Небольшие стихотворные размышления о жизни

(Цикл о творчестве) Зима

Чёрно-белая зима в чёрно-белой краске,

Не давала мне причин предавать огласке:

Научивши ощущать радость от вагонов, Уносила меня прочь от пустых перронов,

Обелила за окном горы и равнины,

Увеличила мне лето ровно вполовину.

О прошлом месяце

Та зима в прожилках серых,

С леденящим откровеньем,

И мороз, скрипя винилом

Своих северных ветров,

Щедро выдали мне время

Возвратить осколки детства,

И впаять их в бесконечность

Ежедневных голосов.

В благодарность за возможность

Заслониться от надежды,

Уберечься от обмана

Летних, августа стихов,

Я не стану больше слушать

Тех, кто ненавидит зиму.

Кто сказал, что жгучий холод

Не приносит отпусков?

(Цикл о творчестве) Размышления во сне

Мысли формируют их судьбу,

А не то, что мы привыкли думать.

Даже, если вникнуть в ворожбу,

Все равно не перестанем «слушать-

пережевывать» уже прошедший день.

И с собой делиться пораженьем,

И часы тягучие тянуть,

Объясняя сложные моменты.

Забывать о пустоте вещей,

Уноситься вдаль на крыльях ссоры,

Возвращаться в одинокую постель,

Уколовшись размышлением шпоры.

Спрашивать себя: зачем ушел?

Или: почему я возвратился?

Убегать от напряженных дел,

Вспоминая, что опять родился

Новый день, как тяжкая вина

В поздней битве страхов наудачу,

В голове твоей, как та страна,

Отобрав всю волю непрозрачных

Мыслей граждан о ее судьбе,

Проходя по оголенной теме,

Запрещая думать о войне,

Словно утонув в раскрытой вене.

Вот бы провалиться и уснуть,

Запретить для мыслей схожесть с ветром.

Только тянут размышления ко дну

Оплетая, погружая в недра

Той истории, что, приравняв к судьбе,

Проскочившей жизни неудачной,

Каждого, кто думает во сне,

Что он избежит своей же казни.

(Цикл о творчестве) Разговор с дружбой

Город юности всплыл остановкой трамвая.

Дружба мне подмигнула, шепнув "тормозни".

***

У нее я спросил, - Как с тобою остаться?

Станешь ли обнимать наши прежние дни?

Ускользнешь ли во тьму, искореживши шпалы?

Иль потушишь вагона ночные огни?

Ничего не сказала мне верная дружба.

Постеснявшись разрушить наш нежный дуэт,

Но потом проворчала и стиснула зубы,

- Ты не видишь, что нашего города нет?

Он исчез под водой, и не видно причала,

И давно не доходит до берега свет.

Ты себя не пытал раскалённым металлом,

Я не жгла себя пламенем под трафарет.

Безразличие, вспыхнув последним сигналом,

Запретило нам думать, что может рассвет

Наступить в нашей дружбе. Я тихо слиняла,

И нашла по дороге надежды браслет.

- Подожди, не спеши, - умолял я строкою,

Тебе стоит вернуться! Я жду твой ответ!

Но она помахала с подножки рукою

И забрала с собою последний билет.

(Цикл о творчестве) Слезы

Как стружка яркая взлетела, на миг зависла и упав,

Слеза вины слепящим телом, утихомирила свой нрав.

Напомнила земной печали о грешной радости души

В просторном и воздушном зале неоперившейся тиши.

Сказала о простом народе, а не о вычурных стихах,

Не позабыв о женском роде и об изнеженных руках.

Запела песню. О себе, любимой. О той несбывшейся мечте,

Чтоб высыхать на склоне Нила, как на раскрывшемся кресте.

Пройдя в Египетской пустыне не сорок лет, не пятьдесят,

Открыла новые долины, хотя они не воскресят

Слез рабства или несвободы. Но много слез - напрасный труд.

Они в просторах небосвода забрали старости уют

У ярких звезд, с одной лишь просьбой: заметь меня!

Не пропусти, когда я выйду на дорогу,

Не задохнувшись взаперти в ложбинах грез.

Протри слезинки и научись благодарить,

Но лучше дай им проявиться и перестань себя винить.

(Цикл о творчестве) «Четыре по фразе» актера Аввакума

Мечтать перестал он о скорых победах.

Все быстрое - редко достойно.

Уж лучше погрязнуть в тягучих беседах

Чтоб выйти из них придорожно.

Погасли огни на центральной арене,

И надо понять, что в антракте,

Под страстные песенки у менестрелей

Закончились сцены спектакля.

Закрылись кулисы и в зрительном зале

Остался сидеть как на стразе

Мой друг Аввакум, постаревший актер,

И молвил: «Четыре по фразе».

1. Замедли свой бег - человека поймешь.

Забрать у желания стада,

Попытки измерить линейкой успех

И не посочувствовать смраду.

2. Не принимайте потребность суда,

Смертельно изранив надежду,

Но прежде послушайте пенье дрозда

Чтоб не быть запалом поспешным.

3. Сдержите желанье убить таракана.

Собою проверьте. Готовы?

Чуть капните солью на свежую рану -

Почувствуйте боли основы.

4. Когда же захочется высказать рьяно,

Все то, что давно накипело

Замрите, чем злостью голодною пьяно

Объесться учебного мела.

Привстал Аввакум, сигарету зажег,

Прошелся по сцене-заразе,

И пеплом присыпал на пальце ожог,

Сказав нам последнюю фразу:

Откиньте опалы, свободу даря!

Воспряньте, на поле танцуя.

Ведь нечего в спешке собой оскорблять

Негласную сцену людскую!

(Кипрская серия) Камни и цветы

Из-под камней растут цветы,

Считая, что не благородны,

Что лишь в землице плодородной

Способны вырасти они.

Подобно мыслит человек:

О неуверенности, крахе,

О жизни, проведенной в страхе,

Смыв юности максимализм.

Но капля наполняет море,

Как микромир в огромной споре

Как спит солдат в ночном дозоре,

Рывками заслоняя свет.

Судьба камней неуловима,

И чтоб росток пророс из глины

Его начало в сердцевине

У бога вызовет вопрос:

Пробьет ль живое неживое?

Ответ не сложится в просторе,

Лесов с пустыней в разговоре,

Осознанный не целиком.

Но повторять не перестану

Земле, невспаханной ни разу

Неверием, чудную фразу:

И на камнях растут цветы.

(Кипрская серия) Древесный небосвод

Недавно я увидел древесный небосвод.

Он был подобен сердцу носорога,

Как в джунглях неизвестная дорога

Меня ведет по сросшимся лесам.

Два дерева слились как близнецы,

Которых не разрежешь, не раздвинешь.

Их общая судьба – ветвей концы,

Уставшие скользить по краю нимба

Лесной тиши, расстрелянной во сне

Пустой надеждой, долгожданною свободой.

Мне хочется обнять прошедший день,

Как те деревья, преодолевая непогоду.

Взлететь к макушкам снов и раствориться наяву

В исчезнувших мечтах, проститься с другом

В заброшенной любви, и в не предавшем круге

Себе, собой, себя в прошедшую войну.

Я и друзья,

Я и любовь,

Мы никогда не расставались,

Мне только кажется, что жизнь идет вперед,

Она зависла, замерев и оказалось,

Что мы летим в древесный небосвод.

(Кипрская серия) Деревня Лофу

Нас Лофу встретил отраженьем,

Раскинутых семи холмов.

Камнями звучных ударений -

Дорожек ярких рукавов.

Химер ночных – даров видений

На выступающем хребте,

Хранит историю сражений

Стен темно-рыжее кашне.

Окон древесные преграды,

Атласных крыш на высоте,

Набор крестов - всплеск канонады,

В подслеповатой густоте

Гардин и плюшевых фасадов.

Ветхозаветный разговор о прошлом,

как о настоящем - непрекращающийся спор.

И виноградная лоза в обрезанном кусте дрожащем.

В лесах нехоженых гроза.

Туманный воздух - недотрога,

У шишек елей отобрав,

Массив непознанной дороги,

Прорыв моста, заулков вязь,

Пастушек местных песен песни

И черных сосен торжество.

Нам скоро Пафос неизвестный

Откроет дверь своих даров.

Прощай деревня, невозможно

Забыть земную красоту,

Пройдут снега, мы вспомним Лофу

И поклонимся волшебству.

(Кипрская серия) Старушкам Кипра много ль надо?

Старушкам Кипра много ль надо?

Что б сено было во дворе,

Чтоб между двух домов ограда,

Сопротивлялась в январе промозглой стуже.

Понемногу,

Что б мясо жарилось в саду,

Что б сыр не плавился на гриле,

И свежий хлеб, набравшись силы,

Мог побороться с шаурмой своим теплом,

Отдавшись печке.

Расставить стол под желтой крышей,

Вино из бочки перелить

В наипрозрачнейшие ниши, уверенные, как гранит,

Что их опустошат мгновенно.

И не забыть перекрестить тарелку с жареным «Халлуми».

И помолиться на ходу, добавить черного изюма и «мокоронья ту фурну».

Все просто, без излишней спешки,

Дождаться внуков и детей,

Рассаживая их по кругу,

Услышать горстку новостей

О том, что произошло в деревне,

О том, что будет урожай,

О том, что в жизни быстротечной

Не попадаться на глаза чужим проблемам и заботам,

Ведь хватит собственных крючков

У старости и без работы

В пространстве мудрости часов.

Приходит вечер. Затихает

День суеты. А болтовни

Старушки Кипра презирают, как данности ночной возни -

Их танцы в греческой таверне

Забавной музыки полны.

Рука, плечо, носочек, пятка,

Ритм, звуки, голоса.

И закружились в беспорядке, разбрасывая телеса,

Сертаки, Сиртос, Карсилямос:

Все танцы близких островов

Объединились в белый Папос

У наслаждения основ.

Но вот наступит темень ночи,

Ведь мало света в фонарях.

Старушек кончится работа.

Подушек мягких теребя,

Они погрузятся в былое,

В прошедший день как в тонкий слой.

На цыпочках пройдет по слою

Христос, погладив сна покой.

Укроет тихо одеялом

Старушек Кипрскую грусть.

И успокоит поцелуем

сомнений завтрашнюю суть.

И пропоет им серенады

В ночной оливковой тиши.

Старушкам Кипра много ль надо?

Им? Только - радостной души!

(Кипрская серия) Выход в море

Паруса, как старые крылья востока,

На древней подушке воды,

Расправили веер широкий,

У берега падшей земли.

И выли они, и кричали,

И бились о груды морских,

Задумчивых ветров печали,

В чалмах у лучей золотых.

Тем золотом солнце гордилось,

Плясало и пялилось вниз,

Играя с расплющенным диском,

Нагнав леденцов соляных.

Почувствуй их вкуса ядреный,

Крупинок разбросанный град,

Кусочков судьбы окрылённой,

Морского резца водопад.

Не надо ни чьих разговоров,

Не надо восторженных слов,

Напейся бодрящих просторов

Под сенью седых парусов.

(Кипрская серия) Дремота в полете

Как тот жених, что долго ждёт,

Аэропорт шумел шаманством -

Кусками сотканных минут,

Отплевываясь чемоданом.

Иллюминаторы, салон

Взлетели в гущу небосвода,

Как уходящий перезвон

Далеких птиц у небосклона.

Крыло ракетою стальной,

Поймав воздушное удило,

Играло музыкой ночной

Охранникам небесным милым,

Тем, кто сидел на тучах тучных,

Изобретая чудеса

И направляя в цель, как лучник

Прозрачных стрелок корпуса.

Себя почувствовав всесильным

Усевшись в кресло корабля-

Летающего вездехода-

Обученного журавля.

И возносясь как в манифесте

В вечернем небе, в феврале,

Я помахал, как той невесте,

Аэропорту на земле.

(Цикл о творчестве) Сальвадор Дали

Стрелки бегуньи настольных часов -

Много коней у заклятых врагов.

Девушка - кот, суеверный, орех ,

Ночью настигнет их сладостный грех.

Мрачная сказка сверлит на бегу,

Давит и мучит, и требует ту,

Кто напряженье вины, перебив,

Даст им спокойствия нежный мотив.

Не наступая на праздничный пост,

Грудью прикроет священный погост.

Жизнь - в откровении счастья, в вине,

Жирная птица пробьется в окне

И разобьет те часы на столе,

И на прозрачной от стекол земле,

Острые стрелки от горя хрипя

Не заберут у свободы коня.

Крыльями утренний свет разогрев,

Девушка силой раскроет орех,

И понесется, усевшись верхом,

В небо огромное с черным котом.

Кот улыбнется, у бога спросив,

Где у часов судьбоносный массив?

Как им пробиться сквозь времени глаз,

Чтобы проснуться на утро и в раз

Перенести обнаженность насквозь,

В реку свободную - в век голосов,

В вечную радость открытого дна.

Девушка скажет: «Спасибо, весна!»

Долго стоял у картины Дали,

Так пробивался я сквозь попурри

Всех его снов, улетающих ввысь,

Что прокричал: «О мой мозг, сохранись!»

(Цикл о творчестве) Клоп на бумаге

Слушать внимательно -

Нету урона, но

Надо проверить испуг.

Опыт ума как стихов пересуды

В зеркале сна распахнуть:

Черная смута на яркой бумаге –

Клоп на ночной простыне -

Самокопанье как море отваги

В тексте – в холодном огне.

Слогом бесчисленный опыт химеры

С мякоти фразы слизать

Рифму в строках стилевых браконьеров.

Копьями слов разодрать

Стройные буквы как песни чужие.

Ручку, засунув в носок,

Уйма клопов, поклонились стихии

Саморедакторских снов -

Тайных заметок. Пробив полотнище

Стона бумажных дверей,

Рукопись сжечь, разметав пепелище

По небесам площадей.

Клоп – властелин, как рапира фемиды,

Может идею свернуть

Или пером кровяной колесницы

Поры сюжетов проткнуть.

Нету спасенья от вражеской смуты,

Но никого не виня,

Можно вернуться к стихосложенью

Только убивши клопа.

Восточный акробат

Закат - корона, год - осенний,

Воронами - венками, и к норе

Канатоходец в поднебесной

Ползёт по нитке в сентябре.

Он впереди причалы слышит,

А сзади пропасти высот.

Себя он точно не обидит,

Но накричит на мелкий сброд.

Его спросить - себе дороже:

Зачем потеешь в небесах?

И, затянувшись папиросой,

Качаясь, усмиряешь страх?

Ведь можно, достигая цели,

Идти земельною тропой

И, принимая небо верой,

Ходить с прикрытой головой.

«Но нет! Не надо ветров скверных,

Я не хочу иных даров,

Пускай ничтожества поверхность

Земли лишит своих основ.

Я посвятил себя полету,

Я устремился в высоту,

Я назову себе кометой,

Когда потрогаю звезду».

Сказал и тут же закачался

Меж равновесия вещей,

Одной рукой, махая скалкой,

Другой, толкнувши рой сетей,

Вдруг появившись, обездушил

Большого дерева огня

И, падая, раздвинул лужу

Горящей ниткой бытия.

Всё оказалось очень просто -

Канатоходец был слепой.

Он мёл мечтами по помосту,

Где нитка выгнулась дугой.

Она хотела подтверждения

В идее собственных мерил,

И убедила совершенство

В переиначиванье сил.

Когда растёшь в самообмане

И дышишь небом как землёй,

То отражаешься в тумане

Обычной лужей грязевой.

Ты не пройдешь канатоходцем,

Ты станешь по грязи ползти,

И будешь ждать, чтоб стихотворцы

Порвалираны на груди,

Как восхищение предметом.

Им будет чуждо волшебство.

Закрой бесплодные советы

И погрузи себя на дно.

Оттуда вылетят вороны,

Ведь только в самой глубине

Возможно закопать корону,

Чтоб прекратить ползти к норе.

(Венецианский цикл) Бутерброд перед полетом

Купите бутерброд перед полетом -

Найдите пять минут в аэропорту.

Подвижными ступеньками с отсчетом

Уймите ожиданья суету.

Забудьте о прошедшем расставании,

Не думайте о встречах впереди,

Законченного плена у прощания

Расположите в полюсе груди.

Наполните его без проволочек

Трактовкой сна и скоростью пути,

Ведь крылья у судьбы на стык короче,

Когда не отдаешь свои долги.

И разделите бутерброд на части,

Чтобы соседям голод утолить -

В небесном путешествии подвластном

Святую тишину установить.

Она нужна как оттепелей роды,

Как саженцы березок во дворе,

Как долгая молитва в непогоду

Для облачных отрядов в серебре.

Чтоб звездопад не помешал на взлете,

Чтоб птица не столкнулась с кораблем,

Чтоб двигатель гудел дыханьем ночи,

И было Демиургу нипочем.

Ведь только он владеет полным небом -

Поддерживает летчиков душой.

Меня же он одаривает хлебом -

Вечерним бутербродом с ветчиной.

(Венецианский цикл) Венеции варенье

У бога нет любимых городов,

Но сладкое сливовое варенье

Намазал он, измерив уголком,

Венецию, отдавшись наслаждению.

Ночь-самолёт, иллюминатор-город,

Сосед храпит, придвинувшись ко мне,

И стюардесса, убирает ворох

Разбросанных стаканчиков во тьме.

Наш самолет собрался на посадку,

Огни аэропорта вдалеке,

Танцуя косяками с инеем вприсядку,

Прогарцевали голые в окне.

Венеция зеркальною стропою,

На отражение крылья уложив,

В прорезанных оскалах без запоя

Налила негустой аперитив:

Коричнево-зеленый вкус распоров,

Задумчивые волны набекрень,

Существованье, модные гондолы

У выживших развалин взяли в плен.

И стюардессы на дозорном стане,

Не доверяя опыту ничуть,

Себя и пассажиров, как в колчане

Потребуют ремнями пристегнуть.

И самолет земли коснется,

И трап объедет люки лопастей,

"Тревизо" полусонно улыбнется,

Позевывая дугами дверей.

Венеция дыхнет почтенной стужей,

Откроет рой каналов и мостов

И скажет мне, что я ей очень нужен:

Ей хочется подвижных голосов.

И я добавлю голос восхищенья,

Добавлю полюбившийся мотив:

Как сладкое сливовое варенье,

Италию сам бог решил вкусить.

(Цикл о творчестве) Летающее стихотворение

На стыке жанров не отвечу

На ржание стихо - коня,

Когда у хлева невозможно

Услышать топот бытия.

Нагайки ветра - в шпиль Надежды,

А шпора рифмы - в конский зад.

Открылись вехи вдохновения,

Разбив словесный листопад.

Летят за Верой обнаженной,

Как на плечах ночной волны

Законы строчки отраженной

От непорочности Любви.

Но конь упрямый, крылья мокры

От слез, от снега, или сна,

Любовь с Надеждой ускакали,

А Вера метит в небеса.

"Когда строку диктует чувство"

Она раскроет перебор:

Тут нету прошлого искусства,

Тут есть стихов (в камнях) забор,

А лошадь перепрыгнет стену,

И стих одной строкой готов!

Но не спеши, закончи смену,

И на двери повесь засов!

Как конь-поэт, так день столетьем,

За миг проскочит. А потом

Любовь, Надежда, Вера встретят

Ритм - поэтический содОм.

Люстра

Гостиница манила теплым светом,

Раскрытым позолоченным зонтом.

И метрдотель, рисуясь сигаретой,

Впустил меня, удостоверенный отцом.

Мы поднимались на прозрачном лифте,

Глотая коридоры, этажи.

И чтобы не винить себя в ошибке,

Вмиг перестали верить в рубежи.

Дверь в номер распахнулась. Незаметно

Ковер был мягок и невозмутим.

Картины на стенах авторитетно

Не отрицали городской интим.

Зажегся свет, под потолком висело

Огромное, массивное стекло

С расправленными крыльями пробела

Но, оказалось, люстрою оно.

Плафоны упирались в поднебесье,

У потолка оттяпали оскал.

И, набросав на стены фарисейство,

Свет ликовал, как солнечный Байкал.

Конец у люстры был направлен к низу

И пикой выделялся, не мечом.

Кровать под этой острою грудиной

Раскинулась двубортным кораблем.

Я лег в постель, пространство обдувало

Богатством неги, требуя покой,

Но мне под всепуховым одеялом

Не засыпалось. Тершись головой

О пряную подушку, я заметил,

Что люстра наклонилась набекрень

И зашептала мне, как спящий Йети,

Направив пику на меня, как на мишень:

"Расслабься, это же совсем не больно,

Когда я проколю тебя насквозь,

И вместе мы повиснем придорожно

Над улицей рождественской звездой.

Нам будет мир казаться вседоступным

И крыша нам расправит паруса,

Мы полетим над городом послушным

И будем совещаться в небесах».

Я стал будить отца (он не проснулся)

И попытался прошептать ему,

Что я осоловел, соприкоснувшись

Со страхом, что на люстре улечу.

И жизнь моя промчалась метеором

Несчастных шесть не полных, мнимых лет.

Я вылез из кровати под надзором

Пижамных рукавов, дающих мне совет:

«Забейся в угол, там тебя прикроет,

Подруга-ночь до наступления теней

От утреннего солнечного спора

С гостиничною люстрой кто главней».

Так угол поглотил меня спросонья,

Как будто приголубил небытие

И до утра, прикрывшийся ладонью,

Я уплывал к молящейся стене.

Но люстра не упала, не пробила,

И не разбилась в пышущий матрац.

Она с наскока темень отключила,

Закаливая собственный эрзац.

Наутро мы уехали. В дороге

Молчал я, все боясь произнести,

Что ночи для отца – святые скобы,

А для меня - затмения в груди.

Ведь мы скитались по полям сражений

И выживали, горя надкусив,

В чужой стране, напившись откровений

Гостиничных врачей паллиатив.

Прошли года, отца давно уж нету,

Треск канонады отошел ко дну,

Но я не забываю раритета

Как люстра с неба падает в бреду.

Конечно, это были детства взмахи,

У памяти кузнечные меха

Пропорционально убирают страхи,

Как чистят лапы моря берега.

Но в баре у закрытого отеля

Куда я захожу по вечерам

Задумчивый рассказ метрдотеля

Заставил меня верить в чудеса:

«Гостиничная люстра оторвалась,

Упала на гостиничный матрац,

Насквозь пробила груду одеяла,

И завершила пение злорадств».

И осознав, что счастье я приблизил

Намного раньше, чем казалось мне,

Ведь детство для той люстры - не обитель,

Хоть и останется со мной наедине.

Мой двор

Двор для меня аукнется зерном,

Пусть даже много лет каленых скину,

Покроются былинным серебром

Качели в отголосках бригантины.

Кирпичный склад, от ран рассвирепев,

Отбросит кровяное отраженье

На мятую песочницу, стерпев

У глиняных комков перерождение.

С дорожными колдобинами – страсть,

С корабликом у ручейков - надежда,

Старушечьих скамеек - пересудов рать,

А у подъездов - тайны единенья.

Турник и брусья – голоса побед,

Пролеты лестниц - горести мотивы,

Когда у поцелуев нерадивых,

Оставил путь желаний тонкий след.

Ковры на перекладинах – событья

В пыли забытых дворовых вершин.

Смиренный талый снег - грачей открытье

Весеннего движения гардин.

Крутящихся колец, как каруселей крики,

У центробежных сил на вертеле

Насвистанных подшипникам религий,

Летящей в карамелях детворе.

И дед Ульян с соседнего балкона,

Играя от безделья топором,

Наяривал из дерева дракона

Чтоб посадить его во двор тайком.

Дракон трехглавый, мы в него метали

На скорость перочинные ножи,

Так тексты Моисеевых скрижалей

В Синае получали стеллажи.

На голубятнях стены облипали

Заснеженным пометом. Матюки

Хрустящей скорлупою голосовали

За тропы крыш у сонной беготни.

Вороньи гнезда – голубям не пары,

Как небожители у веточных лесов

Притягивали зрителей оравы

Залезть поверх древесных животов

И погрузиться в тайные стропила

У птичьих домиков нетронутых никем,

Чтоб перебить воскресные позывы:

Разворошить воздушный Вифлеем.

Крутиться «солнышком» качели не мечтали,

Но не жалея собственных границ,

В займы у смерти стойкостью калибровали

Прыжки в свободу будущих темниц.

Железных горок – «Царь Горы» послушный,

Как неизменный атрибут у детских снов,

Их полуострая отточенная грудка

Порола брюки – злой удел у дураков.

Мы были дураками у несчастья-

Оно не прижилось, чтоб задушить

Сурового настырного ненастья,

Что счастью удалось уговорить

На откровенья трудных переходов

От детства к отрочеству, к юности хлебам.

На веру в первородную тревогу

У взрослости к стареющим стезям.

Двор не беги так быстро, подожди немного,

Дай покупаться в памяти - зерне

На разрыхленной мякоти дороги,

Болтающей с судьбой на волоске.

Я брошу то зерно в размягченную почву

И окроплю слезами детских драк и ссор.

Зерно взойдет ростком в прошедших оболочках

И восстановит прошлой яви двор.

Двор вылез из зерна испугами тугими

Как прыщ у юности растущей, втихаря,

И снял с глаз шорные бинты нагие,

Но ничего ведь не бывает зря…

Небесная баллада

Я бежал за солнцем в темноту

Девственных просторов - в вышину,

Чтоб узнать дневную жизнь Луны -

Бесконечной слепоты.

Но Луна прощалась по утрам,

Бороздила дымкой по полям,

Исчезала в пламенный рассвет.

Проявляя иноземный цвет.

Уходил домой на эшафот

Солнца и Луны круговорот.

Казнями усталых льдов с небес -

Вероятности крутой замес.

Только звезды могут дать ответ

Про Луну и Солнце. Их обет:

Не пересекаться никогда.

И вопросы сыпались в века:

Где Луна проводит солнца день?

Где у Солнца ночью лунный плен?

Почему Луна в рассвет ушла?

И на Солнце не видна?

Что проносит Солнце в лунный ход?

Почему Луна не строит плот,

Чтоб лететь просторами - грести

В океане млечного пути.

Звезды долго думали явить ли?

Поделиться ли со мной? Остановить ли?

Может просто замолчать на небесах?

Но благословил их бог на голоса:

«Солнце и Луна, как сон Вождя,

Были неразлучные друзья

До того как в мир она пришла -

Новоиспеченная Земля.

Бог тогда поверил, что пора

Посадить на трон на роль Царя

Солнце, освещающее все,

И поджег дыханием крыло.

В небе Солнце - огненный кулон.

На Луну Бог вылил водный трон

Остудил ее холодным косяком.

И короновал ночным вором.

Став светилом, перестало плыть,

Затвердела молодая прыть

И на небе закрепиться удалось:

Солнце неподвижно улеглось

Между звезд. Но для Луны восход

Перестал светить, как старый гололед -

Мрачное вращение вокруг Земли,

Как основа формулы судьбы.

Раньше не было ни дня, ни ночи,

Не было длиннее, не было короче,

Но Земля просила сделать так,

Чтобы сутки ровно поделились в такт:

День и свет, как части у вершины.

Ночь и темнота, как части у низины.

А Луна и Солнце - два чужих супруга

Не пересекутся осями друг друга»

Вот тогда - и в тот же самый миг,

Словно первородный взрыв меня настиг,

Ясностью пробило смысл отношений -

Двух частей у космоса в солнечном брожении!

Так же точно оказалось у меня:

Третий в паре, как земля - планета вся

Появилась между солнцем и луной

И разбередила, намертво, покой.

Перебила у гармонии хребет,

Изменила непреложный смысл планет -

Каждому по паре без помех

Третьего, пусть даже он из тех,

Кто дает основу естеству,

Кто дает дороге красоту,

Кто показывает смысл у борьбы,

Даже зачиная жизнь судьбы.

Так же повела себя Земля -

Видно у судьбы своя стезя:

Треугольник есть - основа форм

Самых твердых и устойчивых платформ.

Звезды подтвердили мой расчет

К ряду дней с ночами напролет,

Больше новых не искать путей

Стал я третьим в паре у друзей…

Чумная эскадрилья

На свалке в ящике стола Хранилась груда старых ножниц, Как, отражённый в зеркалах, Потухший взгляд судьбы любовниц.

Но нержавеющий шарнир, Двух лезвий перекрест точёный Нашептывал, как злой вампир, На полнокровии вскормлённый:

«Вы – ножницы - суть остроты! Не соглашайтесь с близкой смертью, Прочувствуйте укол любви, Чтоб дать свободу долголетью»

И ножницы, раскрывши пасть, Или себе расправив крылья, Взлетела блоком в небеса «Чумных любовниц эскадрилья».

И полетела стройно в ряд Подобно журавлям покорным, Вконец кромсая все подряд В воздушном ходе однородном,

Обрезав солнечные косы, И, обстругав небесный свод, Луной, искромсанной, отбросив Звёзд черно-белый дисковод.

Весь вечный космос - сонм мужей Кричал на чумовых любовниц: «Угомонитесь, рой смоковниц Ножнецевидных журавлей!»

Но глупость – злость - мужчины сле́пы В своих бесчисленных заботах, Проводят время в личном склепе Обитым эго в позолотах.

И только старенький точильщик Ножей, кинжалов, топоров Открыл как победить насилье Взрывных любовничьих резцов:

«Тупеют ножницы тогда, Когда у влаги сдались в плен, А лезвия в грязи завянут Брезгливой ржавчиной гангрен»

И молния развезла небо, И всепацанская гроза Спустилась грязевым навесом. Полиаморные леса

Взошли живительною влагой: Равнины, горы и моря Мужскою дуростью отваги У женской хитрости дождя.

Струю воды разрезать невозможно, Она мощнее рода сатаны, Но игнорировать любовницу - так в ножны Две ручки, винт и лезвия заключены.

Потоки честности заштопали все небо И облака с луной, и звезд сиянье. Пришили молнию к супружескому скрепу У Млечного пути семейных одеяний.

Водовороты на земле в восторге закричали О том, что верность для любовниц – миг в пространстве, Которое, отбросив пуританство, Перечеркнуло вывод у морали:

Не разрезай судьбу-пристройку Любовниц ножницами зла! А то закончишь на помойке Тупым и в ящике стола! Меньше

Луна над городом

Луна, висящая над городом,

Как верхний свет ночного естества

В соревновании непрошенном,

У фонарей победу отняла.

Ее победа - участь безусловная,

Ведь сколько фонарей не зажигай,

Не озарят они и части общего,

Но диск Луны осветит невзначай.

Полночный свет на небе - символ мудрости

Напоминает людям, что душа

Способна победить собой все трудности,

Подобно торжеству Луны у фонаря.

Для человека чудо жизни не разгадано

И как темно бы не было в пути,

Всегда найдется свет, который заново

Нам озарит дорогу впереди.

Сердце души

Птица, как сердце души, в поднебесье

Гладко пробила собой облака,

Но если жертва намечена перстом,

Не избежать ей погони орла.

Просим покоя у силушки неба

Просим судьбу голове доверять,

Просим, чтоб чаша наполнилась хлебом,

Только бы не признаваться опять,

Что во всех поисках рая на небе,

В поисках истин на грешной земле,

В поисках смысла и справа, и слева,

В поисках мира в кровавой войне

Нам не найти для спасенья подмоги,

Ведь сострадания нет у орла.

Жертву питают забытые боги -

Хаос надежды и светлая мгла.

Только лишь сердце души открывает

Наше пристанище в поле миров,

Чтоб не нарваться на грозную стаю:

Сверху парящие когти орлов.

Сода (из цикла "посвящение")

Я - как пищевая сода, в замершей, выпитой бутылке

с закрытой пробкой до упора, как сбор анализов в пробирке,

Где поиск смыслов нескончаем, и склад историй безграничный,

А на листок текут сосульки моей судьбы косноязычной.

Лист, как и я, трясемся в страхе: перемешать былые думы?

Публиковать для всех расписку: "Критиковать тебя не будем?"

Ведь результат у размышлений пока еще никто не видит

и силу резаного слога ни чей редактор не обидит.

Лишь только б под моей бронею душе распахнуто дышалось

и рифма, как дым сигареты, зажжённой на ветру, рождалась,

А лучше б тайные мечтанья из искры возгорелись в пламя,

Разгорячая у мензурки на донышке святые храмы безумства или сочинений,

Что для меня одно и то же (в разносторонних откровеньях литературного героя).

Тогда у яростной свободы прибавилось бы состраданья

иль безусловное прощенье запузырилось наказаньем.

Но газированная пена в обход защитного покрова

пробьёт шагреневую кожу, чтоб получить свободу слова.

Перемещаясь вдоль тетради, листы, закручивая в косы,

Все для того чтоб вдохновенье накрыло с головой вопросы,

Чтоб не мешали откровенью, не требовали правды жизни

И не писали мне доносы, что скромность путается с нимбом.

Что не совсем удачна рифма, не различаю ямб и дактиль,

Что не старательный я практик, а накопительный мечтатель,

Что я пишу без правил смысла и не пытаюсь научиться,

Что все запутанно, уныло. А сода тянет ободриться!

Нет, не для мозга пью шипучку, а для прочистки организма,

Хотя слежу за новой модой на поэтических олимпах.

Предупреждают: осень жизни уже совсем не за горами,

Но я отвечу на все "измы", что к осени приду с вещами.

Запрос один – живу в надежде, чтоб быть как содовая жидкость

и хаотично пробуждаться, не обращая взгляд на личность.

Зачем вопросы вдохновенью, когда я лью в бутылку воду,

Ведь сода без воды – смиренье и бесполезная народу.

Ожидание полета (из цикла "Прага")

Что может быть прекрасней ожидания полета,

когда аэропорт пытается заснуть.

Чтоб в горле не застрял кусочек бутерброда

запью прошедшим днём и ночь перелистну.

Пусть самолёт взлетит и крыльями помашет

и отражением солнца сверкнёт тебе в окно,

как будто великан на облако намажет

туманные масла, размытые вином.

Часа четыре лета и Прага тихо встретит:

под утро над рекой засветятся дома,

и Влтава прошумит, и брызгами отметит,

меня мосты обнимут, как старая родня.

У Праги нет часов для городских прогулок,

пусть ночью или днём - всегда открыта дверь

для улиц, площадей и мелких закоулков

не нужен никому дорожный шагомер.

Пусть меряет душа Винарную Чертовку,

Нерудову, Парижскую и старый Новый Свет.

Под утро облака взобьют свою подушку,

оставив в небесах земной автопортрет.

Я Карла обниму, железные послания

на Карловом мосту проявятся в пять звезд.

Пусть будет этот мост мостом моих желаний

я нагадаю счастья, как будто это тост:

Так будь же вечно жив и тысячи столетий

неси ту красоту, что заслужил давно.

А я влюбленный паж с благоговенным светом

продолжу обожать, как старое вино.

Да, Прага, ты во мне, а я в тебе, навеки,

проникли мы в друг друга, как симбиоз друзей.

Мы не обручены и даже не коллеги,

мы просто влюблены друг в друга, до кровей.

Ночная Прага (из цикла "Прага")

Хмурая лошадка, гулкий стук копыт.

Камни. Мостовая. Кучер не спешит.

В красочной повозке, подогрев вином

душу на морозе, едем с ним вдвоем.

Прага вечереет. Карлов мост шумит

вдалеке. Повозка подо мной скрипит.

В матовой подсветке Иисус распят,

на иврите фразы золотом блестят.

Кто поймет - не скажет,

Не поймет - пройдет,

А когда не знает,

То и не найдет.

Пролетит повозка улицами снов

Вацлав, Вит и Войцех у его основ.

Буква В особая в чешском языке -

близкая народу, подойдет и мне:

Вячеслав и Вацлав - В и В одно.

Может быть родился в Праге я давно...?

"Тпру!" - сказал извозчик. Лошадь замерла.

Тишина пробила пражские дома.

Кучер попрощался - выпито

вино,

и пошел гулять я, вспомнив заодно,

что вернулся в Прагу точно до весны -

обниматься с Прагой с ночи до зари.

Моя любовь (из цикла "Прага")

Ты - далека, но все же очень близко.

Ты - тяжела, но лёгкая, как сон.

Ты увлекаешь, как древняя записка,

что обнажила времена времен.

У площадей твоих - уют раздолий.

У каменных мостов - надёжный тыл.

У парков и дворов - свобода воли.

У Влтавы, как всегда - здоровый пыл.

Я помню у церквей - стальные шпили,

а у костёлов - белый парапет,

у синагог - старинные перила,

а у святого Вита - обожжённый свет.

Гора Грачан, храм пражского Иисуса,

Лорето, Капуцинов монастырь,

и место встреч смутьяна Яна Гуса,

и Газовый фонарь, и Скорины псалтырь.

Но хватит восклицаний, восхищений,

ведь Чехию не надо восхвалять,

она - хвала себе. А развлечения:

пить в пивоварнях пиво и гулять.

Мой Будапешт

Мой Будапешт, разбуженный Дунаем,

мелькает в полночь, забавляет в полдень.

У Пешта бойкие мосты - как ожерелья стаи

пронзили Буду на лету под самый корень.

Рыбацкий Бастион надел свои короны,

и остриями конусов царапнул облака.

На Иштвана Базилике святые капюшоны

вернули колокольням подобие шатра.

Вайдахуньяд - не бранное словечко, а старинный Замок:

роман средневековья на воде,

А чуть подальше - череда панамок

в купальне Сечени, термальной чехарде.

Уединением заряжен остров Ма́ргит:

звенящий ручеек - жемчужная капе́ль.

Бассейны Лукач, Рудаш, Геллерт так и ма́нят -

целебный пар и деликатный хмель.

Квартал еврейский – отголоски судеб,

следы обстрелов, штукатурке сотни лет.

Поэзия руин теперь в контрастной амплитуде:

винтаж, фасон, стрит-арт и баров ультрафиолет.

Дворцы, музеи, опера, Парламент,

Икарус, Имре Кальман, Ференц Лист,

цепной мост Сечени, фарфоровый орнамент,

гуляш и па́линка вишневая на бис.

Как ни крути венгерскую столицу,

как ни пытайся ощутить ее на раз,

как кубик Рубика – посланник без границы,

так Будапешт – бесчисленный экстаз.

Кошка возле батареи

В углу батареи зверюшка сидит:

тепло и уютно, но кошка не спит.

Прохожие мимо снуют и снуют,

и кошке покоя совсем не дают.

Она неподвижна, как струнка пряма.

Застыла в наклоне ее голова.

Два ушка - как две треуголки стоят:

живую симметрию строго хранят.

Блестящая шерстка, а усики - дыбом,

глазки как сливки, лапки с изгибом.

Может мяукнет - будто слукавит?

Или потянется - спинку расправит?

Может подпрыгнет, мышку учуя,

хвостиком томно крутя и балу́я?

Нет, неподвижность - ее внешний вид,

словно покой и затишье хранит.

Люди проходят, не зная секрет,

что кошки живой здесь вовсе и нет!

Искусный художник, мечтая объемно,

фигурку из дерева вырезал скромно.

Подумал, что будет фигурка стоять

в углу и собою людей забавлять,

и делать их жизнь еще веселее,

с утра проходя вдоль смурно́й батареи.

Вечное дерево

На лысом поле, где у ветра власть гуляет,

стоит одно лишь дерево, как страж,

ветвями пляшет и мучительно мечтает,

хотя б кого-то спрятать под зеленый плащ.

Но некого. Совсем. Лишь солнце, да земля,

да ветра бег над выжженной травой.

И дерево дрожит, и кроной шевеля,

все ждет и ждет, питаясь знойной синевой.

Проходят дни, сменяются закаты,

но дереву все так же одиноко,

а мысли гложат - ядовитые канаты:

"Зачем живу? Кому нужна морока?"

И вдруг, осоловев от духоты,

набрел паломник в лоскутках церковных

на дерево средь летней пустоты,

манящее листвой, в прожилках хладнокровных.

Упав в прохладу, странник задремал.

И снится: бог склонился над землею,

"Я тут, я был, я есть, тобою я дышал,

готов простить любой твой грех всего одной строкою".

Проснувшись, путник ощутил триаду:

в нём силы, мысли, дух окрепли вновь.

Он понял: дерево - не просто тень, ограда,

а связь миров, природы жест, любовь.

Паломник в даль ушел, тропою пилигримов,

но дерево он помнил (в пути к святым вратам),

как часть божественной канвы, как щит у херувимов

от всех земных невзгод, что внемлет всем мольбам.

На дерево вдруг снизошло: "Ведь, я - граница

меж небом и землёй, в их сложенных мирах.

Пока Творец велит мне здесь вовек ветвиться,

то тень моя - приют всем путникам в веках”.

Кошка на ночной мостовой

На мостовой, где камни спят, как соты,

застыла кошка - сфинкс живой глуши.

Хвост-цепь сковал ей лапы-пешеходы

от суеты измученной души.

Весь город спит, объят истомой дикой,

фонарь мигает - страж немых времён

в плену у грез под южною туникой,

где каждый ставень тайной укрощен.

Мерцают звёзды в пелене тумана,

шуршит листва в безмолвии ночном.

И вдруг прыжок! Хвост - молния обмана -

сверкнул свободой в склепе ледяном.

Мурлычет кошка, потянувшись плавно,

стряхнула с шерсти звездную пыльцу,

и, растворившись в темноте жеманной,

лизнула жизнь по лунному лицу.

Извиняюсь, извините

В гуле улиц, где слова кружатся,

словно листья в вихре октября,

"извините", "извиняюсь" мчатся,

тайным смыслом в сумерках горя.

"Извините" - ключ к дверям общенья,

"извиняюсь" - панцирь для груди.

Тот - как нить, что тянется к прощенью,

этот - узел, стянутый внутри.

Два пути у слов, что просят мира:

"извиняюсь" - в кокон прячет грусть,

"извините" - как ладонь факира,

открывает к сердцу верный путь.

Но не в частых просьбах о прощенье

кроется раскаянья секрет.

Частые слова - пустое пенье,

редкие - как истины завет.

Время

Мгновенья рвутся, пёс кружит:

хвост ловит – вечная погоня.

Так время сквозь меня летит

на ветре в ряженой попоне.

Заря темнеет, ночь гоня,

звезда колючая мерцает.

Столетья меркнут, нас маня,

и реки в море исчезают.

Снег стонет, почки шелестят,

весна пирует акварелью.

Десятилетья прохрипят,

как искры ржавой карусели.

Пространство ёрзает юлой

мы ловим смысл туманной сыпью.

Песок сквозь пальцы – летний зной,

след пробивает тонкой зыбью.

В потоке дней, в круженье лет

застыл вопрос без разрешенья:

бежим ли мы, иль время вслед

за нами мчится в исступленье?

Луч (из цикла "юмор")

Средь мирозданья луч летит бродяжно,

пронзая время, плавя тишину.

В космической пучине необъятной

он мчится, погружаясь в глубину.

Не ищет славы, почестей не просит,

минует астероидов поля.

Сквозь вечное пространство он проносит

свой жар, что ярче всякого огня.

Преодолев галактик вереницу,

пройдя сквозь пыль межзвёздную и мрак,

он продолжает вниз, к земле стремиться,

неся свой свет, как яростный маяк.

И вот, пройдя путь долгий, беспредельный,

сквозь толщу геосфер и звёздные часы,

луч прилетел с одной лишь только целью:

на нитке высушить висящие трусы:-)

Луна и солнце

На куполе эмали, где клинок

тьмы рассекает золото рассвета,

два стража: серп и огненный цветок,

вращают жернова планет скелеты.

Луна бледнеет - выщербленный грош,

когда заря малюет киноварью.

А солнце ждёт, пока ночную брошь

не скроет мир под траурною вуалью.

Так время точит камни бытия,

нанизывая дни на ось вселенной.

В круженьи сфер, где каждая ладья

плывёт путём, намеченным нетленно.

Не суждено коснуться им друг друга,

сильнее их незримая судьба.

Луна и солнце - два влюблённых круга,

Разъятых вечной силой навсегда.

Какое счастье, что я - не ваше счастье.

Какое счастье, что я - не ваше счастье,

не ваша радость и не ваша страсть.

Не буду я причиной для ненастья,

и в вашу жизнь не стану я влезать.

Не стану я будить вас спозаранку,

чтоб на пробежку в парк вас потащить.

Не буду заставлять есть вас овсянку,

и к веганству насильно приводить.

Не буду я твердить про ЗОЖ и йогу,

и про духовность лекции читать.

Не стану осуждать, что пьёте много,

и с кем гуляете - не буду знать.

Не буду я следить за вашей службой,

и осуждать подруг, что вам звонят.

Не стану нарушать я вашу дружбу,

и после смены вас не буду ждать.

Какое счастье, что я - не ваше счастье!

Свободны вы, как ветер в облаках.

А я пойду искать другое счастье,

что точно станет счастьем для меня.

Река и берега

Два берега, как стражи в масках зыбких,

хранят порог, извилистый, как плющ.

Их профили, в затейливых изгибах,

играют рок, сварливый и тягуч.

Река, как змей, струится и петляет,

в объятьях скал - гигантских часовых.

Ей видится простор, волной сияя

туманным далям, ёмким и живым.

Бурлит поток, вскипая на изгибе,

несется вал, сметая все вокруг.

Не ведая, что в волевом порыве

теряет нить, что держит берег-друг.

Но берег с речкой слиты, словно ложе,

как две судьбы в извечном колесе:

без берегов река - змея без кожи,

а берег без реки - узор в песке.

Не спеши

Не тереби струну тревоги зря,

пусть тишина, как мёд, в душе густеет.

Грядущее придёт, листвой шурша,

когда свой час в ветвях времён отмерит.

Не торопи часов привычный ход,

жизнь — не сосуд, что можно враз наполнить.

Плыви в потоке дней, как в море плот,

всему свой срок — его нельзя ускорить.

Замедли шаг, прислушайся к часам,

их тихий ход – природы мудрый голос.

Не ускоряй событий череду,

всё сбудется в назначенную пору.

Так набухает почка по весне,

так первый луч рассвета мир ласкает.

Дождись поры — она в своей красе

точней часов свой выход выбирает.

В лесу

Я в чащу леса часто ухожу

от гула улиц и витрин неона.

Там тишину, как клад, в себе ношу

вдали от суеты и телефона.

Здесь нет часов, дедлайнов, суматох,

лишь мха ковёр и сосен колоннада.

И мысли - словно выдох или вдох,

а жизнь - не спринт, а тихая баллада.

В лесу стираются долги и счёт,

заботы тают, словно талый снег.

И время, как смола с ветвей, течёт,

даруя мне покой и тихий свет.

Чужие советы

В лабиринте чужих откровений,

где туманом клубится совет,

мы блуждаем, как призраки тени,

спотыкаясь о прошлого след.

Время-скульптор кроит мудрецов

не словами, ни мыслью - страданьем.

Каждый платит ценою рубцов

и мозолями тайных скитаний.

Опыт внешний - лишь ветра порыв,

не тревожит ни море, ни лужу.

Только боль, что познал ты один,

станет истиной, впаянной в душу.

Иерусалим

Как вечер древний город освежает,

так утро льёт свой ласковый елей,

и улицы деревьям напевают

о том, что было в памяти камней.

Стена молитвы шепчет, слёзы точит,

на Храмовой горе струится свет.

В их тишине рождение пророчеств -

слова, хранящие времён завет.

Масличная гора, Давида Башня,

Дамасские врата, базар, мечеть -

всё дышит здесь историей вчерашней,

чтоб тайну вечности в себе сберечь.

Тут три религии сплелись в узор,

их песни ветер носит над холмами.

Звон колоколен, муэдзинов хор,

шофара глас — всё слито с небесами.

Здесь мудрости шагов — шесть тысяч лет,

а в каждом вздохе — память о былом.

В твоих домах и парках вечный свет,

и в этом свете я нашёл свой дом.

Опыт

В лабиринте иллюзий, летая,

где познанье - лишь призрачный дым,

мы скитаемся, тени без края,

полагая путь верным, прямым.

Время - скульптор - живая стамеска,

высекает из нас мудрецов.

Каждый станет своей же подвеской,

пленник собственных тяжких оков.

Пуст урок наш, как эхо знакомое,

что беззвучно растает вдали.

Опыт свой же - как лезвие строгое,

вскрыв, пронзает все пласты души.

Мы блуждаем по кругу извечному,

возвращаясь к истокам своим:

то, что мнилось пустыми осечками,

прикоснется к шагам роковым.

Пролетают советы, как ласточки,

мимо уха остатком сухим.

Но просчеты свои, словно камешки,

мы в ладонях до боли храним.

И, взбираясь по острым ступеням,

что из собственных вырезав бед,

постигаем: ошибки - не бремя,

а огранка для будущих лет.

Прага (Чежский цикл)

В известном городе, где тени пьют рассвет,

Где улицы - извилистые мысли,

Бреду я буквой в алфавите лет,

Среди домов, что в прошлом не закисли.

Часы у стрелок тают в седине,

А двери открывают в никуда.

Фонарь чудит, как луч на полотне ,

И каждый шаг - немая череда.

Витрины отражают пустоту,

Там призраки играют в домино.

А я ловлю случайную строку,

Что вяжет быль и небыль заодно.

Здесь облака в чернильных вензелях,

А люди - тени собственных имён.

И я - песчинка в чьих-то шестернях,

Блуждая между истиной и сном.

Тут башни, прорастая сквозь туман,

Напомнят мне: вот Прага, Кафки дом,

Где каждый вздох - загадочный роман,

А я - всего лишь запятая в нём.

Лечение (цикл сказкотерапия)

Когда на сердце жжет печаль,

учись у сказок не хандрить:

надень Башмак, протри Хрусталь,

пойми, что некого винить.

Колдунья - дочка зла и тьмы,

один ответ: «Сиди и жди».

Но у Огниво есть огни:

оно судьбу твою решит.

Когда Кащей подпилит сук,

твоих страстей, на деревце,

тогда слезай, бери сундук,

ломай иголочку в яйце.

Алёнушка - твой новый старт,

грядущий день — Кот в сапогах.

Пройди Болота - там нет карт,

и не ропщи на быль впотьмах.

Жар-Птицей пой, руби Сорняк,

ведь счастье — тонкая Струна.

Играй на ней, не жди антракт,

и жизнь вернёт тебе сполна.

Простое объяснение

На улице пустой - декор осенний,

и тишина, как будто на века.

Баян стоит один, в немом забвении.

А баянист? Неужто он в бегах?

Когда же он вернётся издалёка?

Когда же заиграет напрямик?

Простому инстументу одиноко,

в мехах застыл его беззвучный крик.

Но стоит ждать ли? Бесконечно долго

терпеть покинутость в осенней мишуре?

Без баяниста у баяна - жизнь без толку,

ничтожная, как муха в янтаре.

Стоит баян, не шепчет, не бормочет,

не плачет над несчастьем и судьбой.

Отчаялся и думает: "Короче,

покончу и с надеждой, и с собой!"

А баянисту просто захотелось

на три минуты в кустики слинять...

Но он вернётся с новым чувством долга,

чтоб, облегчившись, снова заиграть.

Баян не знает этого. Но скоро

его обнимут, к сердцу притянув!

И он воспрянет, вдохновясь аккордом,

и позабудет грустную бадью.

Вот так и в жизни, вроде очень сложно:

Оставят ли тебя? Когда? Зачем?

А часто лишь ответ: вполне возможно

приспичило ему... в один момент.

Осень

Ты душишь, желто-красная царица,

своей листвой пространство бытия

в том городке, где времени границы

размыты, как размытая земля.

Ты властвуешь, безжалостно сжимая

своей ладонью каменную грудь

домов и улиц, медленно снимая

покров с души, не прерывая путь.

Я задыхаюсь в золотистой пене

твоих деревьев, пьяных от огня,

и вижу, как колеблются ступени,

чтобы напиться завтрашнего дня.

В твоём плену пылает слово-птица,

и воздух густ, как жертвенный елей,

и некуда от золота укрыться,

от этих одичавших тополей.

Ты превращаешь город в банки с мёдом,

где каждый дом – застывший мотылёк,

и давит грудь холодная свобода

твоих небес, стекающих у ног.

Так хочется прервать твоё господство,

но сам я – пленник рыжего огня,

и чувствую шальное превосходство

твоей красы, сжигающей меня.

Сколько лет - столько зим

Сколько лет - столько зим,

холод, зной — извечный ритм.

Вышло солнце - тает лед,

год прошел как быстрый взлет.

Время мчится? Не спеши.

Жизнь задавит? Подыши.

Сколько лет? Столько зим.

Каждый миг - твой личный гимн.

Бывают же чудеса

В затыке дней, где суета царит

она плывёт, как старенький фрегат.

В руках пакеты — быта реквизит,

а жизнь течёт вперёд и наугад.

В глазах её — два озера тоски,

где время пишет пустоты секрет,

а фонари, как звёздные мазки,

рисуют ночи городской портрет.

В автобусе, качаясь, как в волнах,

сквозь запотевший смотрит в мир экран,

и мысли, растворяясь в облаках,

уносят в детство - розовый туман.

Всё крутится, как вечный механизм:

суп варится, ботинки строем ждут,

а телевизор — верный оптимист,

вещает про погоду там и тут.

Всё та же кухня, тот же коридор

и тот же двор, и те же этажи...

Вдруг что-то в ней сломалось: может быть мотор?

Что тридцать лет работал для других?

И утром, бросив взгляд на серое окно,

где серый дождь полощет серый сквер,

подумала: "Так длиться не должно!

Все, хватит! Не могу! Пора! Теперь!"

И вместо супа, стирки и борщей

купила первый же билет в Таиланд,

оставила записку: "Без вещей

уехала искать душевный бриллиант!"

А быт застыл в растерянной тоске,

ботинки строй нарушили у стен,

и телевизор охнул в уголке:

"Сбежала, все же! Вот такой момент!"

Теперь она под пальмой у воды

впервые в жизни смотрит в небеса,

и пишет всем: "Привет без чехарды!

Я буду через месяц. Чудеса!"

Ошибка

"Не в любви ошибаются, а в человеке!" -

прокричали дороги, ветра и снега.

Вера слепнет в бездушном забеге,

а прозренье приходит. Когда?

Когда боль, словно молния, небо расколет,

и обрушится правда, как гром.

Вы любовь не вините — она ещё вволю

постучится в ваш праздничный дом.

Сколько было таких — уходили, бросали,

не желая судьбу удержать.

Вы им сердце открытое настежь бросали,

а они не умели летать.

В чем же ваша печальная повесть?

В том, кому вы доверили свет.

Он играл вашей верой, не тратясь на совесть,

как базарный трюкач-пистолет.

Значит, плачете, девушка? Плачьте.

Но знайте, отныне —

не любовь вы жестоко клянёте:

тот, кто вам приглянулся вершиною синей,

оказался лишь камнем в болоте.

Старик-фонтанчик (Чешский цикл)

На перекрёстке городском,

где ветер пляшет по брусчатке,

стоит фонтанчик-водоём

с водой целебною, не сладкой.

Потоком праведным струится

святая влага в чаши мира,

чтоб каждый путник исцелится,

вкусив бесплатного эфира.

Вода особенная та –

недуги гонит, силы множит,

и форма вечного креста

свой дар целительный умножит.

А город шумный напролет

спешит с прохожими куда-то,

старик-фонтанчик всё живёт,

даря лекарство без возвратаю

Не стучать! (Чежский цикл)

На дверь повесили запрет,

но он неполон, как всегда:

в нём "Не стучать!" - и весь ответ,

а остальное - пустота.

Хитрец, постигнувший края

меж "можно" и "нельзя" границ,

без стука входит, не тая

усмешку для молчащих лиц.

В запрете каждом есть окно,

коль поразмыслить не спеша:

стучать нельзя - решили, но

про вход молчит его душа...

Меж строк таится тайный смысл,

как щель в решётке бытия:

запрет - закон для простофиль,

а мир - безбрежная земля.

И тот, кто ищет глубину

в поверхности простых вещей,

найдёт лазейку не одну

в закрытых россыпях дверей

Голгофа на Влтаве (Чежский цикл)

Там время спит в извёстке и в металле,

там воздух густ, как ладан в сладкой мгле,

там буквы золотые отрыдали

на древнем и священном языке.

Крест на мосту вонзается в столетья,

он остро входит в звёздную картель,

и время, как пчелиные соцветья,

впадает в византийскую купель.

Мост, Влтава, Прага. В складках властной ночи,

где дышит древний иудей,

твой крест читает между строчек

Экклезиаста скорбных дней.

И время, словно воск, стекает

по чёрным рёбрам фонарей,

пока звезда не заплетает

косу из пламенных корней.

Здесь каждый шаг — как откровенье,

как с неба павшая роса,

и претворяется в мгновенье

времён тягучая слеза.

Мы - тени в молчаливом хоре,

где слово с пламенем слилось,

глядим, как в мировом просторе

по Праге странствует Христос.

Жизнь в любви

В лаборатории природы,

где чувства зреют, как плоды,

мы постигаем год от года

глубины зрелой красоты.

В горниле прожитых событий

перекипела юных страсть,

и то, что было тьмой наитий,

сумело мудростью предстать.

В заветах формулы природной

наш опыт властвует над тьмой,

душа становится свободной,

как птица в выси голубой.

Природа учит нас дыханью -

так учит иволгу – весна:

в неторопливом обладанье

становится душа ясна.

Мы постигаем: в мире зримом

есть нечто выше, чем покой –

то единение с любимым,

где вечность кажется живой.

Осенняя смута

В осенней смуте, в тёплой тишине,

деревья тянут лапы к пустоте,

косматой тенью плавятся в огне

листвы, летящей в жёлтой высоте.

Бремя обид

В тиши души, где прячутся обиды,

как тяжкий груз, как якорь на цепи,

мы носим их, звучим как панихиды,

и тонем в этой выжженной степи.

Но что за польза в неподъёмной ноше?

Кого пронзает жало тех обид?

Лишь ты один заплатишь всех дороже,

когда их пламя сердце опалит.

Отбрось же груз, что давит ежечасно,

пусть сердце бьётся, вольностью звенит.

Прости, забудь - и мир зажжётся ясно,

когда душа от боли отлетит.

Взгляни вокруг - как жизнь поёт прибоем,

и свет струится, не боясь преград.

в прощении найдёшь покой, что стоит

дороже всех сокровищ и наград.

Мое место

В полёте птиц, в размахе сада,

в горячем шелесте травы

пульсирует одна отрада –

быть там, где дышим я и ты.

Пусть здесь тревоги и ненастья

врываются в привычный кров,

и нет здесь показного счастья,

зато есть правда и любовь.

Здесь каждый шаг – как поединок

с судьбой, что жжёт и бьёт огнём,

но даже боль чиста как льдинок

узор на озере ночном.

Мне шепчут: "Брось свои пороги,

там ждёт блаженство и покой!"

Но эти бури и тревоги

навек срослись с моей душой.

Пусть где-то там сады иные

роняют золото в закат,

а здесь, сквозь будни роковые,

бьёт жизни звёздный водопад.

Когда меня нет дома

На подоконнике разлита лень -

дрожит от утреннего ветра,

тень занавески, как мигрень,

пульсирует потоком света.

В саду, где мокрая сирень

роняет кисти на скамейку,

скользит по лужам светотень,

и дождь звучит дурёхой-лейкой.

Калитка хлопает, скрипя,

семь воробьев, как горсть гороха,

шумят, друг друга теребя,

от каждого переполоха.

А на столе забытый чай

остыл и пахнет древесиной

и в чашке плавает, скучая,

листок наполненный чужбиной.

Рецепт от грусти

Сидел я как-то на диване,

(был вечер, помнится, такой),

грустил о брошенном романе,

о жизни, будто бы пустой.

Грустил о книжке непрочтённой,

о недописанных стихах,

о встрече с другом отменённой,

о всех несбывшихся мечтах.

Грустил упорно и упрямо,

в тоске скрипел сродни хрящу,

пока не понял вдруг - и прямо,

спрося себя: "Зачем грущу??"

И стало как-то сразу ясно -

смешна вся горесть, боже мой!

Грустить, по сути, так напрасно,

когда весь мир передо мной!

С дивана я вскочил проворно,

где грусть-тоску свою копил,

открыл окно и непокорно

всю хмурость в небо отпустил.

Итак, приятель невесёлый,

вот главный оптимист-секрет:

чуть загрустишь - спроси не тролля:

"Грущу зачем?" - и грусти нет!

Пожелание

В летящих днях, где время

исчезает,

где каждый миг - как золото в руке,

где истина простая обитает

в обычном слове, в шёпоте, в строке.

Не бойся жить и тратить без остатка

всё, что судьба дарует нам сейчас.

пусть будет речь правдивой, чистой, краткой,

и свет любви не покидает нас.

Не прячь в себе ни радость, ни желанья,

не занимайся поиском врагов.

Важней всего - простое понимание

и мудрость тихих, дружественных слов.

Весь этот мир - ни добрый и ни злобный,

лишь отражение твоих же только дум.

Будь искренним, живым, себе подобным,

не погружайся в бесполезный шум.

И помни: жизнь - единственная повесть,

что нам дано писать своей рукой.

храни в душе и искренность, и совесть,

и каждый день встречай как золотой.

Луна между тремя домами

В просвете каменных громад,

где город спит в молчанье строгом,

луна роняет светлый взгляд

на перекрёсток трёх дорог.

Три дома - стражи тишины,

застыли в сумраке печальном,

и блеск полночной белизны

течёт по стёклам вертикальным.

Меж стен, как пойманный кристалл,

луна плывёт в пространстве звёздном,

и свет по окнам пробежал

в прозрачном серебре холодном.

Она то прячется на миг

за гранью каменного тела,

то вновь сияет между стен,

как будто тайну разглядела.

В геометрической игре

окон, горящих этажами,

луна читает в серебре

то, что не выразить словами.

Автопортрет с ракушкой

Улитка в сумраке ночном

несёт спиральный лабиринт —

извечный груз, и с ним сплетён

тот путь, что ей же предстоит.

А мы — в коробках этажей,

в бетонных сотах городов,

всё ищем место для души,

срывая маски с тусклых снов.

Но что есть дом? Лишь отблеск тьмы,

что носим в сердце как печать:

весь мир — улитка, и должны

спираль судьбы мы постигать.

И я, плетущий эту нить,

и ты, читающий сейчас —

мы все должны в себе хранить

свою улитку про запас.

Куда ни двинешься — с тобой

твой панцирь, твой отрадный щит.

Как будто в раковине той

вся память прошлого молчит.

И в этом — высшая из правд:

дом не снаружи — он внутри.

Улитка знает этот факт,

а мы — лишь учимся идти.

Неудача и удача

Как ливень бьёт в сухой порог,

где каждый шаг - как будто в пропасть,

таится истины урок,

сквозь неудач немую робость.

"Неудача - вот удача!" -

шепчет тайно время нам,

и душа, почти незряче,

ищет смысл по временам.

Так ветки гнутся на окне,

так растворяются сомненья,

и то, что виделось на дне,

вдруг станет точкой восхожденья.

В грозе расколотых минут

сокрыт успех в обличье краха,

и те, кто истину поймут,

найдут удачу в неудача

У каждого своя правда

У каждого своя, представьте,

правда –

банальность, впрочем, что тут говорить.

И с ней, потёртой, как пальто из шкафа,

бредём домой, не в силах изменить.

Твоя с моей не сходится, и что же?

Как водка с чаем, килька с молоком.

И мы друг другу строим злые рожи,

всё споря о высоком и пустом.

Живём себе, храня в душе упрямо

свой тесный мир, свой угол, свой уют,

как тёртая стена с разбитой фото-рамкой

хранит тот день, где все ещё живут.

И в этом нет особенного горя,

лишь жизни неказистой глубина:

как два бомжа на лавочке в предзорье –

Две правды. Всё. Дешёвая цена.

Хандра

В который раз, когда тоска грызёт,

и день ползёт, как старые весы,

и кажется: вот-вот душа уснёт

от этой беспросветной полосы

- я думаю (и это же смешно):

вот та хандра, что режется в виски,

и чашка с чаем, стынущим давно,

и за окном дурацкие листки,

однажды станут роскошью такой

(звучит почти как свежий анекдот),

о коей не мечтает и святой,

не то что прах, что в землю перейдёт.

Взгляни на дождь (какая благодать!),

на лужи во дворе (почти как рай!),

на серый день (чего ещё желать?) –

всё отберут, и ты не забывай:

был счастлив тем, что мог хандрить и ныть,

что мог вздыхать и множить скорбный вид.

Как странно жизнь умеет подшутить,

когда в тоске находишь некий шик

*être vivant - будь жив

Болезнь без исцеленья — жизнь,

играет в карты в млечной дали.

Мгновенья тянутся, как нить

клубка, который не отняли.

Болезнь — жизнь, гарантий тьма,

от роду до скончанья века.

Симптом? Улыбка игрока.

Диагноз? Оптимизм-калека.

Лечусь от скуки, невпопад,

азартом, смехом и стремленьем.

А каждый выдох — листопад,

свобода тихого паденья.

Диагноз? Будь - être vivant*.

Симптом? Улыбка меж морщин.

И каждый вздох — лихой аванс

простых секунд, вплетенных в нимб.

Колода - даль, а козырь - дни,

где жизнь - на картах круговерти.

Ведь мы — герои, черт возьми! —

играем в Дурака со смертью.

Все придет

В беготне неистовых мгновений,

где часы безудержно спешат,

Научись внимать дыханью тени

и ловить застывший аромат.

Всё придёт - и радость, и прозренье,

в свой черёд, как яблоки в саду.

Время лечит горечь нетерпенья,

как гроза упавшую звезду.

Не спеши. Прислушайся к затишью,

где момент густеет, как настой.

Жизнь струится тоньше, чем цветенье,

и сокрыто в памяти росой.

Но когда промчатся дни и ночи,

словно листья в вихре золотом,

Ты поймёшь: житейские цепочки -

лишь мелодия про наш забытый дом.

В доме том, где время не измерить,

где покой разлит, как тихий свет,

душу вечность бережно примерит,

и станцует звёздный минует.

Последний клубок осени

Час перелома и времени взмах:

осень последний свернула клубок.

Воздух прозрачен, листы на ветвях

мягко трепещут, как тонкий намек.

Мир притворился глухой пеленой,

краски - отдельно, а линии – в сон.

Веточки дышат, но воздух сырой

тонет меж тонких застывших колонн.

Месяца три – до буйства корней,

Месяца три – до весенних начал.

Лужи безмолвны, но почва живей,

чем этот мир, что декабрь зачал.

Круг замыкается. Дождики вновь,

серое небо и хмурая стать.

Зимний покой – отрешённость часов,

тех, что стремятся затишье признать.

Завершенный рассказ

В шкафу пылится старая тетрадь –

законченный рассказ, увы, убит.

А эту повесть не сумел прервать –

и вот она, как призрак, всё парит.

Ждёт продолженья, щурится хитро,

как будто знает: всё, что решено,

что подытожил, выверил давно –

на полке мёртвым грузом залегло.

А недописанное – вечно тут как тут,

маячит за плечом, зовёт, манит.

Пусть хоть сто лет в столе его запрут –

оно живёт. И, значит, победит.

Смешно, но в этом весь секрет: пока

не ставишь точку – властвуешь над тьмой.

А завершил – и вот уже строка

мертва, как память встречи роковой.

Две кошки

У каменной кладки, где время застыло,

две кошки сидят, как немые божки.

Ни шороха нет. Только лампочка стыло

бросает на плитку пустые кружки.

Им чудится что-то в безмолвии странном,

в густой тишине, что плотней, чем гранит.

И каждая знает о чём-то туманном,

о чём даже полночь сейчас промолчит.

Но тишь прошептала, что жизнь — не итог,

а звук полуночный в пустом гараже,

Что всё, что мы копим — лишь горстка дорог,

растаявших где-то на том вираже.

Старое зеркало

В прихожей зеркало – всё то же, что вчера:

помятый свитер, бледность, седина у края.

Который год встречаемся с утра,

друг другу головами лишь кивая.

Мой отраженный брат живёт в стекле,

всё чаще хмурится и редко улыбаясь.

А я брожу, как путник на нуле,

по лабиринтам памяти скитаюсь.

Вот снова думаю – кем быть дано судьбой?

Поэтом в свитере, что думами богатый?

Или философом с непрожитой мечтой?

А может, музыкой в мгновениях крылатой?

И мысли эти – старые друзья,

приходят в гости, задевая половик,

пока на кухне чайник, как судья,

шипит о том, что жизнь – не черновик.

Смотрю в окно - всё тот же полый сквер,

где голуби клюют остатки хлеба.

И я опять, как карлик Гулливер,

ищу себя от берега до неба.

Обмены

Мы меняем бег земных часов

на звенящий хлам в своем кармане,

словно стая жадных воробьёв,

ищем крошки в утреннем тумане.

Драгоценный времени запас

продаём за медную полушку,

и торговец-быт глядит на нас,

как на легковерную зверюшку.

В тишине растраченных минут,

где часы все смыслы растеряли,

мы вершим свой праведный маршрут

к новым сделкам, словно к новым далям.

А в итоге – что там ни копи,

как ни множь накопленное златом,

всё растает утром в той степи,

где сливается закат с закатом.

Монолог в заторе

Я в пробке - и часы сжимают грудь,

сижу, уткнувшись в телефона свет.

И думаю - вот так бы и уснуть,

не париться, что смысла жизни нет.

Приятель мой за краешком плеча

твердит одно: "Да брось ты, не грузись!"

Его слова как талая свеча:

"Пусть всё идёт, как есть, не торопись!"

А я смотрю сквозь лобовое вдаль,

где город тает в утренней тоске.

И давит непонятная печаль,

как рыба, задыхаясь в рюкзаке.

И время сквозь застывшие пути

течёт в густой туман небытия.

А тот, кто научился не найти

вопросов - тот счастливее, чем я?

Но я не верю в лёгкость пустоты,

в святую правду тех, кто не искал.

И пусть нелепо рваться в высоту –

лишь так поймёшь, зачем ты здесь застрял.

Кто первый?

Я выхожу - и двор ещё простужен,

в пустой квартал ступаю, как во сне.

Сегодня снова первым быть мне нужно,

а солнце опоздало в тишине.

И фонари, не гаснувшие толком,

свидетели негласного суда:

кто раньше выйдет в утреннюю толщу –

я или солнце? Я опять. Всегда.

И спят в домах уставшие соседи,

им невдомёк, что длится здесь игра:

я снова победил, а солнце медлит,

как будто бы проспало до утра.

Так и живём – я первый, солнце следом,

и это наш негласный уговор.

Оно встаёт всё позже с новым светом,

а я веду с ним тихий разговор:

"Мы состязаемся который год:

кто первым встретит утренний разбег?

Но, проиграв, ты всё равно ведешь

свой верный путь сквозь ежедневный бег.

Интуиция и разум

Пока рассудок, словно верный клерк,

в бумагах тонет, множит и считает,

Интуиция, как яркий фейерверк,

давно ответ в душе своей скрывает.

Он ей твердит: "Необходимо факты проверять,

составим смету, взвесим все причины..."

Она в ответ: "К чему года терять?

Ответ простой — оставь свои морщины".

Он — в документы с важностью глядит,

она — смеётся где-то в подсознанье.

И вечный спор - извечный их конфликт

всегда венчает мудрое признанье.

А он, листая свой унылый счёт,

вздыхает: "Что ж, опять была права ты..."

И прячет калькулятор в тёмный шкаф,

как верный пёс, побитый и помятый.

Ночные деревья возле дома

В прямоугольных окнах - жёлтый свет:

напоминает мёд, застывший в сотах ночи.

А синева деревьев – словно след

того, что память высказать не хочет.

Они стоят, безмолвные, в тиши,

впитав в себя все краски тьмы густой.

И кажется – их ветви проросли

сквозь время в этот городской покой.

Пространство между домом и листвой

наполнено предчувствием утрат.

И тени их колышутся едва,

как будто что-то важное таят.

А впрочем, ночью все цвета равны –

и жёлтый дом, и синие стволы,

и серый кот, и блеклые огни –

всё растворилось в сумраке золы.

В ночи значения - полумертвы:

цвета и формы – призрачный туман.

И, исчезая в сумраке листвы,

мир тайно пишет свой на завтра план.

Предновогодние размышления (Новогодний цикл)

В нахмуренной кухне, где мысли застыли,

как чай в наступающей мгле,

решение важное как-то уплыло,

автобусом скрылось во тьме.

Листаю дневник, всё чёркаю строчки,

настырно ищу в них ответ:

зачем бытиё так расставило точки?

Меняться желания нет.

И чай остывает, и день угасает,

и прошлое держит в плену.

Кто долго решает – тот выбор не сделал,

а просто вернулся к нему.

К привычному, старому, что надоело -

как будто туман за окном.

И снова декабрь, и снова несмело

стучится реальность в мой дом.

Вполне же возможно, что наши сомненья -

шум ветра в вечерней тиши,

и то, что казалось вчера откровеньем –

всего лишь заметки души.

И всё, что мы копим: слова и решенья –

звук эха в пустых этажах.

А время листает года и мгновенья,

стирая следы в дневниках.

И пусть календарь, хладнокровный свидетель,

роняет последний листок,

но время, как добрый и мудрый целитель,

нам дарит надежды глоток.

В городских кварталах

В кварталах каменных, где сплин

цветёт в бетонных клетках,

земля устала от рутин

цивилизаций метких.

Асфальт, как траурный платок,

укрыл живые корни,

и льётся времени поток

в промышленные горны.

Под слоем пластика и шин,

под грудой новостроек,

природа прячется в тиши,

как узник в тесном строе.

А мы – всё те же. Наш уют

построен на руинах.

И города безмолвно пьют

из недр земли невинной.

И в этой горькой тишине,

где всё давно известно,

мы строим памятник себе

из мусора и жести.

Полночно-полная луна

Полночно-полная луна

висит над городом уставшим,

где я брожу почти что спавшим,

где тишина как глубина.

И фонари горят впустую,

и тени прячутся в углах,

и я несу в своих руках

всю эту музыку ночную.

Пусть завтра будет, как всегда,

работа, суета, тревога –

сейчас есть только я и Бога

полночно-полная луна.

Молчание

В глубине вечернего молчанья

где я прячусь от дневных долгов,

постигаю тайну мирозданья,

как последний из больших глупцов.

Здесь каждый звук — почти что откровенье,

как будто мир раскрыл свои уста.

А может, это просто вдохновенье

от выпитого натощак вина?

Пускай другие множат разговоры —

я сам в них был отъявленный мастак.

Теперь смотрю поверх пустого вздора,

и вроде, что-то понял... Но вот так:

Молчание — особая свобода,

чтоб не прослыть трещащим дураком

и в этом, вероятно, вся природа -

премудрость с ироническим лицом.

Открылась мне правдивая дорога -

без лишних слов брести в тиши земной.

И эта правда кажется убогой,

но только с ней я наконец-то свой.

Суббота

Суббота. Лень. Блаженная пора.

не хочется ни думать, ни стараться.

И медленно стекает со двора

желание куда-нибудь собраться.

В подушках утопая, как в волнах,

плыву сквозь день, не чувствуя заботы.

И тает время в солнечных часах,

даря покой субботней позолоты.

Так и живём – от пятницы и впредь,

считая дни, как мелочь по карманам.

И нечего особенно жалеть,

когда весь мир – как старое пиано.

В такие дни особенно светла

свобода быть собой, не притворяться.

И даже если грусть издалека,

ей в этот день не стоит поддаваться.

Гальштатт

В Гальштатте, где время свернулось кольцом,

как старая кошка под тёплым крыльцом,

дома прорастают сквозь горную твердь,

пытаясь пространство собой одолеть.

Здесь соль проступает, как древняя речь,

которую камень не смог уберечь,

и озеро помнит в прозрачной тиши

все тайны, что горы не смели решить.

И улочки вьются, как строчки стихов,

написанных кем-то у края веков,

и каждый фонарь - это точка в строке,

растаявшей в зыбком вечернем песке.

И я, растворяясь в альпийском дожде,

ищу отражение правды в воде,

и город качается, словно мираж,

хранящий веками свой вечный пейзаж.

Метафизика роста

В стеклянных гранях, как в зеркалах времён,

три пленника пускают корни в пустоту,

и в этом жесте есть смурной фасон

того, как жизнь пронзает немоту.

А мы наблюдаем, как тишина

стекает по банкам вниз,

где каждая белая нить важна

в попытке пробиться ввысь.

И это не опыт, не эксперимент -

скорее, попытка понять,

как жизнь проступает в любой момент,

когда перестанешь ждать.

Олень перед 2025 годом (Новогодний цикл)

В ночи, видения даря,

сплетая тайный календарь,

олень, коснувшись декабря,

несёт пылающий фонарь.

Как будто всю земную твердь,

всю тяжесть замерших минут,

он должен бережно нести

сквозь этот праздничный маршрут.

И в электрическом луче,

в мерцанье лампочек живых,

олень застыл на острие,

что время делит на двоих:

на то, что было до сих пор,

и то, что за порогом ждёт,

там в каждой мысли - коридор

в две тыщи двадцать пятый год.

И в этом шаре, как в слезе,

дрожит предчувствие чудес,

пока по звёздной полосе

летит к нам время из небес.

Надо и хочу

Между "надо" и "хочу" —

полустанок тишины.

В глубине прозрачных будней

тонут тайные следы.

Время — маятник упрямый

в полутьме пустых минут:

если нужно — исчезает,

если хочешь — тут как тут.

В складках пыльного комода

прячет память письмена:

"Завтра встану я пораньше",

"Через день начну с утра..."

И растают в сумрак мысли

в ожидании тепла,

для желанного — есть время,

для ненужного — слова.

Сборы

В прихожей, будто в храме барахла,

священнодействую над чемоданом.

Пространство сжалось до того угла,

где быт мой притворяется обманом.

Что нужно взять, чтоб оправдать себя

перед лицом гипотетичной жизни?

Как будто вещи — тайная судьба,

а я в них — альтруист небескорыстный.

И множатся предметы без конца,

как мысли о несбывшемся когда-то.

В них кажется заминка беглеца —

предвосхищенье завтрашней утраты.

А после, где-нибудь в гостиничном покое,

достану я заветный чемодан,

и часть вещей моих - моих изгоев

пребудет там, где им назначен план:

лежать на дне, как память о надежде,

что жизнь полна значения и дел...

А я опять, как безнадёжный грешник,

беру с собой всё то, что не хотел.

В дорогу

Опять шумят турбины самолёта,

опять соседи спят... А я спешу,

лечу туда, где новая дорога

мне обещает всё, что я ищу.

В иллюминатор звёзды еле светят,

вопросом темы старые горят.

Вполне возможно, что в конце ответа,

все знают то, чего я знать был рад.

И кажется: вот-вот пойму я что-то,

чего не понял в суете земной.

Но только гул железного полёта

да города проносятся за мной.

А там, куда несут меня турбины,

где ждут меня и встречи, и дела,

мерцают в тёмном небе паутины -

печать огней полночного стекла.

И вот, когда опустится на землю

усталый лайнер в утренней тиши,

накроет радость, чистая, как небо,

и будет прав, кто верил и спешил.

Ханука

У Хануки, представь себе,

сияют свечи, словно в шутку,

но в них – серьёзный разговор

хоть и молитва - на минутку.

Мы научились различать

в огне рассыпанные строки.

Так время учит нас летать,

стирая прошлого упрёки.

И тихий сумрак декабря

нам открывает путь свободный,

где луч надежды сквозь века

встаёт зарёю новогодней.

Скульптура обнаженной

Стоишь, безмолвная. Века

сквозят в патине, как в воде.

И каждый взгляд издалека

хранит твой образ в наготе.

Быть может, ты была из тех,

кто жил, не ведая границ,

чей голос - музыка для всех,

чей профиль - память вечных лиц?

А может, просто в летний зной,

когда текла по венам страсть,

ты телом, воздухом, судьбой

смогла в искусство тихо впасть?

И вот стоишь, как тишина,

как воплощение мечты,

где форма каждая верна

той изначальной простоты.

Но кто ты? Чей бессмертный след

в изгибах бронзовых живёт?

Мне не узнать. Искусства свет

твою загадку бережёт.

Покой

Зовут меня в водоворот

событий, встреч, чужих идей,

но память бережно несёт

покой в отсутствие страстей.

В машинке кофе закипел,

а я застыл в своём углу.

Пока весь мир шабат хотел,

я прислонился к январю.

К другим – с усмешкой, но храню

свой тихий угол пустоты,

и с горькой болью я смотрю

сквозь монитор моей страны.

В работе – словно часовой,

отмеривая дням края.

А вечером – приходишь свой,

в квартиру, полную меня.

Не строить мудрость, не искать

глубин в случайности речей.

А просто быть, дышать, мечтать,

как все – но всё-таки ничей.

И день за днём – как лёгкий дым,

как лифт на нужном этаже,

идти путём ничьим, своим

к гармонии в родной душе.

За день до нового года (Новогодний цикл)

Когда приходит час больших замен,

и старый год стирает все границы,

не воскрешай, что превратилось в тлен,

ведь перелётные давно умчались птицы.

То, что внутри распалось на куски,

пусть испарится холодом январским.

Не штопай обветшалые мечты,

не крась былое памятью бунтарской.

Есть мудрость в том, чтоб просто отпускать

всё то, что время тронуло прощаньем,

и в новый год с собой не выливать

из старых чаш остывшее дыханье.

Не наводи порядок где ключи

должны сломаться - выкинь без возврата.

Пусть будущее выберет пути,

а прошлое растает без утраты.

Полночь (Новогодний цикл)

На востоке полночь настаёт,

города встречают свой черёд.

Время катится волной времён

сквозь пространство часовых имён.

До полуночи простор небес,

в окнах городов огни не спят.

Каждый дом, как остров из чудес,

в зимней тьме секундами распят.

Мандарины спят в своей корзине,

оливье под плёнкой в холоде живёт.

Время здесь течёт по паутине

между окон, улиц - вдоль широт.

Скоро гости, музыка и свечи,

и шампанское уже в пути.

И сияющая полночь, как всегда,

превратит минуты в города.

К новому году (Новогодний цикл)

В тишине последнего листа,

когда часы сбиваются с дыханья,

нам кажется - реальность так проста:

один лишь шаг от бездны до мечтанья.

Декабрь прячет записи в портфель,

скрывая. Недописаны страницы,

но время, словно старый менестрель,

поёт о том, что в памяти хранится.

Приходит полночь, тает над землёй

с улыбкой философского молчанья,

сплетает нить между былым и мной,

даря надежду нового звучанья.

А время, подмигнув из-за угла,

как старый приятель с усмешкой беспечной,

нам шепчет: "Смотри, как судьба прилегла

на краешек жизни, такой быстротечной!"

И всё же, в мерцании быстрых минут,

почувствуй момент, как подарок случайный,

пусть лучшие дни непременно придут,

раскрыв перед нами свой смысл изначальный!

После новогодней ночи (Новогодний цикл)

Всё, что друг другу мы нагадали,

пусть исполняется день ото дня:

счастье без меры, успех и медали,

вилла у моря, с конюшней - коня.

Пусть воплотятся и лодки, и дачки,

пресс, кругосветки, оргазмы на вздох,

деньги в кубышке и модные тачки,

слава такая, что враг бы оглох.

Только смеётся судьба-недотрога:

что нагадали — того и держись.

Катится полная счастья дорога

в ту ли желанную светлую жизнь?

Ушедшие часы

В пустых карманах прошлого дня

нашел я мелочь забытых слов.

Так время стремится сквозь меня

отсеить песок ушедших часов.

И в это утро дремлет тишь

уносит прочь ещё горстку дней.

Простуженный луч в горах затих,

и стало небо чуть-чуть светлей.

Пусть то, что было, уходит вдаль,

как дым развеется в пустоте,

чтоб новый день, как календарь,

принес свободу в своей простоте.