Небоне...

2008 (к роману «Дети богов»)

Погляди-ка, Грег, как глаза черны

у твоей луны, у моей луны,

слушай, сучий сын, как поет она -

не моя луна, не твоя луна.

Разделяет нас неглубокий брод,

слушай, козопас, как луна поет,

слушай волчий вой, причитанья вдов,

разбирай слова, пусть не слыша слов.

Пусть не слыша фраз, мерь на свой аршин.

Сам я, козопас, с тех пришел вершин

где снега лежат. Каждый год - за два.

Разбирай слова. Разбирай слова.

И в травы дыханье, и в песий скок -

здесь во все вложил свои речи бог.

Так развесь же уши, считай на три -

за науку после благодари.

Зазвенит железо ли, конь заржет,

золотой зенит, верно, не солжет.

Умирает ночь, но поет она -

не моя луна, не твоя луна.

***

Из тех Тегеранов, где небо одно,

Где вода превращается богом в вино,

Мой летучий кораблик, лети не спеша,

Как летит разделенная с телом душа.

От равнин, где бетон напирает на сталь,

Где хрустит под ногами оконный хрусталь,

Мой кораблик летучий, лети на заре,

Как галдящие птицы на юг в октябре.

Ведьмы, черти и оводы, духи земли

Мой кораблик летучий поймать не смогли.

Сквозь осенних расплаканных туч пелену.

Сквозь разбившую слезы о камень волну,

Сквозь долину теней, не замысливших зла,

Сквозь прозрачных и призрачных церкв купола,

Мой кораблик летучий, поребриком дня

Улетай, оставляя за бортом меня.

***

в чем мое утешение?

ну конечно же, в умножении

в умножении всех нелепостей

и во взятии черной крепости

а вода под ней взбаламучена

значит, надо стремиться к лучшему

к счастью всех... ну хотя бы каждого

пораженного общей жаждою.

коростели гремят костяшками

эх, родиться бы нам двойняшками

чтобы вместе шагать туманами

чтоб давиться чужими ранами

чтобы там, на древесной поросли

перепутались наши повести.

ПЯТЕРОЧКИ

Небо не грянет - но как же залить водой эту вот сумасшедшую плоскость большого дня; за какую беду или даже какой бедой, как болящим местом полюбишь меня, меня? Не меня - простого честного паренька, не меня - рыбешку плывущую на плаву, а меня - вращающего облака, как холмы на вертеле или как халву, как аптекарь, скручивающий папирос на проверку толстые поплавки. Ты найди меня - но не там, где есть море слез и не там, где сильнеет запах большой реки. Уведи по мокрому, не дыша, и впредь, и держа холодную руку в моей руке, и найди, пожалуйста, мне огонь, чтоб на нем сгореть, как сгорают вот эти, тонкие, на потолке, на чадящей лампочке с копотью по краям, на арене строк, где строен и деловит ангел гавриил подкатывает к мирьям, и упрямо гонит по склону овец давид.

***

вести за понедельник: эльза допряла пряжу, правда сидит без денег, без маникюра даже, без облысевших утиц в белом пруду ее, где неизменно крутится черное воронье. слуги ее горласты, в окна несет бедою, но зацветают астры, кружатся над водою - ты не cмогла бы так бы, ты не могла вообще, злобно смеются лягвы на колдовском плюще. в парке цветет крапива, пахнет прогорклым кофе, нам бы прожить счастливо, позже - земля и коффин, но подлетает лебедь к тонкой ее руке - а в предзакатном небе слышится "бре-ке-ке". ведьма ли с чертом дружит, мертвый ли в землю ляжет, черный ль челнок недужит на запрещенном пляже: сядь и плыви на берег, только в глазах темно - это в пустой пещере воет веретено.

город туманом дышит, крыши в закатном хроме, бедный народ под крышей молится на соломе, мать прижимает к сердцу чадо - и ни гугу, здесь никуда не деться другу или врагу. колокола на башнях, ставеньки на запоре, молится смерд о пашне, молится вор о воре, молится королева - или молчит она, справа бегут налево петельки полотна. выйдет прохожий редкий, в стенах заскачет эхо - это швеи-гризетки пучат бока от смеха: наш-то король в загуле, бродит уже три дня. ночь отливает пули из твоего огня. муркнет лукавой кошкой, скрипнется у порога - мол, отвори окошко, дверь отвори немного, где у печи горячей славные кирпичи... слышишь, внизу трубачат первые трубачи?

что не связала - свяжешь, что не поймешь - забудешь, черный челнок на пляже, черной крапивы узел, черным поплачут тени... нынче и так черно. в черное воскресенье черным завесь окно. льдинки как заусенцы, в храме улыбчив морок, плач твоего младенца слышится в коридорах, и на заре вечерней множится мошкара.

нам не успеть, наверно, к казни твоей, сестра.

***

Познакомься, браток, с войной. Хочешь жить - а пристало б ждать, зависать над женой-страной коль придет ей пора рожать. Вон старик - невысок, дурен, режет землю, разводит кур, а когда-то был почтальон, сердцеед или балагур. Вон козел доедает куст, подтверждая - суха земля, эту землю сжимал Прокруст, это он сокрушил поля. Погляди, как глашатай сер, это ноги его в пыли, это выживший Агасфер, обошедший вокруг земли. Повидал старикашка мир, мир непрост, и старик непрост, потому как, о черт возьми, все непросто при свете звезд. Выйдет солнце - все та же пыль, тот старик, но уже Силен, та же сказка, она же быль, потому-то вставай с колен, и не суй мне культяпый черт, свой обрубок - давай вина. Что жена? У жены аборт? Здесь все то же: страна - война.

***

Когда тебя вынесут в сером костюме с руками и прочим в районе гортани (а это случится, конечно, в июне, чтоб снег не светлел и не скрипнули сани), когда тебя вынесут в старые сени (нет, лучше по лестнице, в угол затылком, чтоб дворник, с усильем считая ступени, ругнулся негромко и бросил бутылку), когда тебя вынесут - как-то по-детски, лицом к полунебу (ведь прежде бывало, что мать, накрывавшая щечки младенцу, вдруг вздрогнет - и сдвинет слегка одеяло, и, щурясь от солнца, увидятся зебры больших облаков и расплавленной крыши), когда тебя вынесут, жухлые вербы вздохнут и зашепчут немного потише. И будет на кладбище мокро и пусто, тебя понесут по разбитой тропинке, и грузчик, захаркав свирепо и густо, с усиленным чавканьем тянет ботинки сквозь глину - отметим, в присутственных лицах на кладбище будут, конечно, соседи, начальник с работы, больная девица (покажется ей, что автобус не едет. Соседство покойника - злое соседство, мертвец равнодушен к невзгодам и хворям, а бедной девицы суровое детство отмечено свинкой, ангиной и корью, и зубы болят и прострел в пояснице - она достает из кармана платочек), и будут на кладбище черные птицы и ветви березы, все в родинках почек. И будет табличка (кресты по дешевке, под стеклышком фото и буквы из злата, а также решетка затейливой ковки - все будет, но позже, пока рановато). И там наговаривать станут такое, что встал бы и смылся домой поскорее, и даже начальник, махая рукою, тебя назовет незабвенным Андреем, хотя ты и Дмитрий - но это детали, которые вряд ли изменят картину. И кто-то расскажет как прежде гуляли: одной канители на восемь с полтиной. И били тарелки, и били стаканы, и ты, улыбаясь виновно и грустно, по дальним квартирам растаскивал пьяных, хотя в понедельник светило два устных. И грузчик чихнет, и девица заплачет, и всхлипнет ребенок. И во поле где-то смешной самолетик АН-2 помаячит и скроется в небе зеленого цвета.

Центурион

Центурион на башне проверяет часы стражник, старший и страшный лезет к себе в трусы ловит там - то ли вошь то ли что-то. не разберешь.

колодцы засыпаны солью на четырнадцать дней пути рабов отпустить на волю и дальше вперед ползти до ворот Британии или вообще туда, где моря удобрены пылью осколочного янтаря

у всех матерей округи по сиамских два близнеца центурион помнит руки но увы, не помнит лица и как они повстречали друг друга на злом торжке где их прижимали вплотную, щека к щеке

моим ракетным паяцам думает центурион пора б надавать по яйцам ибо имя им легион и вправда, куда уж больше а пушечный вар не в цене в какой-нибудь, может, Польше... но, увы, не в этой стране.

а мельница, значит, вертится и вспарывает, значит, жесть а центуриону не верится что пальцев не пять, а шесть на левой руке, а на правой - кольцо, дешевый агат подмигивает оправой как будто твердит лукавый привет, сынок, это ад.

о, дьявол коммуникабелен он любит - о том, о сем не с Каином, значит, с Авелем не с Авелем, значит, с Бабелем не с Бабелем - значит, с кабелем и даже с ним, с кобелем.

o том, как строилась Троя о том, как киряли по трое о том, что вошь на толчке равна журавлю в руке. а у центуриона сушка. - Пора поработать, душка! Не хочешь рубить мечом - флагшток подпирай плечом.

колодцы засыпаны солью в Мертвом море вода - лазурь податься, он думает, что ли куда-нибудь к Мысу Бурь и ползать там, очумело про баб твердя и про ром... но хоругви мятежников белы направо, точнее, белы налево - блестят серебром.

2024-2025

День пиз**нь начался незаметно

Массово засейвилась пехота

Солнце, продремавшее до света

Осветило чёрные ворота

Интендант раздал по кружке меда

С маслом или джемом, нам неважно

На высокой башне дроноводы

Подняли кораблик свой бумажный

В черном замке злого властелина

В это утро тоже не скучали

Там лепили скорбь из пластилина

И шаланды, полные печали

Звезды окружив протуберанцем

Ведьмы, духи, вороны и черти

Извивались в непристойном танце

Призывая маску черной смерти

Как кому, а мне неодолимо

Не хотелось лезть в чужие страхи

Но война была необходима

Как целебный суп из черепахи

Избежать сей гибельной отравы

Мог бы лишь младенец в колыбели

Да и тот ужасно и кроваво

Сгинуть мог при вражеском обстреле

Так развейтесь боевые стяги

Трубачи, трубите громогласно.

Ввысь лети, кораблик из бумаги

Там где смерть под маскою не властна

***

Кай и Герда

На дне фиорда

По приказу Тёмного Лорда.

Ход лосося по тёмным речкам

Страшен маленьким человечкам.

Кай у Клары украл кораллы,

Клара слушать его не стала.

Тёмный Лорд, бывший Кларе мужем,

Оказался ещё похуже.

- Кай, мой бедный, — рыдает Герда. —

Лорд коварный, жестокосердный

Превратил тебя в рыбу нерку.

Что же делать несчастной Герде?

Рыба нерка идёт на нерест.

Шёпот волн или листьев шелест —

Все ответом и все вопросом.

Герде видится стол с подносом,

Трюм «Мэйфлауэр», скрип чахотки,

И уключины старой лодки.

Герду ждут Новый Йорк, Оттава,

Ждёт понтонная переправа.

Паровоз, пароход, «Титаник»,

Волк тамбовский и тульский пряник,

Джунгли дальнего Суринама.

Ждёт Гавана и ждёт Панама.

Войны, призраки революций,

Ждёт Европа её на блюдце,

Ждёт с крестом медсестры косынка,

Ждёт винтовка, и ждёт дубинка.

Дети ждут, и число их десять,

Ждет над рощей щербатый месяц,

Ждет развалина лунохода

Под Тангейзера гулким сводом.

Слава ждёт, шепоток бодрящий,

Слезы, в прошлом и настоящем.

Смерть, забвение, воскресенье,

Град Господень и в нем спасенье.

Только как ей покинуть Кая?

Вы не знаете? Я не знаю.

***

Нафига проклятые предместья блещут серебром и сердоликом?

Я хотел явиться бы к невесте нищим, оголтелым, многоликим,

тонким, как намёк за чашей эля, грустным, как осенний грустный дождик,

чтоб свое порочное веселье уронить на пол у белых ножек..

Но строка моя неудержима, словно поступь тролля-новобранца.

Длится, длится эта пантомима, это наважденье злого танца.

Замок загорается без связи, едет без дороги дикий поезд,

и рука твоя на коновязи как узду наматывает пояс.

Шторм и штиль, закаты и рассветы, отраженья похоти и рока —

это рассыпается планета на пути меж югом и востоком.

Это не бряцание, не шелест и не стук копыт по гнилозему:

это нас оплакивает вереск на пути меж домом и не домом

***

("Исток", принц Ши-но Эйрику)

Что бы сказал он, старый архонт, в тот миг, когда небо над ним

прорвалось тысячей тысяч звезд,

построив вселенский невиданный мост,

ведущий прямо в Мальстрим?

Уйди, архонт, убирайся, бес, оставь меня вне игры, —

я пойду один в таинственный лес,

я дойду до Черной Башни чудес,

где духи леса добры.

Там будут Ши скакать под луной и песни петь до зари,

и в башне будут гореть до утра золотистые фонари.

Над садом, над садом, над кровлей ветвей под желто-красной луной.

И лошади пусть понесутся вскачь,

и ворон будут лететь и грач над нашей бедной страной.

Но пламя небес горит сильней чем любой из земных огней.

Ступай же, бедный мальчик в свой лес,

но помни — наступит время твоё,

но помни — царство придёт твоё из ржаво-серых теней