Nature morte Vanitas. Стихи в свободном стиле

1. Антоний. Натюрморт с мёртвой рыбой

«Здесь умерли ангелы, пусто в амбаре,

готов колумбарий для всех дольче вит,

и нечего больше ловить,

здесь землю объяли глубинные воды,

слизали всю соль

с про́клятой этой земли,

об этом давно уже сказано римлянам... » —

Пётр Симон говорит,

отрекаясь от Слова,

становится камнем.

«Oh, mein Gott, быть беде,

неужели мы канем?» — заплакал Антоний.

Но ангел ведёт его в Римини.

Там, в слезах,

спотыкаясь и падая,

спускается к берегу

тихий Антоний из Падуи,

чтобы скормить своё робкое сердце

медленным рыбам.

Их скоро поймают в прозрачные сети,

снесут на безжалостный рынок.

Антоний по горло в воде

растерянно шепчет:

«Иисусе... Мы — рыбы?

Meine liebe... Мы — мёртвые рыбы...»

2. Лукреция. Натюрморт с игральными костями

За игральным столом,

рядом с грудой костей

и портретом мёртвого кесаря на конверте,

Лукреция пишет письмо Чезаре –

о Европе, давно превратившейся в грязный вокзал,

о микстуре против ковидной чахотки.

Ей сладкий сироп прописал

доктор Мом,

уверяя, что это лекарство от смерти.

В раме тусклого зеркала

пишет Лукреция:

«Чезаре, здесь уютно,

но фрукты сгнивают прямо в руке,

не успеешь до рта донести!

Прости, я же глупая,

дура дурой,

мне вечно тринадцать лет,

мотылёк я на стебельке.

С тех пор, как срубили горящий куст –

распадается жизнь на после и до,

в животе до сих пор ледок.

На хрустальном столе

улитка живёт,

и бюст мой упруг и пуст.

Здесь носятся толпы чужих детей,

но глаза у них из стекла.

По утрам здесь поют ледяные колокола,

И кожа моя бела,

как посмертная маска давно затонувшей Венеции.

Я спросила у папы Пия: что такое душа?

Он вздохнул - ах, Лукреция...

Долго смотрел в свой в зеркальный шар,

а потом сказал:

энтропия как будто ржа,

у людей гаснет память,

их взгляд, как у мёртвых рыб,

позабыли о правилах

всякой игры,

не знают, что значит благая весть...

Мой Чезаре, всё так и есть!

Здесь не помнят уже, кто такие Борджиа!

Умыли руки в святой воде.

С Востоком разрушили все мосты.

Железные боги опять везде

рисуют свои кресты.

Извини, милый Чезаре,

у меня начинается жар...

Маска вместо лица...

Мне пора пить микстуру

доктора Мома...

Выпал символ «На Ца»

при гадании Мо,

Я не знаю, что это значит...»

Слёзы падают на недописанное письмо.

Лукреция плачет.

3. Фрау Марта. Натюрморт с горностаем и распятием

Марта любит всё жёсткое,

йогу, шёлковый кнут,

супругу чеканит

«...alles wird gut...»,

ласково гладит по шёрстке

любимого горностая,

рассеянно дамский журнал листает,

закуривает папироску -

тонкую, мятную,

руками бархатными

с кожей нежной и матовой

нажимает на клавиши -

и звучит клавесин.

Фрау Марта презирает новости

всех палестин,

и куда ни посмотрит -

везде мейсенская пастораль:

пастушки́ и пасту́шки,

друг другу шепчут

любовные речи на у́шко.

Вздыхает - ей нравится

один враль,

правда, он весь неправильный,

не такой, как она,

в голове у него мировое зло и война,

на таких лучше вовсе махнуть рукой.

Только хочется с ним

спать, любви и на «ты»...

В алькове

на тумбочке у неё

в корзинке искусственные цветы,

книжки про женские чары,

про чакры,

про апокрифы всех святых

и святой Грааль,

а ещё распятие на стене.

Марта думает:

кто я ему, и кто он - мне?

Она пишет стихи

красивые и с грустинкой,

слушает Стинга,

ей не хочется о войне

даже думать,

ей плохо при виде крови.

Фрау Марта в своём уме

играет то Мессалину, то недотрогу,

ищет истину в красном церковном вине,

думает: а сказала бы ему «нет»?

Смотрит в зеркало:

да, красивая, не простая,

не такая, как дурочка его

молодая и глупая.

Подкрашивает концы ресниц,

брызгает на себя духами,

расправляет ласковый воротник

на пальто с горностаем,

переставляет корзинку с цветами,

включает Wi-Fi,

пишет такому же мертвецу:

«... everything will be fine...»

Чтоб не заплакать -

прижимая ладони к лицу.

считает до ста,

Господу говорит:

«Amen»

Бог молчит,

истекая кровью,

и глядит на неё с креста.

4. Кафка. Натюрморт с куколками

Кафка ждёт превращения в Бога.

Во рту -

всех убитых птенцов молоко.

В тигле - золото, олово, ловкая ртуть,

потемневшая медь,

прах египетских мумий,

тевтонские гены рептилий.

Перед ним -

шоколадные ангелы от «Nestle»,

антикварные книги,

горка гусениц мёртвых

расцветки немыслимых радуг:

горсть куколок на столе.

«Красота исчезает, как дым... » -

Кафка кротко вздыхает

и чувствует лёгкое жжение

тлеющей сигареты.

Кафке ведомы древние эти секреты:

владеть - не имея,

умирать, оставаясь живым,

знать различия между

превращением и преображением.

Кафка помнит,

что лестницы здесь - только вниз.

Невидимкой сидит

в тайной комнате замка,

смиренным алхимиком

ждёт сияния Элохима.

И шарик хрустальный

всё ходит по кругу

на венском серебряном блюде

ночами бессонных гаданий.

Людям-куколкам снится,

что завтра они -

мотыльки,

драгоценней всех прочих созданий,

возносятся над зеркалами озёр,

парят выше башен,

прозрачных зданий...

Создатель

из Кафки глядит на них

сквозь смутно-свинцовые дни,

зная:

все они - сожжены.

5. Иуда. Натюрморт с серебряными монетами

Время течёт и лечит

от совести, памяти и от ран.

Иуда вечен —

тела его кора

застилает землю, и мир, и свет,

его слово и дело

питает корни

у тайных трав.

За столом у Иуды

дворня, весело, пир горой.

Стол газетой накрыт

в сторожевой вышке.

Гости пьют, едят рыбу, вишни,

следят за игрой - "Убей лишних".

гогочут, ржут,

имена

перебирают

будто фишки игральные,

а в полях

прорастают пенька и джут.

Каждый здесь -

душевед, людолов, правдоруб.

У них серебра полно —

неразменный рубль

с неба каждому сброшен на счёт.

Делят тридцать сребреников

пополам.

И вино, как кровь,

по усам течёт,

по рукам, столам...

Все сосуды разбиты.

Блестит стекло.

Это время их,

время

уже — пошло...

6. Борхес. Натюрморт с блокнотом, испещрённым солярными символами

Светает.

Горизонт - разлом земли и неба -

всё тоньше, чётче.

Сквозь иконный окоём

наш Отче дальний

строго и светло,

но с каждым днём

тревожней и печальней,

глядит на мир.

Гиперборейский ветер

сердито трётся об оконное стекло

бездомной кошкой,

тенью от ветвей

скользит,

листает старенький блокнот,

читает шифры цифр, букв, нот,

сухой листвой

о чём-то шепчет -

но слова невнятны,

значений их порою не найти.

Зло побеждает сбившихся с пути.

За необъятным письменным столом,

наощупь зная символы от Брайля,

рисует ребусы, шарады и загадки,

кроссворды составляет мёртвый Борхес,

геометрические лабиринты смыслов.

Разгневанные орки книги жгут

в кострах средневековых площадей,

в окно влетают гаснущие искры.

Угрюмый Борхес, старый лицедей,

в прозрачные ладони ловит мыслей

и вещих снов рассыпанные крохи -

вчерашние осколки бытия.

Ему прозреть, воскреснув, суждено,

когда на крест взойдут

последние слепцы -

поэты мёртвых эллинских богов,

солярных знаков древнего зверья,

под визг и хохот бесноватых варваров

очередной

дописьменной

эпохи.

7. Доктор Корчак. Натюрморт с облаками и одуванчиками

Доктор Корчак от ветра Прикрывает руками прозрачные головы Одуванчиков горнего мира И на землю глядит из окошка Голубого небесного дома - Там, внизу, во дворе интерната, В неизвестность увозят детей.

«Это просто сироты, Да, на каждого есть бумаги!» - Суетливо кому-то докладывает Пожилой директор приюта, Прижимая смартфон к голове. «Байстрюки... Разумеется... Пóкидьки...» - Соглашается ровно минуту спустя.

Стайка худеньких ангелов Входит в автобус гуськом, Виновато и тихо. Недобро глядит Саранча в камуфляже, В их руках автоматы блестят. Впереди ждёт Европа, Макдональдс, игрушки, Ракушки, песчаные пляжи - И море... Так сказала училка, Тайком утирая мизинцем слезу.

Надрывается чёрный динамик в салоне: «Не забудьте, запомните: Родители номер один, Номер два, А быть может — и три... » Саранча держит выход на мушке.

У автобусной двери замешкался Мальчик-с-пальчик, Нечаянный ангел С прозрачною кожей И тонкою шеей, С нежным пухом волос на макушке - Он чем-то похож на цыплёнка. Одуванчик дразнили его, Одуванчик... Поднял голову вверх, В акварельное синее небо, И глядит, Как лицо закрывает руками Небесный Отец, И как плачет, Полотно погребальное расшивая Золотыми цветами и птицами, Небесная Мама...

___________________________________ *Байстрюки - укр. - дети, рождëнные вне брака, безотцовщина. *Пóкидьки - укр. - ублюдки, отребье, выродки.

Полный текст цикла с комментариями

1. АНТОНИЙ. Натюрморт с мёртвой рыбой

«Здесь умерли ангелы, пусто в амбаре,

готов колумбарий для всех дольче вит,

и нечего больше ловить,

здесь землю объяли глубинные воды,

слизали всю соль

с про́клятой этой земли,

об этом давно уже сказано римлянам... » —

Пётр Симон говорит,

отрекаясь от Слова,

становится камнем.

«Oh, mein Gott, быть беде,

неужели мы канем?» — заплакал Антоний.

Но ангел ведёт его в Римини.

Там, в слезах,

спотыкаясь и падая,

спускается к берегу

тихий Антоний из Падуи,

чтобы скормить своё робкое сердце

медленным рыбам.

Их скоро поймают в прозрачные сети,

снесут на безжалостный рынок.

Антоний по горло в воде

растерянно шепчет:

«Иисусе... Мы — рыбы?

Meine liebe... Мы — мёртвые рыбы...»

2. ЛУКРЕЦИЯ. Натюрморт с игральными костями

За игральным столом,

рядом с грудой костей

и портретом мёртвого кесаря на конверте,

Лукреция пишет письмо Чезаре –

о Европе, давно превратившейся в грязный вокзал,

о микстуре против ковидной чахотки.

Ей сладкий сироп прописал

доктор Мом,

уверяя, что это лекарство от смерти.

В раме тусклого зеркала

пишет Лукреция:

«Чезаре, здесь уютно,

но фрукты сгнивают прямо в руке,

не успеешь до рта донести!

Прости, я же глупая,

дура дурой,

мне вечно тринадцать лет,

мотылёк я на стебельке.

С тех пор, как срубили горящий куст –

распадается жизнь на после и до,

в животе до сих пор ледок.

На хрустальном столе

улитка живёт,

и бюст мой упруг и пуст.

Здесь носятся толпы чужих детей,

но глаза у них из стекла.

По утрам здесь поют ледяные колокола,

И кожа моя бела,

как посмертная маска давно затонувшей Венеции.

Я спросила у папы Пия: что такое душа?

Он вздохнул - ах, Лукреция...

Долго смотрел в свой в зеркальный шар,

а потом сказал:

энтропия как будто ржа,

у людей гаснет память,

их взгляд, как у мёртвых рыб,

позабыли о правилах

всякой игры,

не знают, что значит благая весть...

Мой Чезаре, всё так и есть!

Здесь не помнят уже, кто такие Борджиа!

Умыли руки в святой воде.

С Востоком разрушили все мосты.

Железные боги опять везде

рисуют свои кресты.

Извини, милый Чезаре,

у меня начинается жар...

Маска вместо лица...

Мне пора пить микстуру

доктора Мома...

Выпал символ «На Ца»

при гадании Мо,

Я не знаю, что это значит...»

Слёзы падают на недописанное письмо.

Лукреция плачет.

3. МАРТА. Натюрморт с горностаем и распятием

Марта любит всё жёсткое,

йогу, шёлковый кнут,

супругу чеканит

«...alles wird gut...»,

ласково гладит по шёрстке

любимого горностая,

рассеянно дамский журнал листает,

закуривает папироску -

тонкую, мятную,

руками бархатными

с кожей нежной и матовой

нажимает на клавиши -

и звучит клавесин.

Фрау Марта презирает новости

всех палестин,

и куда ни посмотрит -

везде мейсенская пастораль:

пастушки́ и пасту́шки,

друг другу шепчут

любовные речи на у́шко.

Вздыхает - ей нравится

один враль,

правда, он весь неправильный,

не такой, как она,

в голове у него мировое зло и война,

на таких лучше вовсе махнуть рукой.

Только хочется с ним

спать, любви и на «ты»...

В алькове

на тумбочке у неё

в корзинке искусственные цветы,

книжки про женские чары,

про чакры,

про апокрифы всех святых

и святой Грааль,

а ещё распятие на стене.

Марта думает:

кто я ему, и кто он - мне?

Она пишет стихи

красивые и с грустинкой,

слушает Стинга,

ей не хочется о войне

даже думать,

ей плохо при виде крови.

Фрау Марта в своём уме

играет то Мессалину, то недотрогу,

ищет истину в красном церковном вине,

думает: а сказала бы ему «нет»?

Смотрит в зеркало:

да, красивая, не простая,

не такая, как дурочка его

молодая и глупая.

Подкрашивает концы ресниц,

брызгает на себя духами,

расправляет ласковый воротник

на пальто с горностаем,

переставляет корзинку с цветами,

включает Wi-Fi,

пишет такому же мертвецу:

«... everything will be fine...»

Чтоб не заплакать -

прижимая ладони к лицу.

считает до ста,

Господу говорит:

«Amen»

Бог молчит,

истекая кровью,

и глядит на неё с креста.

4. КАФКА. Натюрморт с куколками

Кафка ждёт превращения в Бога.

Во рту -

всех убитых птенцов молоко.

В тигле - золото, олово, ловкая ртуть,

потемневшая медь,

прах египетских мумий,

тевтонские гены рептилий.

Перед ним -

шоколадные ангелы от «Nestle»,

антикварные книги,

горка гусениц мёртвых

расцветки немыслимых радуг:

горсть куколок на столе.

«Красота исчезает, как дым... » -

Кафка кротко вздыхает

и чувствует лёгкое жжение

тлеющей сигареты.

Кафке ведомы древние эти секреты:

владеть - не имея,

умирать, оставаясь живым,

знать различия между

превращением и преображением.

Кафка помнит,

что лестницы здесь - только вниз.

Невидимкой сидит

в тайной комнате замка,

смиренным алхимиком

ждёт сияния Элохима.

И шарик хрустальный

всё ходит по кругу

на венском серебряном блюде

ночами бессонных гаданий.

Людям-куколкам снится,

что завтра они -

мотыльки,

драгоценней всех прочих созданий,

возносятся над зеркалами озёр,

парят выше башен,

прозрачных зданий...

Создатель

из Кафки глядит на них

сквозь смутно-свинцовые дни,

зная:

все они - сожжены.

5. ИУДА. Натюрморт с серебряными монетами

Время течёт и лечит

от совести, памяти и от ран.

Иуда вечен —

тела его кора

застилает землю, и мир, и свет,

его слово и дело

питает корни

у тайных трав.

За столом у Иуды

дворня, весело, пир горой.

Стол газетой накрыт

в сторожевой вышке.

Гости пьют, едят рыбу, вишни,

следят за игрой - "Убей лишних".

гогочут, ржут,

имена

перебирают

будто фишки игральные,

а в полях

прорастают пенька и джут.

Каждый здесь -

душевед, людолов, правдоруб.

У них серебра полно —

неразменный рубль

с неба каждому сброшен на счёт.

Делят тридцать сребреников

пополам.

И вино, как кровь,

по усам течёт,

по рукам, столам...

Все сосуды разбиты.

Блестит стекло.

Это время их,

время

уже — пошло...

6. БОРХЕС. Натюрморт с блокнотом, испещрённым солярными символами

Светает.

Горизонт - разлом земли и неба -

всё тоньше, чётче.

Сквозь иконный окоём

наш Отче дальний

строго и светло,

но с каждым днём

тревожней и печальней,

глядит на мир.

Гиперборейский ветер

сердито трётся об оконное стекло

бездомной кошкой,

тенью от ветвей

скользит,

листает старенький блокнот,

читает шифры цифр, букв, нот,

сухой листвой

о чём-то шепчет -

но слова невнятны,

значений их порою не найти.

Зло побеждает сбившихся с пути.

За необъятным письменным столом,

наощупь зная символы от Брайля,

рисует ребусы, шарады и загадки,

кроссворды составляет мёртвый Борхес,

геометрические лабиринты смыслов.

Разгневанные орки книги жгут

в кострах средневековых площадей,

в окно влетают гаснущие искры.

Угрюмый Борхес, старый лицедей,

в прозрачные ладони ловит мыслей

и вещих снов рассыпанные крохи -

вчерашние осколки бытия.

Ему прозреть, воскреснув, суждено,

когда на крест взойдут

последние слепцы -

поэты мёртвых эллинских богов,

солярных знаков древнего зверья,

под визг и хохот бесноватых варваров

очередной

дописьменной

эпохи.

7. ДОКТОР КОРЧАК. Натюрморт с облаками и одуванчиками

Доктор Корчак от ветра Прикрывает руками прозрачные головы Одуванчиков горнего мира И на землю глядит из окошка Голубого небесного дома - Там, внизу, во дворе интерната, В неизвестность увозят детей.

"Это просто сироты, Да, на каждого есть бумаги!" - Суетливо кому-то докладывает Пожилой директор приюта, Прижимая смартфон к голове. "Байстрюки... Разумеется... Пóкидьки..." - Соглашается ровно минуту спустя.

Стайка худеньких ангелов Входит в автобус гуськом, Виновато и тихо. Недобро глядит Саранча в камуфляже, В их руках автоматы блестят. Впереди ждёт Европа, Макдональдс, игрушки, Ракушки, песчаные пляжи - И море... Так сказала училка, Тайком утирая мизинцем слезу.

Надрывается чёрный динамик в салоне: "Не забудьте, запомните: Родители номер один, Номер два, А быть может - и три... " Саранча держит выход на мушке.

У автобусной двери замешкался Мальчик-с-пальчик, Нечаянный ангел С прозрачною кожей И тонкою шеей, С нежным пухом волос на макушке - Он чем-то похож на цыплёнка. Одуванчик дразнили его, Одуванчик... Поднял голову вверх, В акварельное синее небо, И глядит, Как лицо закрывает руками Небесный Отец, И как плачет, Полотно погребальное расшивая Золотыми цветами и птицами, Небесная Мама...

___________________________________

Примечания к тексту:

* Nature morte – франц. «мертвая природа» * Vanitas - Ванитас - жанр в живописи эпохи барокко, натюрморт, в центре композиции которого человеческий череп (иногда череп животного). Термин «ванитас» восходит к библейскому стиху Экклезиаста «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» («Суета сует - всё суета!») Отличается богатой символикой, устойчивой аллегоричностью.

* Анто́ний Падуа́нский, покровитель Лиссабона и Падуи (города его рождения и смерти), католический святой, проповедник, один из самых знаменитых францисканцев, вошедший в историю как блестящий проповедник, чьи слова понимали даже рыбы. * «... для всех дольче вит» : Dolce vita — сладкая жизнь, по русски можно сказать: «Не жизнь, а малина». *«...Oh mein Gott...» — о Боже мой (нем.) * « ...meine liebe... »— моя любовь (нем.) * Пётр Симон — бывший рыбак Симон, апостол Пётр, ученик Иисуса Христа. Вместе с ап. Павлом называется первоверховным апостолом. В католической церкви считается первым папой римским. * Рыба - символ христианства

* Че́заре Бо́рджиа — политик эпохи Возрождения, брат Лукреции Борджиа. Их отец - Папа Римский Александр VI. *выпал символ «На Ца» при гадании Мо - гадание на игральных костях, символ «На Ца» означает - «Рассыпающаяся гора песка» и является наихудшей комбинацией для гадающего, предсказывает разрушения и неотвратимые события, связанные с расплатой за совершённые поступки. * «Доктор Мом» — препарат из лекарственных растений для лечения простуды и кашля.

* Мейсен — знаменитая марка немецкого фарфора, название происходит от города Майсена, где впервые в Европе стали производить фарфор. * «...alles wird gut...» - нем., «... everything will be fine...» - англ. - «... всё будет хорошо...»

*Франц Ка́фка (1883 - 1924) — немецкоязычный австрийский писатель, широко признаваемый как одна из ключевых фигур литературы XX века. Культовая повесть «Превращение», с фантасмагорическим сюжетом о превращении человека в насекомое (таракана) - одно из пророческих произведений, отразившее процесс дегуманизации 20 века.

*«Nestle» — швейцарская транснациональная корпорация, крупнейший в мире производитель продуктов питания от кондитерских изделий до корма для животных. На логотипе компании до 1988 Nestle была птица и три птенца в гнезде, после 1988 года птенцов осталось два. С корпорацией связано несколько скандалов по поводу наличия генно-модифицированных ингредиентов.

*Элохи́м (ивр. ‏Элохи́м; Элогим; Елогим; Элои́) — еврейское нарицательное имя Бога, обобщающее названия всех божеств. В каббале Элохим одно из 10 священных имён Творца, упомянутых в Торе. Имя воплощает идею божественной справедливости.

*Хо́рхе Луи́с Бо́рхес (1899 Буэнос-Айрес — 1986 Женева, Швейцария) — аргентинский прозаик, философ, поэт, публицист, один из основателей авангардизма в испаноязычной латиноамериканской поэзии, мастер концептуальной прозаической миниатюры. Последние 20 лет жизни был слепым. *Брайль - Луи Брайль - изобретатель азбуки (шрифта) Брайля — рельефно-точечного тактильного шрифта, предназначенного для письма и чтения незрячими и плохо видящими людьми. * Солярный - связанный с солнцем. Солярные символы связаны с солярной религией (в широком смысле - это все языческие культы, где главными символами были свастики различных конфигураций)

*Я́нуш Ко́рчак (польск. Janusz Korczak; настоящее имя Эрш Хе́нрик Го́льдшмидт (польск. Henryk Goldszmit); 22 июля 1878, Варшава — 7 августа 1942, Треблинка) — польский педагог, писатель, врач и общественный деятель.

*Байстрюки - укр. - дети, рождëнные вне брака, безотцовщина. *Пóкидьки - укр. - ублюдки, отребье, выродки.