Не погода

Суховей

В слоистых лабиринтах облаков,

где замки перламутрового цвета,

не любят пыльных бурь,

но по приметам

они уже совсем недалеко.

А утро начиналось как всегда -

когда восход заплыл горячей рябью

привычно в небесах отверзлись хляби

и оросили кучевые города.

Но в проблесках серебряных зеркал

мелькнули отраженья пятен сажи.

Весенняя гроза с июньским стажем

озона залпом осушив бокал

прогрохотала о конце времён,

о том, что жгуч Хамсин и беспощаден,

и обликом не облачен, а чаден.

Что мир воздушных замков

о

бре

чён.

Жаркие люди

Вы слышали? Гелий возможно вдохнуть!

А значит, на солнце есть жаркие люди!

Они выпекают малиновый пудинг,

яичным желтком добавляя луну.

Небесную чашу наполнит рассвет.

Молочный туман перелив ненароком,

испачкав передник малиновым соком,

заплачет, но спрячет слезинки в росе.

Ах, жаркие люди полны доброты:

они в облака облекают оплошность,

и яркое солнце, в пижаме роскошной,

распустит в подарок рассвету цветы.

Паровозу

В сугробах сквера старый паровоз

монументально мёртв,

забыт,

недвижим...

Не распускает больше дымный хвост,

лишён воды.

Но оттепель всё ближе,

и мутные потёки рыжих слёз

прожектор выплачет пустой глазницей.

Мечтал служить, но...

видно, не сбылось

дымить Отечеством сквозь все границы,

каскады гор превозмогая,

ночь

прокалывать своей искристой спицей,

кипеть и петь, большой состав волочь...

Под скрип и стук колёс ему не спится.

Чужих колёс. Его удел - стоять,

безропотно, поломано, забыто,

и умирать, впитав коррозий яд -

не памятник, а ржавое корыто.

Судьба жестокий тендер провела:

всё под откос, желанья в переплавку.

Но лучше - в печь, и выгореть дотла,

чем разлагаться медленно в отставке.

Время дочерей

Трещал опасно тонкий лёд портала,

и день скользил по хрупким облакам,

а в тамбуре вселенной трепетала

душа дитя, наивна и ломка.

«Не воплоти, - молила. - Не отъемли,

но внемли, Господи, прошу, услышь!

Не прогоняй сынов Своих на землю

ослепших окон и горбатых крыш.

Легко держали небо колокольни,

оно звенело, звёздами соря,

а крышам безъязыким очень больно,

когда на спины капает заря.

Они скребут по небу, в муках корчась,

отбрасывая тени на людей.

Испорчен! Этот мир опять испорчен,

скучает по ковчегу и воде!»

Вселенная упруго всколыхнулась

и повернулась против часовой,

исчезла с крыш привычная сутулость,

и голос прогремел над головой:

«Твои молитвы силу возымели,

и впредь Я буду к малым сим добрей -

Я не пошлю сынов Своих на землю.

Настало время дочерей».

Апоптоз

Звучала музыка распада

и листопад шумел во мне

над осыпающимся садом

ещё не собранных камней.

На дне бокала льдинки мыслей

топили шансы на улов,

часы расстреливали числа

под градусом прямых углов.

Прошла коса по алфавиту,

скосила буквы набекрень,

зарифмовались aqua vita,

фиал, цикута и сирень.

Фита прикинулась омегой,

по альфе алеф заскучал.

И снилось мне, что с первым снегом

вернусь к началу из начал.

Скифский конь

Прогорела лучина дня,

и погасла.

Уголëк на закате чадит злую ночь.

Западня! Западня! Западня!

Всё напрасно!

Я не в силах зарю на рассвет уволочь.

Значит утро остынет совсем,

не забрезжит,

не нальёт алый вермут в бокалы витрин,

не осядет багрянцем в росе.

Безнадежно.

Только ночь, и костры, и веселье языческих тризн.

Кот

Который год

живёт

в моей квартире чёрный кот,

но мы с ним не знакомы,

почему-то.

В природе ночь и день круговорот

вершат,

и разлагают на минуты

года.

Когда приходит ночь -

приходит кот,

мяучит пустоту моей квартиры.

Помочь...

и чем же я могу помочь?

Круговороты властвуют над миром -

из праха создано,

и обратится в прах,

наивно полагать себе иное.

Иллюзия свободы выбирать

участок гумуса в культурном слое.

Кота ухмылку спрятали усы:

налей, философ, будет больше проку.

Луны ломоть, что ноздреватый сыр,

лежит приманкой в мышеловке окон,

где нет мышей,

а есть голодный кот.

Голодному не повредит сметана,

но чёрный мау чёрный кофе пьёт,

ночной крепчайший кофе для гурманов.

Всё гуще в гуще ночи чернота,

вползающая в мысли постепенно,

но

тлеет свет в глазницах у кота.

Глаза,

или огни другой вселенной?

Галечный берег

Истово реют стяги,

Руны сплетают висы.

- Фрейя, не плачь, я близко.

Ньёрд, помоги бродяге.

- Фрейя, дождись, я скоро,

Оттар тебе не пара!

Море сильней драккаров,

мелей страшатся кнорры...

Молнии мечет небо,

жалобно мачта стонет,

мчат Посейдона кони,

пеной бурля и гневом.

Ждёт Пенелопа мужа,

жертвуя морю слёзы,

сердце саднит заноза:

- Зевс, Одиссей так нужен!

- Клетка тесна, Калипсо,

паруса жду напрасно,

стал равнодушен к ласкам,

чаще Итака снится...

Боги танцуют буги©,

люди блюдут каноны.

Клятву возьмёт "Юнона",

Станет Сибирь супругой.

Напрочь роман прочитан,

соткан весенний саван.

- Смерть разлучить не в праве,

помни меня, Кончита!

Волны о прошлом шепчут,

саги в прибой слагая,

шелест прибрежной гальки,

скромно шуршит о вечном.

Камни неравнодушны,

камни способны плакать,

капли солёной память

слово хранит, послушай...

Страна вечной охоты

Забыли волки логово своё.

Плывут. Плывут за тридевять буйков,

уходит пресный мир за окоём,

и тонет в запредельном далеко.

Не видно звёзд и нагло врёт компас,

петляют зайцы в отблесках луны.

Мазай их переправил, но не спас -

охотники охотиться должны.

Натура заячья сметлива и ловка,

но вечные сомнения грызут -

и вечность открывается волкам,

и волки вечность пробуют на зуб.

Закат

Вечерний ветер стих,

разбрасывает блики

оранжево расцвеченный закат.

Волна нашепчет стих,

о том, что князь великий

вернулся из похода на Царьград.

Казна его полна,

и щедрые червонцы

он сыплет в набегающий прибой,

но дерзкая луна,

выталкивая солнце,

разлуку предвещает нам с тобой.

Широкая река

фонарными кострами

растопит отражения мостов,

остынут берега,

и нас уже не ранит

о мёртвых чувствах разговор пустой.

Травень

Есть в травах мая сладкая отрава,

богов забытых древняя хаома,

земли всепобеждающая правда,

кошму степей встряхнувшая от комы.

Весну встречает фауна и флора,

языческое что-то пробуждая,

грачами грая: "Скорро! Скорро! Скорро!

Придёт богорождающая Майя!"

Пленяет изумрудами наряда

Златая Майя, Майя, мать Гермеса.

Горят уже античные Плеяды

над воскресающим весенним лесом.

Реинкарнация

Сумрак вновь заполнил

старые аллеи.

В тишине колышет

ветер рëбра веток.

Я о прошлом помню,

вовсе не жалею.

В спину демон дышит

тенью черных меток.

Будто я не знаю,

сложит мне на плечи,

будто я не вижу,

бросит в ноги метко

ночь.

Толкает к краю,

душу покалечив,

шëпот мысли лижет

и о чем-то просит.

Может быть, остаться,

или раствориться

в черноте провалов

мостовых небесных.

Я способен драться,

но могу забыться,

если создал мало,

мыслей интересных.

Ветер, мой попутчик,

размотает клети,

выведет к свободе

сбросив наваждение.

Словно яркий лучик

в темноте засветит

надписью на входе:

«Саша, с Днем Рожденья».

Чëрно-белое

На чистый снег ложится ретушь сажи.

Немое чёрно-белое кино,

где жизнь быстрее и смешон пинок,

а кровь из раны не сочится даже.

Субтитрами зависли голоса,

сбряцал тапёр фальшиво на рояле,

актёры безупречно отыграли,

проектора погасла полоса...

А ты стоишь и смотришь за экран,

где хлопья сажи против хлопьев снега

ведут войну и бьют всерьёз, с разбега,

и побеждают выпавший десант.

Шахматное

Беспорядки в шахматной дружине,

пешки объявили забастовку -

рвутся в королевы, хоть вяжи их.

Кони ржут, а королю - неловко.

Он и так и этак, рокировкой,

то направо сходит, то налево,

Он предпринял рекогносцировку -

у коллеги нету королевы.

Этих женщин чёрт не остановит -

запугали пешки офицеров!

Всех в гамбит! А где отыщешь новых?

Правду говорят: все бабы - стервы.

Раньше - ни епископов, ни фрау,

армия была - одни солдаты!

А теперь? Налево и направо

королевы посылают матом...

Не шахматное

Чёрный Король правил бинарным полем

не признавая правил большой игры.

Чёрный Король не знал ни любви, ни боли -

кони в бою быстры, топоры остры.

Его не смущали кровавые жертвы "пешек",

не было поводов жизнь офицеров беречь.

Чёрный Король наносил удары не мешкая,

и буйные головы лихо слетали с плеч.

Белая Королева была утончённой натурой,

брюнетка со светлой поистине головой.

Королеву не видели злой, испуганной или хмурой,

во имя Её интенданты бросались в бой.

Мир погружается в хаос кровавой смуты,

тонет в бездонном болоте взаимных обид.

Белую Королеву крепко солдаты скрутят,

Чёрный Король их за доблесть щедро вознаградит.

Королеву посадят в грязную чёрную клетку

и к трону владыки на радостях привезут.

Но Белая Королева жить не станет марионеткой,

ни честь не уронит, ни жалобную слезу.

Помочь королеве нельзя и спасать её поздно...

Король обнажённую душу сжимает в горсти -

мертва королева. И в лёгких закончился воздух.

Мертва королева, кого она может спасти?

Гроза

Сползает раненое солнце

в траншею завтрашнего дня -

кровотечение унять,

и выйти за рассвет бороться.

Дождём шатаясь вкривь и вкось,

гроза нагайкой бьёт по тучам:

- Быстрей, быстрей, старайтесь лучше!

Сломайте лучеву́ю кость!

Страдают облачные спины

молниеносных вороных,

но зайчик солнечный от них

в отрыв уходит по витринам.

Ad astra

И только мы к плечу плечо врастаем в землю тут.

Б. Окуджава

Лопате что могилы, что окопы - бери, кидай. Пехотой перерыта вся Европа, из края в край.

Толкали землю-матушку на запад, мол, защити. Ковались из простых бойцов солдаты на том пути.

А смерть под каждым кустиком стелила: - Устал? Приляг. Но души вдоволь напитала силой сыра земля.

Из камня крепость возводили деды - плечо к плечу, и смерть ушла...Великая Победа горька чуть-чуть.

И столько было силы этой грозной в сердцах живых, что и открыть Земле дорогу к звёздам - как раз для них.

Пятая планета

Больной, ворчливый, немощный старик

погасит, как всегда, фонарь с рассветом.

Зажгут другие к сроку фонари,

но тёмен этот.

А в черноте космических глубин

созвездия сойдутся в круг почёта -

фонарь один, теперь всегда один...

Искрится что-то.

Стекла слеза по лепесткам стекла,

от горя сгорбился чугунный стебель...

Но светлая печаль фонарь зажгла.

Звездой на небе.

отчаячье

стынет от ужаса бездна,

зарево корчится в муках -

пространство покорно исчезнет,

криком исторгнув мунка.

этот безумец с мечтами

смешивал краски на звуках.

расплавленный разум истает

если отнимешь руки.

чайки во фьордах норвежских

стонут всё глуше и тише.

имеющий уши - отрежь их,

незачем это слышать.

Неон

Я вижу сполохи в ночи,

а значит правильно ползу я –

огнëм янтарным излечить,

очистить раны поцелуев.

Я - краб, мой панцирь не пробить,

но я морально разлагаюсь,

когда ты шепчешь о любви,

расслабленная и нагая.

Я - раб, я ранен, я умру,

восстану, буду обезглавлен...

и в прах поверженный, к утру

истаю дымом к вящей славе

твоей.

Норния

Я был обычным кроликом в миру, и рыл в горе извилисто нору, не размышляя об остатке дней, не представляя никого во сне, но автор, во спасение души, меня увёл во внутренний чешир. Теперь часы растикаться спешат, и белый цвет мне перестал мешать, а впрочем, мне любой подходит цвет –

страшнее зайца зверя в мире нет. Болванщик недолюбливал мышей, за что был зайцем выдворен взашей, а из мышей был испечён пирог, и водворён в чеширское нутро. Пасхальный ангел не накормит змей, у горлиц гады выкрали детей, а маленькие барышни хотят вкусить мицельно-гу́сеничный яд. Всё это будет длиться до поры, когда аннигилируют миры моей норы.

Отражение

Не стоит доверяться зеркалам.

О, это "mirror, mirror" всем знакомо -

разрежет амальгама пополам,

отменит переправы и паромы.

Сожжёт мосты.

Остался до паденья только шаг,

и в предзеркальный мир, уныл и бледен,

уже зубато улыбается кошак,

кальян погас и гриб доеден.

Но он - не ты.

Остановись на этом рубеже,

не делай шаг в окно другого мира,

пусть кролик, к дьяволу, в нору бежит.

Другая сказка, у тебя свой mirror,

свои коты.

Нить

Что случиться должно - непременно случится,

вот и фаза луны совпадает с таблицей.

Погоди, не спеши - не упустишь трамвая,

где-то масло уже для тебя разливают,

кто-то пулю уже для тебя отливает...

Но альцгеймером норны и мойры страдают,

и всё тянется, тянется нить по ладони,

и гудит электричками: "Нас не догонят..."

Лирическое

Продрогший ветер ищет, где согреться,

заглядывая в каждое окно,

из листьев – одиноких страстотерпцев,

плетёт осенний траурный венок.

Скучает ночь по скудной пайке света,

включая в небе полную луну,

луна блестит, что новая монета –

я в призрачном сиянии тону.

И память преподносит мне сюжеты

в багетной раме акварельных дней:

вечерний пляж, где мы едва одеты,

и стыд остался на песчаном дне;

игриво-тонкий ситец сарафана,

впитавший жар полуденной степи;

пьянящий запах лета, сладко-пряный,

который посчастливилось испить.

Но чашу поцелуев лишь пригубив,

ни капли постаравшись не пролить,

мы знали – это лето нас погубит,

но ангел смерти будет терпелив.

Забвение

В небе висит, пропадает звезда — Некуда падать.

Высоцкий В. С.

Скосили небо в стерню заката, взметая эхо прошедших дней, гроза бравурно стучит стаккато. Но хлопья сажи кружат над ней.

А в редких бликах, сквозь дым пожаров, возможно прошлое разглядеть – вот эскадроном идут гусары, вот старый темник сжимает плеть.

И в каждом сполохе сталь мелькает, раскатом грома отмерив жизнь. Но память в небе зарёй истает, по звëздам будущее сложив.

По метеорам, несущим пламя, судьбу загадывать не спеши – она случится, и рухнет камень, и точный выстрел еë решит.

И станет алый закат понятен, и тени в танце откроют суть, и не останется белых пятен, и листьев, спрятавшихся в лесу.

Поднимет ночь полковое знамя, поднимем павших в единый строй, и батальоны пойдут за нами – забвенья бездну закрыть собой.

Камень

Вынь из-за пазухи камень и брось его в воду,

камень тебе пригодится на илистом дне.

В ночь, когда мутные черти пойдут хороводом

против русалочьих песен спасения нет.

Вот уже горла достигла противная жижа,

звезды искристые слёзы роняют, скорбя,

жадная мерзость всё ближе, и ближе, и ближе...

Камень на дне, только камень поддержит тебя.