньяк?

23 окт. 81

Бискайская поэма

ветер стоял на страже собственного

чего-то норд-вестового.

от этого он наклонился под углом в 0

градусов по Цельсию.

а сам Цельсий в это время лежал в

другом углу – там же, на той же палубе.

на нём всё было по Цельсию: и выражение

лица, и градусы, и даже походка, и даже

цилиндр.

ветер нёс этот чёрный предмет, словно

его фортуна была где-то близко.

а на самом деле не только близи

никакой вокруг не было, но и сама

давно уже скрылась за горизонтом.

фортуна могла быть только в воде, на

самом дне: лот показывал, что до неё

оставалось всего только одно кораблекрушение.

свист ветра оборвался на полусвисте,

а его длина оборвалась сама собой.

Цельсий одним глазом даже не моргнул,

а другим – постепенно моргнул.

это изменило весь ход экспедиции:

вместо бухты Сомнительной открыли сомни

тельную Бухту, а вместо горизонта —

так называемый эффект Казакова, то есть

попросту самого Казакова, который так

эффектно всю эту галиматью написал.

но

на

этом

твоё путешествие

не заканчивается,

читатель.

к Цельсию вернулся дар речи, к ветру

вернулся дар свиста, горизонт показался,

наконец, во всей своей долгожданности.

а болезненная акула подавилась чемоданом,

выбросившимся за борт, и недоумевала.

к счастью, в нём оказались запасная

пара носков и бритвенные принадлежности.

побрившись и надев цилиндр, ветер

стал похож на своего прадеда, который

утонул в 1719 г. в Бискайском заливе.

с тех пор там стоял мёртвый штиль,

от которого вымерли две редкие разно

видности пиратов – сухопутные и морские.

портрет прадеда стоял в кают-компании,

выглядел он на 183 градуса моложе и

непохожее.

ты спросишь с усмешкой: «а градусы снова

по Цельсию или уже по Карлу Семёновичу?»

не обижаюсь ни на усмешку, ни на вопрос,

ни даже на сухопутного пирата.

отвечу кратко: «бурнус».

вот например как «вымер» один из пиратских

капитанов: его повесили.

в штиль его тело раскачивалось, но не

от ветра и, конечно, не от штиля, а

от верёвки – от того, что верёвка была

из сомнительной пеньки.

хотели бы её заменить, но не имели права:

ибо таково было последнее желание

приговорённого

26 окт. 81

«на башенных часах…»

на башенных часах

пока ещё не время, —

лишь темень брезжит там

в нечётно-гулкий раз,

свой выщербленный цвет

давая числам древним

и даже глубине,

невидимой для глаз.

есть самый странный миг,

и есть – не самый странный.

которому из двух

начаться суждено?

я предпочёл бы все,

но есть такие страны,

которым можно дать

лишь что-нибудь одно…

как звёздна эта тьма,

так звёздны эти слухи,

пронёсшиеся вдруг

над бывшею толпой.

казалось, чей-то год,

не вынеся разлуки,

вернулся, чтобы стать

секундою ночной.

в ней тёмная вода

и ветер полутёмный,

одетые в гранит,

раздеться бы не прочь.

но не найти причин

для нынешнего ливня

и даже грозных туч

в безвыходную ночь

15 ноября 81

Осеннее

от дня до вечера

шагов осталось 200,

но ни один из них

не пройден до сих пор,

во-первых, потому,

что время с ветром вместе

метнулось на восток —

решать старинный спор,

а в-третьих, потому,

что спор ещё нежнее,

чем золото листвы,

опавшее к ногам —

твоим, Матрёшечка,

хоть север не южнее,

чем западо-восток —

сквозь этот шум и гам.

и потому шагов

не 200 и не 20,

один лишь поцелуй

от ночи до ночей,

и времени пора

на башню возвращаться,

закончив древний спор

победою ничьей

10 дек. 81

«даль любит тучами казаться…»

даль любит тучами казаться

иль просто небом голубым

иль неким краем неизвестным,

но обязательно любым.

но что она на самом деле,

того не знает даже близь,

в которой целые мгновенья

с любою веткою сплелись

14 февраля 82

«закончился февраль —…»

закончился февраль —

почти что всенародно,

и март уже гремит

весенним сапогом,

взрослеют облака

под натиском холодным

и ветра и лучей

и полдня самого.

но, под напором их

древнеющее, небо

невидимым крылом

вдруг возвращает миг, —

и облако-дитя

опять сверкает белым,

как будто этот цвет

из ветера возник

1 марта 82

«когда окончен поединок…»

когда окончен поединок,

и кровь запомнила свой цвет,

тогда и полдень отодвинут

чредой полуночных примет.

но озадачила едва ли

повадка цокающей мглы

и тех, кто конно расставались,

и тех, кто пеше не могли

16.3.82

Подражание всем великим поэтам

как в идеальном одеяле

видны и стёганность, и пух,

так в одеяльном идеале

любой стежок к намёкам глух,

и вот, не ведая приличий,

сижу, как некий Магомет,

и если в мире нет различий,

то и в различьях мира нет

18.3.82

Предпоследнее стихотворение

когда нас Турция громила,

в садах настурция цвела.

в тот день как раз я ехал мимо

с простудой бледного чела

1982

«весна вся состоит из признаков весенних…»

весна вся состоит из признаков весенних,

и больше ничего в ней собственно и нет, —

вот почему из всех её ночных растений

я предпочту Луны порфирородный свет.

так хрупки и стальны евонные уступы,

так тяжко-невесом мгновений дальних ряд,

что если бы не кровь, сочащаяся скупо,

никто б не перенёс его бескровный взгляд

12.6.82

В день рождения автора

в Москве был

вернее просто вечер был,

и юго-западные вина,

как ветер, заходили в тыл.

– кому? – вы спросите, конечно.

– ну как же – флюгеру, ему!

и сны, не снившиеся прежде,

опять не снились никому

29.8.82

«тот день был одинок и странно незакончен…»

тот день был одинок и странно незакончен

и около дождя стоял, как светлый дух,

в журчащее стекло глядясь необозримо,

чтоб выбрать новый миг из трёх или из двух.

но чтобы стать ночным, мгновенью голубому

не нужен даже цвет, равняющийся 100:

настолько эта ночь не эта, и настолько

журчащая юдоль безвременно-чиста

1.12.82

Предновогоднее

не вместо дня, но вместо ночи

настала западная ночь,

и каждый вздох был так отточен,

что холод был вздохнуть не прочь.

и в каждых звёздах было столько

звёздно-раздробленного вздро…

не вздора всё-таки, а вздрога!

что даже стало всё равно:

когда дымящиеся льдины

узнают взломанно о дне,

пройдёт ли миг всего единый,

или века пройдут одне?

26.12.82

«во всех ненастьях виноват…»

во всех ненастьях виноват

один лишь дождь невиноватый.

ужели он рождён затем,

чтобы, надев стальные латы,

чтобы затем меча ночного

весь холод в сумерки вонзить,

чтоб ливень стал неразговорчив

чтоб тишину не разразить?

его фамилия – Державин,

его держава – дождь-левша,

и он как потемневший барин

торопит вечность не спеша.

к нему подводят коня

к нему подводят день такой же

и он грохочет: на меня

вся сталь зеркальная похожа!

он умереть готов не раз

за всё, что густо-неизбежно:

например, за этот ранний час,

который остановлен нежно.

он плакал прямо на ветру,

и слёзы дружно улетали,

чтоб возвратиться в виде клятв,

которых сумерки не дали

<1982>

«ты кто – не я или не я же? – сперва…»

ты кто – не я или не я же? – сперва

воскликнуть я хотел, но после грозно

передумал и что-то странное забыл.

всегда есть туча где-нибудь,

прекрасно слово «дождь испанский»,

ещё прекраснее «ордынский»,

ещё ордыннее – «большой».

так шли мы, дождь спотыкался, деревья

темнели, словно выйти хотели из дня.

Матрёшечка первой спросила, я первым

ответил. вот первый попавшийся сон,

ещё не снившийся никому: нечто

дневное, вроде ночи: воздух в позе

ветра, стоит как здешнее дитя и веткой

одичалой машет и слово вспомнить не

даёт. но наконец настала полночь с её

диаметром большим, дождь перестал, всё

перестало и даже полдень наступил.

внутри он светом освещался, снаружи —

полною луной, а в середине словно

славно шумели сумерки листвой.

вот в этом-то и заключался вопрос

Матрёшечки, в том что дальше будет.

а дальше был ответ – он сам откуда-то

взялся издалека. чтобы оттуда пригрозить.

кому? – вы спросите. не знаю, я сам

хотел его спросить.

<1982>

«в одном углу сверкала полночь…»

в одном углу сверкала полночь,

в другом – сверкал старинный дождь,

и шпоры гневно прекращали

свою серебряную дрожь.

и все шаги – их было 20 —

вели к восточному окну,

чтобы из всех прозрачных далей

запомнить только не одну.

но и одной казалось мало:

хотелось выбрать только все,

чтоб эта хрустнувшая зала

в хрустальном вздыбилась огне.

он подошёл, она сказала,

к молчанью взоры устремив,

где полночь длилась ровно столько,

неровно сколько дождь был жив:

«нигде нет северо-востока, —

об этом знают все ветра,

и потому так одиноко

и грозно дышится с утра».

но если нет востока слева

ни славы севера его,

то из дождя выходит дева,

нахмурив юное чело

он, к небу взор не поднимая,

лишь небо к взору опустил,

как будто тёмное забрало

забыло заговора стиль.

и здесь, где битва затихала,

словно невызволенный гром,

и там, где тень врубалась в тени

в каком-то веке теневом, —

везде один и тот же холод,

везде одна и та же сталь,

как будто заживо заколот

за то что замертво настал.

тогда и дождь из великана

стал превращаться не в себя,

как будто утро – слишком рано

залепетавшее дитя.

и что ни слово, что ни лепет,

всё безответнее вода,

и всё нелепей день не лепит

её вечерние года

<1982>

«прохладный герб, почти что сумрак…»

прохладный герб, почти что сумрак,

в себя включал четыре сна:

и оба были к пробужденью,

к стеклянной полночи окна.

и чем прозрачней становилась

вся неизвестная печаль,

тем отдалённее и звонче

восток струился по плечам.

девиз, себе не зная равных,

уже не знал неравных снов

и слово «гром» в свои просторы

включить был огненно готов

26.1.83

«она так долго трепетала…»

она так долго трепетала,

что он от трепета устал,

и звук чугунного металла

казаться звуком перестал.

но почему? – читатель спросит

и сам ответит: потому!

и в этом каменном ответе

всё будет свойственно всему.

он был разут, ботфорты возле

стояли, шпорами звеня,

и этот звук, всегда старинный,

не знал гарцующего дня.

она спросила: вы разуты?

и долго ропот тополей

казался ропотом минуты,

мерцавшей лиственно над ней.

его ответ, босой, полночный,

возник неслышно и легко,

меж тем, улыбка угасала

в усах штаб-ротмистрских его.

и всё чугуннее ограда

касалась данной темноты,

и всё босее становились

дерев бегущие листы.

в его гербе ботфорты были

на фоне тёмно-голубом,

и геральдические были

сбывались некоторым сном.

в её гербе был знак вопроса

и знак улыбки роковой,

и даже лев, смотревший косо,

тряхнул косматой головой.

она не знала, трепетать ли

или уже не трепетать?

такое лишь Владимир Евграфович Татлин

мог своей кистью набросать.

а он, по-ротмистрски прекрасен,

не знал, штаб-собственно когда

исчез ботфорт невозмутимый

из полуночного герба.

в его объятьях забываясь,

она, уже в который раз,

не знала, есть ли что волшебней

его штаб-рот-не-мистрских глаз

4.2.83

«вдали была не даль, а нечто голубое…»

вдали была не даль, а нечто голубое,

похожее на день – на отдалённый день.

и если бы не ночь и если бы не если,

не одолел бы дождь его прозрачных стен.

но если одолел, то только потому что,

но если потому, то только оттого

что во главе колонн штурмующего ливня

не 10 было «но», но лишь ни одного

16.2.83

«от Моцарта до неба…»

от Моцарта до неба

сплошная тишина стояла,

её так было сосчитать легко,

что даже звёзд

казалось слишком мало,

чтоб сбиться мог

единственный никто.

и столько в темноте

деревьев было прошлых,

мгновений будущих,

молчащих над,

что слово «нет»

казалось словом-тенью,

а слово «да»

казалось словом «ад».

казалось, эта ночь —

февральская простая —

уже не видит сна,

завещанного ей

тем сумраком стальным,

который был раздроблен

стеклянною чредой

горящих фонарей.

и потому, когда

сей Вольфганг Амадею

её число назвал,

не раскрывая губ,

она, стеклянный сон

оспаривать не смея,

разбилась, словно сталь

на сумрачном бегу

28.2.83

Корсар

М-ку

когда-нибудь давно

наступит некий полдень,

который проследить

и прослезить легко:

он будет до краёв

мгновеньями наполнен,

солёной влагой всех

несбывшихся веков.

тогда возьми трубу —

подзорную лихую —

тогда надень ботфорт

или хотя бы два:

да будет каждый звук

почтительнее к уху,

в котором ночь горит,

как страшная серьга.

но если ты уже

расстрелян иль повешен,

неистовый корсар,

отсутствующий друг,

взгляни, как проследён

весь контур чёрных башен,

как полдень прослезён,

откликнувшийся вдруг!

2.3.83

«о, этот цвет – ничей и в то же время белый!..»

о, этот цвет – ничей и в то же время белый!

непостижимый весь, хоть нет его всего.

сбываться – вот его единственное дело,

сбиваться – вот одно призвание его.

но изо всех времён не выбрав никакого,

а изо всех цветов не зная лишь себя,

он в сбивчивость, как в сталь, воинственно закован,

сбывающийся бой неистово любя

4.3.83

«псевдоним: Тяньшанский-Кажется.…»

псевдоним: Тяньшанский-Кажется.

из слов невидимых слагалась

почти невидимая речь,

и было трудно смысл воздушный

от сквозняков уберечь.

но замок тем и отличался,

что дуло празднично с холма,

и собиралась у подножья

вассалов летняя толпа.

выходит граф и говорит,

ему коня подводят грозно,

но весь его курфюрстский вид

красноречив, как здешний воздух.

он на коне, он уже скачет,

уже проходит много лет,

но для толпы вассалов летних

ничего этого нет.

они всё время присягают

на верность графскому орлу

и всё настойчивей толпятся

на стенах замка и вокруг.

веселье их объединяет,

вино их смело опьяняет,

а красота окрестных дев

совсем с ума сводит.

вдруг видят: всадник, но не граф,

а как бы герцог неизвестный,

обычай прадедов поправ,

оставил родовое место.

вассалы тотчас расступились,

и лето кончилось почти,

а он, достав какой-то свиток,

сказал дворецкому: прочти!

тот читает по-французски,

но испанец хмурит бровь

и поёт по-корсикански

про барселонскую любовь.

вассалам быстро переводит

один случившийся хохол,

он в этой местности марк-графской

себя отрывочно нашёл.

тем временем из замка выходит

графиня в сопровождении фрейлин.

увидев незнакомого герцога, она

говорит ему: как ваше имя, господин

герцог?

он отвечает: Вольдемар Тяньшанский-Кажется.

она: кажется, я это имя встречала

в «Истории» Карамзина.

вассалы громко удивились,

услыша имя в первый раз,

и дождь закрыл огромной тучей

свой голубой открытый глаз.

ведь скоро осень отвернётся

от зеленеющих холмов.

хохол молчит, он к этой штуке

уже отменно не готов.

начинается всеобщее удивление,

цыгане расположились табором непо

далёку, ветер подул с горизонта.

граф должен был вот-вот возвратить

ся, ибо он возвращался обычно из

походов. А пока графиня предлагает

гостю пообедать и послушать странст

вующих певцов.

один из них – фон Миннизингер —

запел конечно про любвей,

и пел он так же непривычно,

как отставной соловей.

впрочем, трели так удачно

выходили из него,

что вассалы не узнали

никогда и ничего.

хохол им говорит: цоб-цобэ!

так дытына гарна дывчина шукаю.

но дождь вошёл и стал в сторонке —

не то цыган, не то пастух,

и весь огонь в камине вздрогнул

и чуть было не потух.

вобщем, эту историю всю до конца

не рассказать. много чего было.

8.10.83

«шаги коня не означали…»

шаги коня не означали

границ полночной тишины

и только звонко освещали

дороги каменные сны.

и мостовая так сверкала,

а всадник так ушёл в себя,

что даже звук подков металла

достиг невидимого дня.

он был не будущий, не прошлый,

он был почти что никакой,

и взгляд коня был кратко скошен

на свет, исторгнутый рекой.

над шляпой небо колыхалось

вокруг роскошного пера,

и шпага грозно упиралась

в последуэльное «вчера».

а конь был так могуч и строен,

что даже музыка подков

казалась утреннее втрое

сквозному слуху облаков.

они всю ночь сопровождали

лихого всадника в пути,

и дождь, едва коснувшись дали,

спешил наклонно подойти,

чтобы померяться и сталью

и далью утренне-стальной,

покуда время не настало

для всей поэмы остальной

19.10.83

«даль слишком далека и слишком непохожа…»

даль слишком далека и слишком непохожа,

чтобы похожей быть на чёрное вино,

где кубок до краёв собой наполнить должен

полубезумный дождь, загаданный давно.

но, залпом осушив, взревел внезапный ветер,

сплошной, как имена всех падающих звёзд.

и этот первый звук, сломив второй и третий,

протяжно походил на запоздалый тост

23.12.83

«пропел петух по-нидерландски…»

пропел петух по-нидерландски,

и наступил дождливый час,

и сразу ветер амстердамский

над древней ратушью погас.

и этот час и этот ливень

соприкасались в месте том,

где рёв чугунный и сварливый

навис над выкованным львом.

его сидящая фигура,

словно сидящий грозный век,

была твореньем Ван дер Гура

иль сновиденьем хладных рек?

ведь там где рвётся, там и тонко,

и потому о Ван дер ком

поёт петух светло и звонко

в голландском небе голубом?

10.1.84

«сегодняшний ли день сегодня происходит…»

сегодняшний ли день сегодня происходит,

иль просто этот дождь бушует вместо дня?

и в стороне стоят таинственные годы,

их льющаяся сталь не слышна, но видна.

она прозрачней снов – дамасских снов суровых,

она темнее дней – неведомых ночных,

но если бы не дождь – сей конный призрак крови —

ей в век бы не догнать стоящих лет своих

1.3.84

«когда осенний день – неначавшийся хмурый…»

когда осенний день – неначавшийся хмурый —

закончится на миг, чтоб высвободить тьму,

возникнет над рекой чугунная фигура,

всей краткостью своей подобная ему.

то – всадник, отлитой из нежного металла,

попутчик грозных туч, идущих на восток.

поводья натянув, чтоб краткость вечной стала,

он движется стезёй осенней и простой.

и молнии, прильнув к его речному следу,

не знают, сколько тьмы в себя вмещает миг,

пространство ослепив всей краткостью последней,

чтоб всадник навсегда сокрылся и возник

8.3.84

«однажды никогда, когда осенний сумрак…»

однажды никогда, когда осенний сумрак

во всей своей душе пространство находил

и странно означал любое время суток,

колеблющихся впредь и всё же позади,

он словно взвешен был, и тяжестью полночной

то прогибал листву, то воздух голубой,

и этот цвет был так невысказанно-прочен,

что мог бы заменить себя самим собой.

но вот речная даль – ближайшая стальная,

подобно временам чернеющая вспять —

на всю голубизну блистательно взирая,

потомка тех дождей идёт короновать.

и чтобы тишина не заглушила грома

и чтобы молний путь не сбился с крутизны,

и скипетр и венец угадывались оба

то как чугунный сон, то как простые сны

17.4.84

«когда на место поединка…»

когда на место поединка

он безмятежно прискакал,

как будто некоторая льдинка

ещё звенела о бокал.

он вспомнил очи герцогини

во всей их неописуемой красе,

сошёл с коня и на брёвнышко

полузадумчиво присел.

но думал он не о дуэли

и не о смерти и не о,

нет, мысли его в совсем другом на

правлении летели,

взирали сосны на него.

они взирали и скрипели

и пахли хвоей и листвой.

о, лес, люблю перед дуэлью

послушать шелест твой!

так он мечтал и не заметил,

как промелькнула вся дуэль:

противник храбро гибель встретил —

как сам того хотел.

секунданты разошлися

по долам и по домам,

а он разъехался: ведь был он конный —

судя по звонким стременам

24.8.84

«везде осенний миг – и даже там, где нету…»

везде осенний миг – и даже там, где нету

обычно ни его, ни тени золотой.

он словно пригвождён к невидимому лету

в полуночных лучах сверкающей ничтой.

и даже слово «даль», в себя вбирая дали,

и эту тишину не может не вобрать —

хоть контуры её залётные едва ли

звучнее, чем стволов трёхмачтовая стать.

здесь только для листвы есть время у пространства:

оно, в себя

почти не выходя из собственного транса,

к несобственному льнёт, как поздняя трава

31.8.84

«однажды, выйдя из пивной…»

однажды, выйдя из пивной,

где я просматривал газеты,

я встретил призрак золотой,

уже встречавшийся мне где-то.

в лучах вечерней непогоды

он, этот призрак, так мерцал,

что даже лагерные годы

свои я вдруг пересчитал.

и вот число 17 нежно

прильнуло к юному челу,

я шёл за призраком прилежно,

внимая чувству своему.

она, казалось, обратила

вниманье – только на кого?

меня неведомая сила

влекла туда, где далеко.

влекла туда, где нет ни годов,

ни лагерей, ни галерей,

где нет ни фабрик, ни заводов,

ни даже вообще людей.

туда, где только призрак дивный

безмолвием ласкает слух,

где океан уносит льдины

навстречу хладному числу.

но тут какой-то юный фраер

прервал непрошеный экстаз.

огни вечерне догорали,

струился сумрак мимо глаз.

он уводил её с собою

самодовольно и легко.

ужели я отдам без бою,

и фрай не сядет на стило?

нет, не бывать такому кому! —

и правда, не было его,

и знает ночь, что ров в законе

не побоится ничего

1.9.84

«однажды некий герцог-малоросс…»

однажды некий герцог-малоросс

с большим пшеничным чубом…

а впрочем этот чуб не мало рос

прежде чем стать таким роскошным чубом…

так вот, этот герцог вдруг остепенился,

сел на коня и вновь сошёл с него

и вдаль на время устремился —

собственно ни для чего.

вдали была Бургундия большая,

над нею расстилался небосвод

(нет, лучше сказать – простирался),

бургундское вино воинственно вкушая,

ходил по берегам бургунднейший народ.

(нет, лучше сказать – сидел).

едва завидя чуб роскошный малоросский,

графиня де Бриссак сказала натощак:

какой прекрасный чуб – воинственный матросский!

а уж она знала толк в воинственных вещах.

хохол с коня опять на время сходит

и по-французски гарно говорит:

скажу при всём бургунднейшем народе,

мне по душе такой французский вид.

люблю графинь – особенно бургундских,

люблю графин – особенно с вином,

сейчас возьму бандуру или гусли

и запою об этом и о том.

а мимо проходили строем графы,

равненье делая на чуб,

а чуб дарил охотно автографы

и пил вино немного чересчур.

графиня де Бриссак, видя, что дуэли

и поединки неизбежны, сказала своей

камеристке: милочка, запиши, пожалуй

ста, которая это уже дуэль из-за ме

ня происходит в Бургундии. запиши

также имя и титул этого хохла и титу

лы всех графов, которых он поразит.

камеристка отвечала: будет сделано,

ваше сиятельство.

список этот, сохранившись до наших

дней, даёт ясное представление

9.9.84

Баллада

стояла осень на своём обычном месте,

вдоль леса ехал граф старинный молодой,

и лес к ногам коня ронял златые вести,

подковы заглушив опавшею листвой.

о чём же думал сей старинно-юный витязь?

о том ли, что весь лес осенний перед ним?

иль мысленно взывал к кому-то: отзовитесь —

не дружною пальбой, так посвистом одним!

читатель, понял ты: то мысли атамана,

который растерял товарищей лихих.

и знает лишь одна далёкая поляна,

что никогда ему уже не встретить их.

ведь на поляне той лежат тринадцать трупов:

один с свинцом в груди, другой с свинцом в челе.

и поминальный дятл стучит над ними глухо,

и вторит звонкий миг кружащейся пчеле

9.9.84

«о, Португалия, о, колесо Портуны…»

о, Португалия, о, колесо Портуны,

быть колесованным желаю только там —

чтоб Карлуша да Кармо струны

звенели в такт моим лихим мечтам.

и чтоб Амалия Родригес

своею собственной струной

мои прифутурковатые сдвиги-с

на место вдвинула

под лиссабонскою луной.

а впрочем, чтобы быть предельно кратким,

скажу без рифм и без всего:

поэт, смахни с себя слезу украдкой —

в ней нет такого ничего!

19.9.84

Кавалерийские стансы

все всадники похожи друг на друга —

особенно когда лежат или едят,

и для меня, любимая подруга,

есть в мире только твой небесный взгляд.

когда я мчусь, пригнувшись к конской гриве,

размахивая саблей и звеня,

и смерть картечная задумчиво-игриво

числом отточенным нацелится в меня,

я вспоминаю взгляд небесный – то вечерний,

то облачно-полуденно-ночной —

и облик твой, что ласково очерчен

какой-то тайною осеннею мечтой,

и незаметно конь взмывает над сраженьем

и в небесах со всадником парит,

и видно сверху войск нестройные движенья

и грозного фельдмаршала парик.

и так всегда взмывая и взлетая,

я сам свою карьеру свёл на нет:

и хоть глава моя давно уже седая,

я до сих пор всего простой корнет

19.9.84

Фортепьяно для сюиты с оркестром

в честь возвращения М-ка

не знаешь, чего ждать – чи снега, чи мороза,

чи слякоти какой. но всё равно в душе

звучит то юный Бах, то пылкий Чимароза,

то моцартовских крыл волшебные туше.

не будет больше рифм, не бойся, мой читатель.

а вот и чи-Мороз уже разрисовал

оконное стекло. и внемлет Иоганну

суровый Себастьян, склонив к нему

2.10.84

«в своих владеньях сицилийских…»

в своих владеньях сицилийских

я безмятежно расцветал,

любил я сталь, но не как слово,

а как задумчивый металл.

и столь сицильно и столь сильно

я фехтованью прилежал,

что даже граф де ля Хмурилья

на новый остров убежал.

сразиться не с кем. Что же делать?

ведь не с маркизом же Паскью!

всех распугал я. оставалось

сбираться в оную Москву.

здесь столько герцогов-бретёров

и столько графов-забияк,

что поневоле беззаботно

себя почувствуешь так.

и вот сплошные поединки

пошли с утра и до утра,

и жизнь младого сицильянца

зело раздольна и пестра.

по-русски просто фехтовально

я объясняюся легко:

а впрочем, милая Сицилья,

ты так туманно-далеко!

а впрочем, сколько можно драться

и сколько можно убивать?

уж на чело моё младое

легла печальная печать.

а секунданты всё приходят —

приходят строем, словно взвод.

ну до чего же арбитральный

и непоседливый народ!

ужель расцветши безмятежно

я столь мятежно отцвету?

увижу ль я мою Сицилью —

мою конкретную мечту?

а секунданты звонким строем

всё приближаются ко мне,

и барабанщик перед ними —

весь в музыкальной седине.

и барабанил он столь сильно,

что даже воздух перед ним,

словно далёкая Сицилья,

казался призраком одним.

и столько было вдохновенья

в мелькавших палочках его,

что всем я дал удовлетворенье —

так сказать, не обидел никого.

и целый месяц я работал

своею шпагой день и ночь…

вот что может хороший барабанщик

смочь!

5.10.84

«когда Суворов был не графом…»

когда Суворов был не графом,

а просто герцогом простым,

мой дед работал домупрафом

в роскошном доме рядом с ним.

и полководец вдохновенный

всегда советовал ему:

«не ешь вишнёвого варенья» —

не объясняя, почему.

как странно всё распределилось:

одни в историю вошли,

другие как бы не решились —

и в этом счастие нашли

5.10.84

Хмель

люблю простой стакан, наполненный гранёно

до неба, до краёв, до полночи самой,

которая свои прозрачные знамёна

окрасила не в цвет, а в шелест голубой.

но шелест тополей так странно несозвучен

последней тишине, которую вот-вот

собою заслонят грохочущие тучи,

иль тучи заслонят – т. е. наоборот.

о, если б времена сравнить с невременами!

но где же их возьмёшь – времён и невремён.

тем более что дождь, сверкающий над нами,

безглавостью своей безмерно удлинён

24.11.84

«когда на тротуар осенний ступит вечер…»

когда на тротуар осенний ступит вечер

во всей красе своих неведомых минут,

чтоб золото листвы легко пускать на ветер,

и ветер и листва его покорно ждут.

особенно норд-вест так яростно покорен,

особенно листва так звонко-высока,

что даже тополей задумчивые корни

уходят дальше вглубь – почти под облака.

но время не везде: оно лишь там, где глуше

стенания воды и дрожь чугунных свай,

оно лишь там, где барж нагруженные души

протяжно-долгий путь прокладывают в рай

6.12.84

«и вот на месте том, где только что был вечер…»

и вот на месте том, где только что был вечер,

где только что часы показывали семь,

теперь стоит, шумя, один просторный ветер,

да некоторый час, неведомый совсем.

неведомый кому – ужели этим звёздам,

которые самих не ведают себя,

которые собой так удлинили воздух,

что стал он холодней ночного сентября.

неведомый кому – ужели этим баржам,

которые свой рёв влачат, как дымный шлейф,

и довлачат его до бешенства однажды,

от ямба и от звёзд бездонно ошалев

10.12.84

«дуэль тогда не состоялась…»

дуэль тогда не состоялась,

когда стоял огромный ливень,

и секунданты состязались —

кто водосточней и счастливей.

и возле конного маркграфа,

как возле конного мгновенья,

стояла смерть, дрожа от страха,

дрожа не без благоговенья.

и если б этот день проворно

сменила ночь, а не другое,

не стал бы виться чёрный ворон

в напрасных поисках покоя

5.4.85

Посвящается

Матрёшечке

где осень вкраплена в чугунные пейзажи

мостов и тишины и неподвижных рек,

болит и шелестит, хотя ещё не зажил,

кленово-лиственный четырнадцатый век.

он странно смотрится – почти двадцатым веком,

он странно слышится – почти что золотым.

опавшая листва напомнит мне об этом,

как шесть веков назад – дождя зубчатый дым.

бывало, проходя под ним – немного конный,

в осеннюю броню закованный маркграф —

я слышал сентября клубящиеся стоны,

когда он задевал кольчужный мой рукав.

и оттого мой конь так грозен и неслышен,

и оттого гроза так конна и слышна,

и оттого мой дождь – немой и даже слишком,

и оттого молчит ночная тишина

16.5.85

Две осени

Матрёшечке

опять две осени: дневная и ночная,

и столько же оград чугунного литья

и шелеста листвы, где

собою путь времён, навстречу им летя.

дробящимся числом слегка обременяя

неведомый норд-вест, густеют небеса.

но странно: времена, встречаясь с временами,

почти не узнают ни ветра ни себя.

ещё бы им узнать! – когда в летящих листьях

неузнанная даль проделала окно,

чтоб до краёв вином осенне-золотистым

наполнить эту явь. и сумрак заодно.

19.5.85

Стансы

у лукоморья дуб зелёный,

на том дубу златая цепь.

звени, как цепь, мой стих ядрёный —

горячий, целеустремлённый,

бескомпромиссный, раскалённый!

и прогреми на всю европу

и разбуди её скорей!

читатель ждёт уж рифму «…»…

но не дождётся никогда!

27.5.85

Сказка для м-ка

хитренького

в Бискайском море есть одна волна,

которую пираты знают:

своим размером сумрачным она

огромный вестибюль напоминает.

и в этом тёмном вестибюле

светила некая луна,

её златые вести были

все полукруглы как одна.

например: взяв рифы и полежав с полчаса

в дрейфе, пошли мы байдефинд к зюйду, ибо

ветер стал делаться крепче и погода

туманнее. я приказал поднять наш чёрный флаг

и выпалить из пушки, думая найти тут

достойных этого благородного звука

джентельменов, но…

когда на борт «Вегетарьянца»

я недвусмысленно взошёл,

на меня как на старого вольтерьянца

какой-то странный стих нашёл.

сажусь в вольтеровское кресло

и так старпому говорю:

надеюсь, милый, вам известно,

что ямбов я не потерплю.

он отвечает: а что же вы

потерпите, капитан?

я говорю: потерплю например бристольский

четырёхстопный бренди.

во мне душа зашевелилась

от собственных бристольских слов,

и шхуна в прозу устремилась

со скоростью 175 узлов.

проза:

с тех пор во всех морях бискайских

я стал грозой для кораблей,

для вин – особенно токайских,

ну и для ямбов, разумеется

Борт «Остепенившегося»,

7.7.85

Матрёшечке вместо письма

опять до осени осталось так немного,

что даже слышен хруст её златых ветвей,

и всадник (не маркграф) сбирается в дорогу,

сверкая (как маркграф) кирасою своей.

её зеркальный миг в себя вместил багрово

полночные века с пробоинами звёзд,

а в шелесты знамён и в грохотанья крови

глядятся тишина и холод во весь рост.

счастливого пути, (марк-кто?)! прощальный кубок

наполнен до краёв. прекрасные края!

и в воздухе поют серебряные трубы,

безмолвную судьбу уже в себе тая

5.8.85

Городской пейзаж

опять от сумрака осталось так немного,

что даже виден час, стоящий на мосту:

чугунно наклонясь, похож он на немого,

глядящегося вслух в речную немоту.

и чудится: вода ничуть не твёрже стали,

и чудится: «ничуть» колышет эту сталь.

и тёмные часы так башенно отстали,

как сумрак вековой, сдвигающийся вдаль

15.10.85

«есть много полночей – старинных неизвестных…»

есть много полночей – старинных неизвестных,

их трудно позабыть, а вспомнить и пода…

всё небо за окном – их сказочное место,

и реют на ветру волшебные года.

и реет на ветру Матрёшечки любимой

молчанье, и оно от пламени свечи

колеблется едва – а чьи-то поцелуи

и чьи-то небеса по-прежнему ничьи.

останься всадником, двойник мой незеркальный,

пересекай простор, чтоб пересечь его,

чтоб кроме тишины, звенящей под копытом,

и кроме звёзд ночных не ведать ничего

17.10.85

«покуда вспомнит дождь, что он не только ливень…»

покуда вспомнит дождь, что он не только ливень

бездомно-голубой, но сам себе он кров,

какой-то случай вдруг – допустим, что счастливый —

на полуэскадрон московских шулеров

так звонко низойдёт – как звонкая монета,

которая звенит о солнечный бокал,

и, над столом склонясь, четыре эполета

не могут рассудить, кто больше проиграл.

и вот, войдя в него – не в дождь, а в транс сибирский,

не помнит ни себя, ни собственно кого.

на кончике луча – золотоносный прииск,

на кончике пера – обратно ничего

3 ноября 85

«шаги так звонко отличались…»

шаги так звонко отличались

от тишины, от ничего,

что даже прошлые печали

казались навсего-всего

каким-то призраком осенним

с походкой быстрого дождя,

когда по-шведски шепчут тени,

из Скандинавии придя.

«судьба, ты так неосторожна!

ты прикасаешься ко всем:

и даже к камушкам острожным,

и даже к девичьей косе.

есть в мире много горизонтов,

но я люблю из них один —

тот, который затерялся

и разломался среди льдин», —

так думал швед – четвёртый слева —

пред тем как повернуть коня, —

твои шаги, ночная дева,

в скалистой памяти храня

2.12.85

«обратный путь найдя по звёздам…»

Матрёшечке

обратный путь найдя по звёздам,

явился ветер предо мной:

он то ли всадник, то ли воздух

с какой-то вестью не одной.

он говорит: я встретил ливень.

пока его я обгонял,

он всё сказал мне торопливо,

ширяясь под ноги коня.

в его речах полубезумных

я встретил паузу одну,

она склонилася бесшумно

к непостижимому окну.

и в нём я видел облик дивный —

за тёмным веером лучей.

был угол ночи хрупко сдвинут

по воле утренне-ничьей.

и голос нежный я услышал…

и шпоры светлые вонзил —

в бока коня, в железо крышам,

па-ри-ра-па-ри-ра-ра.

22 дек. 85

«покуда ветер обрусеет…»

покуда ветер обрусеет,

он по-голландски будет петь

и очарованно успеет

ещё полцарства облететь.

и вот дворцовый постоялый

увидел он простор

и улыбнулся вертикально

и свищет дерзко до сих пор.

он скипетр держит, словно флюгер,

в своей обманчивой руке,

и плещутся бездонно фуги

на утопающей реке.

но Иоганныч-Себастьяныч

по этим клавишам – ба-бах!!!

и тотчас все мосты обрушил

в семи назначенных местах.

с другого берега

бежала осень

в одной накидке неночной,

и клавиши в немом вопросе

хромали под её рукой.

шла Ира по мостам,

держа в руке раскрытый веер,

и сразу холод перестал,

своим объятьям не поверив.

– вы из Голландии? – она спросила.

– из ней, – ей ветер отвечал.

– я по-голландски вас спросила?

– Дер Кнабе, – ей же отвечал. —

примите дождь в подарок,

возьмите хрупкий сей букет,

а то заброшу всё на крышу

за промежуток этих лет.

она взяла, он всё закинул,

стоял на крыше Иоганн,

и контрапунктом трогал спину

его Саксонский океан.

от ветра ещё не всего можно было

ожидать. Установлено, что высота,

до которой поднялся пепел при из

вержении вулкана Кракатоа (1883 г.),

была не менее 30 км., а следователь

но, на такой высоте воздух должен

еще обладать заметной плотностью.

Ирина веером смахнула

свою японскую печаль,

и контрапункт ходил сутуло

по себастьяновым плечам.

– вы кто – дитя или виденье?

кивните старцу, дождь погас.

– имея 5 по поведенью,

я строго думаю о вас.

когда от пристани отходит ветер,

когда выходит в океан,

он говорит: «на белом свете

так много разноцветных тайн!

есть чёрные, есть голубые,

есть белые, как паруса,

а есть прозрачные простые,

словно багровая роса».

– и дальше этой мысли

он, право, не летит.

– и цвет его обратный

никто не возвестит.

он мысленно пробасил:

да, это проба сил.

и тотчас ветер возвращает

ему свой сорванный парик,

а Иру в зайчик превращает —

старинной солнечной поры.

(в медвежонка)

не все успели вздрогнуть,

одни лишь флюгера.

и ветер, размахнувшись,

сказал: ну, мне пора!

она ему шепнула:

не смейте, Иоганн.

а он сдвигает полдень

в

в Саксонский океан

1.2.86

Преданья

он всадник или кто? вопросу без ответа

в поэме хорошо. её чугунных строк

ещё чугунней мост, послышавшийся где-то,

ещё стальнее тень от спешившихся звёзд.

сверкает и летит и странно непохожа

пришпоренная мысль ночного скакуна,

но всадник но маркграф но конный сей прохожий

он сдержан, как вдали вассальная луна.

река, чтоб отразить его герба теченье,

идёт почти что вспять – преданьям вопреки,

и полночь коротка, как этот миг ничейный —

замедливший в гербе отчаянной реки

12.2.86

«мы вышли в сад. и ночь туда же вышла…»

Матрёшечке

мы вышли в сад. и ночь туда же вышла.

нам с нею было так при месяце светло,

что каждый её шаг и виден был и слышен

и эхо обретал в безмолвии святом.

казалось, что весь мир, в тот сад случайно выйдя,

забыл обратный путь в обратные века

и, уже слыша всё, ещё всего не видит

и звёздный свой девиз коверкает слегка

10.7.86

Автопортрет с матрёшечкой

сегодняшнюю ночь, которая наклонно

с сегодняшним дождём за окнами стоит,

приветствовал бы я стариннейшим поклоном,

когда бы не старинный мой радикулит.

но свечи так светлы, что без поклона ясно:

Матрёшечка, наш век с семнадцатым в родстве —

и через этот дождь и через этот ясень,

в чьей вызлатился день сентябрьской листве.

всё видно сквозь бокал, наполненный заздравно:

и носик хитренький и облик дорогой

и даже некий век – семнадцатый заправский

и даже некий миг – такой же, но другой.

смотри, как смотрит дождь: от этих стройных взоров

ещё неслышней смысл и шелест тихих строк,

и непонятный лист таинственно разорван:

невинен смысл дождя, но почерк странно строг.

не в нём ли отражён с зеркально-скорбным блеском

закованный в броню таинственный маркграф,

что осадил коня так поздно и так резко,

как будто въехал в тьму праправнуковых прав?

в каком-то из веков – наверное в последнем —

случилась эта быль. а почему бы да?

ведь если скачет ночь по собственному следу,

то каждый её миг исчезнет без следа

17 сент. 86

«дорога конная так часто исчезала…»

дорога конная так часто исчезала

то в синеве ночной, то в лиственном лесу,

что всаднику сквозь сон другое сниться стало,

но конь ему сказал: «я вдаль тебя несу.

покуда город спал, трудился ветер звонко

над перековкой волн в простое серебро,

чтоб мог фонарь пытать – с жестокостью ребёнка —

подвешенную ночь за тусклое ребро.

чтоб выпытать у ней молчание сплошное,

чтоб выпытать её прозрачное число,

чтоб вспыхнуло оно средь зимнего средь зноя,

как пауза среди невыпытанных слов».

о, говорящий конь, о, синева ночная,

о, лиственная речь неведомых ветров,

о, песня, наконец!: так странно начиная,

ещё странней закончить я готов

30.3.88

1. Казаков с литературоведом Рудольфом Дугановым. Август 1970

2. Казаков с одноглазым «Нельсоном», нарисованным его братом Алексеем. 1975

3. Машинописная кн. В. Казакова «Стихотворения. Поэмы» (1974). Художник А. Казаков. На титульном листе надпись: «Дорогой Матрёшечке Ирочке Казаковой в день рождения 24.2.75. В. К.»

4. Казаков с братом Алексеем. Ок. 1975

5. Рисунок А. Казакова из машинописной кн. В. Казакова «Исторические сцены» (М., 1975)

6. Разворот из кн. В. Казакова «Мои встречи с Владимиром Казаковым» (Мюнхен, 1972) с наклеенным рисунком А. Казакова. На авантитуле надпись: «Экз. № 1. Дорогой маме. В. К. Оформление Алёши. Март 1975»

7. Рисованная суперобложка А. Казакова к кн. «Мои встречи с Владимиром Казаковым». Март 1975

8. Листки с текстом «Импровизации». Июль 1976

9. Кн. В. Казакова «Случайный воин» (Мюнхен, 1978) в авторской суперобложке

10. Авторская обложка машинописи стихотворения 1968 г. «Паровоз». 1978

11. Авторская обложка машинописи «Последнего стихотворения». 17 февраля 1979

12. Комната Казакова в московской квартире на проспекте Мира, 68. 1988