Наедине

Зеркало

А не прошло и лет пяти,

Как молодость моя

Не стала вдруг жуком ползти,

И повзрослела я.

Из зеркала в мои глаза

Смотрю уже не я,

А женщина, которой «за»,

С морщинками у рта.

Вот так, преображаясь, мы

Стареем день за днем,

Лица привычные черты

Уже не узнаем.

И дети, в росте обогнав,

Не видевши морщин,

Целуют в щёку, приобняв,

Родные дочь и сын.

А после – старости гроза

Поселится и в них.

Когда-то юные, глаза

Поблёкнут, как мои.

Смыты беды и печали...

Смыты беды и печали

Вешнею водой.

Мы рассвет с тобой встречали

Над рекой Невой.

Проплывали «Волгодоны»

Мимо. Утра зыбь

Заглушала судна стоны,

Что стремилось плыть.

Через все мосты и арки

Водяным жуком

«Метеор» скользил к Фонтанке.

Таял день снежком.

И всего-то…

Много дней в одиночестве белом.

Много разных и лишних проблем.

Что-то в жизни написано мелом,

А где-то сплава калёного след.

И всего-то делов рутинных –

Подружиться с морщинами мне,

Выпутаться из паутины

Радостей, ну и, конечно, бед.

Дотянуть до седин благородных,

Сына вырастить всем на радость

Сильным, добрым и непокорным.

Вот такая осталась малость.

Вы преклонили предо мной...

Вы преклонили предо мной

Колено в тёплый летний вечер,

Но я не радовалась встрече –

Вы мой нарушили покой.

И юным сердцем трепеща,

Едва ли находясь в сознании,

Вы долгожданное признание

Мне изложили, чуть дыша.

Как трогательны, юный друг,

Сейчас, коленопреклонённый,

Когда наивный и влюблённый

Вас обнимает мир вокруг.

Я не отказываю, нет,

Но Вы должны понять, любезный,

Что мир жесток и бесполезно

Вам прятаться за юность лет.

Мы подождём, пройдут года

И лет примерно через десять

Вы повторите, я надеюсь,

Как ныне, пылкие слова.

И как-то раз на тротуаре

Столкнула лбами нас судьба.

Я улыбнулась: «Как дела?»

«Увы, тогда Вы были правы».

Знаешь?

Знаешь?

Сколько лет в одном мгновении?

Знаешь?

Сколько боли от пореза?

Видишь?

Слёзы – капельки терпенья.

Видишь?

Трепыхаться бесполезно.

Вижу – знаешь.

Знаю – видишь.

За поворотом

Глаза смотрели неприязненно

В непривлекательную быль –

Влачились по пятам отвязные

И двадцать два, и двадцать три.

Повязанные лентой шёлковой,

Почти что новые совсем,

Забыты в уголке, заброшены

Те двадцать шесть и двадцать семь.

Кружились искры безопасные

Вокруг. И не хватает сил,

Чтобы не помнить безобразные,

Что были после тридцати.

И безутешно сердце плакало,

Их провожая до ворот.

А мне тихонько дождь накрапывал:

«Ты не смотри за поворот».

Молоко

Я выпиваю молоко.

Фу! Привкус одиночества.

Иду в постель. Одна. Темно.

А спать совсем не хочется.

Смотрю в окно. В окне фонарь

Качается. И морщатся,

Подмигивая, облака,

Но спать вообще не хочется…

… Я утром кофе развожу,

Болванчик механический,

Сижу, курю, в окно гляжу,

А взгляд идиотический.

В обед ем пиццу на ходу.

И в принципе все хорошо.

Домой вот только не спешу,

Чтоб вечером пить молоко.

Экспромт

Я бы бросила в грязь пальто,

Не истопила бы на ночь печь,

Если б знала, что в жизни есть

«всё не так» и «совсем не то».

А ведь, зная, ношу пальто,

В печке кругло горит огонь.

На плечах, вместо двух погон –

«всё не так» и «совсем не то»…

Одомашненные стихи

В кресло плюхнулась, так устала.

Размахнулась – в стол кулаками.

Завязала узлами нервы.

Это в прошлом. И это первый.

Раньше хам рассказал мне снова,

Что я стерва. И снова – ново.

Кто-то снова обрел покой.

Это раньше. И он второй.

А до этого бег по кругу –

Город, сын, работа, подруга…

Накануне болели ноги.

Это было. И их так много.

Моё прошлое стелет заплаты,

Закрывая мой стан горбатый.

Лоскутов тяжела наслойка.

Я устала на твёрдую тройку.

И вишня снова распускает...

И вишня снова распускает

Весной зеленые листы.

И снова сны не отпускают,

Как год назад. Мне снишься ты.

А вишня тонкими ветвями

Мне машет уж издалека:

«Вернись, холодными ночами

Я не умею быть одна!»

И дом уныло и протяжно

Мне ставнями во след: «Куда?

Ты не дойдешь! Ты не напрасно

Весной приехала сюда!»

Не оглянулась я ни разу

На вросший в землю старый дом,

Не помахала тонкой вишне,

Поникшей над косым окном.

Но вишня снова распускает

Весной зеленые листы.

Меня же сны не отпускают.

Как год назад, мне снишься ты.

Стучит в висках боль...

Стучит в висках

боль.

Тяжелый день.

Ты

Свою сыграл

роль.

Остались лишь

сны.

Край седого утра...

Край седого утра

Солнцем оторочен.

Возвращаться глупо

Было поздно очень.

Крик голодной чайки

Над твоей могилой

Мне приснился. Плачу –

Слишком поздно было.

Мне шептали ветры,

Я в себе пропала.

Лишь на пару метров

В вечность опоздала.

Белая ночь

Струящейся дымкой тумана

Под арками старых мостов

Неслышно она уплывала

Из множества утренних снов.

Прощанием вслед ей осталось:

Тех чаек несчастных крик,

Которым с утра доставалось,

Которых не любит старик,

Да дождь, умывающий город,

Молчание крыш, площадей

И наше невнятное что-то

Про таинство белых ночей.

Она

Посвящается Н.

Стоит, не мигая, вода.

Прохладой стоит, не качается.

Лежит под ногами трава

У той, что пока улыбается.

Не вянет оранжевый цвет

С утра у начала осени.

Ванильно туманный след

Ведёт через поле, за росами…

Потом встрепенётся – пора, –

Подумает, вновь оживая,

И в мир улыбнётся она –

Душа невозможно-живая.

Насупила брови ночка...

Насупила брови

Ночка.

Луна – огромною

Точкой

Бодрит полусонные

Глазки.

Сквозняк шепелявит

Сказки.

Когда-то в такую ж

Ночку

Баюкала мама

Дочку.

И также луна,

Как кошка,

Запрыгивала

В окошко.

Рёвом ревели да охали...

Рёвом ревели да охали

Не бедные – существовавшие.

Страшно тяжелыми вздохами

Кляли судьбу пропащую.

Скалится Запад. За вымя

Держит он крепко Россию.

Издавна, да и поныне

Страшно она красива.

Чем бы дитя да ни тешилось,

Только бы зубы не выпали.

Не бедные – осуществовевшие

Издавна все терпеливы.

Ворожила утро ночь...

Ворожила утро ночь, уж старалась,

И луна мне матово улыбалась.

В кучу мусорную вытряхну я остатки

Недосказанных «прости», жестов шатких.

До грядущего – рукой дотянуться

Было. Только лишь заснуть и проснуться…

Свалка источает запах отходов.

Живы мы пока от родов до родов.

Пока день утекает промозглым дождём...

Пока день утекает промозглым дождём,

Пока ночь мне таращится в окна,

Приходите, накрытые старым плащом,

Мои строчки легко и покорно.

Пока ум холодеет и ждёт закат,

Пока печь не согреет мне руки,

Приходите скорей, становитесь в ряд

И не ёрничайте от скуки.

Пока год ускользает, за ним другой

И чем дальше, тем больше тихи,

Не давайте мне есть, не давайте покой,

Не давайте мне спать, стихи!

В себе – дух...

В себе – дух –

придорожный лопух –

выкорчевали!

С тебя – кров –

первородных грехов

выклянчили.

Ступай в мир

безымянных могил,

не оглядываясь.

Твоих жил,

поперечных морщин -

неусваиваемость.

Состояние

Так в лесу безответно деревья стонут –

на двуспальной, использованной кровати

мой распят, недоступный мой взгляду сон распорот,

так кричат, когда умирают вот так – некстати.

Так расплата за каждый погонный метр

-стиший разных – взахлёб, чтобы не черствело,

наизнанку так выворачивают, проветрить

рамы сросшиеся, уже после выноса тела.

Как и то, почему полнота иногда смущает,

как искра перед тем, как сгорает лампа –

так в подушку плачут, внимания не привлекая,

по-тихому. Время из жизни так по циферблату.

Маруся

Скажи, мой молчаливый друг,

скажи мне, что несносней речи

не слышала ты,

что я одна на целом свете,

мой милый друг,

что я одна на всей планете

есть у тебя.

Молчи, мой друг.

Молельный дом на стыке света...

Молельный дом на стыке света

Мы посетили только раз,

И блеск весёлых серых глаз

Вновь засиял, теплом согретый.

На входе тут гранит и мрамор

Довлеют над костями тех,

Чей беден дух, и каждый грех

Их душит, как надгробный камень.

Кричаще вычурны, богаты

Сначала памятники тут,

Подальше память берегут

Вороны, глядя воровато.

Вот колыбель себе обрёл

Младенец, не было и года.

А здесь, у самого забора

Безвестный крест и мнимый холм.

«Скажи, ну неужели, милый,

Когда мы будем здесь лежать,

Нас тоже будут охранять

Ворон отряды чернокрылых?»

К тебе, единственному...

К тебе, единственному,

на грудь

прильнуть

хотела.

На зарифмованный

пылью путь –

всплакнуть

присела.

Вдоль – перекошенные

столбы –

персты

косые.

К тебе, единственному –

я всю

пройду

Россию.

По беспутному бездорожью...

По беспутному бездорожью

Я веками искала тебя,

А нашла за наивной ложью.

Но нашла тебя! Слышишь, нашла!

Ты волнуешься. Что ж плохого

Ты подумал при встрече дождей?

Ведь такого дождя грибного,

Как я, не встречал и не пел

Ты раньше, до нашей встречи

И сухие облизывал губы…

Но я здесь, и твой смех калечный

Уже никогда не забуду.

Обычное

Бессвязное что-то, увиливая от разговора,

Ты шепчешь в трубку стационарного телефона.

И, прячась за расстоянием, разъединяющим чувства,

Уходишь. Грустно.

Издалека, облачённое в давний поступок, «здравствуй»

Вздрогнет в трубке вопросом твоё: «Ты замужем? Ясно».

Сразу утонешь в своём самолюбии по-человечьи –

Расправив плечи.

Где-то в прошлом осталась нежность предутренних лилий.

Одно лишь то утешает тебя, что вместе были.

Помнишь точку пересечения наших диагоналей?

Ведь нет? Едва ли.

Вот потому и грудная клетка нет-нет – каменеет,

Держит зима за конечности, жмётся к ногам плотнее.

А мне, несмотря на ближайший горячий источник,

Холодно. Очень.

Не будем банально...

Не будем банально

смотреть на вещи.

Ведь неординарно

намного легче,

когда спонтанно.

А после, минуя

водовороты,

наутро другую

ты спросишь: «Кто ты?»

очередную,

тогда и осудишь,

и сразу в ванну.

А ту – не разбудишь,

в плену обмана

посапывать будет.

И это не странно.

Пусть и ошибка.

Сияя зубами,

её улыбка,

как жест прощальный.

И луч, забавляя,

растает в кружке.

А кружка другая,

ничем не лучше,

очередная.

Знаешь, выдохни и не держи в себе...

Знаешь, выдохни и не держи в себе

Ни печаль свою многоголосую,

Ни разбросанную клетку на листе,

Ни улыбку ты свою раскосую.

Миг – и спрятан солнца диск за ширмой глаз,

Отражаясь в мысли недосказанной.

Просто выдохни, не исправляй сейчас

Строчку ту, где ты опять обманута.

Поводырь

Ну, что? Идёмте по нашим жертвам?

Вперед! По солнечному асфальту!

Погода нынче великолепна.

Кому-то здесь, а кому-то сальто

С дороги этой на ту, за гранью…

Вы что вдруг резко остановились?

Пока вы можете мыслить бранью

И разговаривать тоже, силясь

Рукой безвольной дополнить слово,

Вы – обворожительны. Это знайте!

Вы просто живы. Что здесь такого?

Сюда, осторожно, не наступайте!

Ну, что вы мнете чужие кости?

Живым – живое ведь, как известно –

И пусть давно налились колосья

В местах боев и военных действий.

Поторопитесь, закат на пятки

Ступает мягко, неотвратимо.

Уже не будем играть мы в прятки –

Уже не очень мы молодые.

И не тревожьтесь за все мирское,

Оно вам больше не пригодится.

Земля и небо, и все такое…

Молиться! Будем мы в пол молиться!

Ну, что ж, конечно, я ощущаю

Нестройный ропот своим затылком –

Хоть всё оплачено, вы же чаю

Хотите вместо своей бутылки.

Уже не нойте! И я устала.

Ловите солнца последний лучик!

Стоим все вместе мы у портала

(назад смотрящий, и вновь идущий) –

Дошли, подумалось, и без карты.

Я положила погасший факел.

Мы шли по солнечному асфальту:

Вы нынче – овцы и я – ваш сталкер.

Пёс

Усни в моих руках ты, прогнанный

Из грязных закоулков, милый зверь.

Ты потянись лохматой мордою

К лицу, к рукам, пока не потемнел

Твой взгляд, пока зрачки не сузились,

Не затянулись пленкою глаза…

Усни в руках, никем не узнанный,

Зато познавший в жизни сам себя.

Бдений полночных ты...

Бдений полночных ты

Дитя неразумное. Смерть

Слижет и выплюнет пыль

Со спрятанных в памяти черт.

В вальсе рабочих дней

Ссутулившись, в танце ведёшь…

Эпитетом к жизни всей

Твоей – суетливая вошь.

Пенье молчащих струн

И ком перечеркнутых строк,

Пока ещё крепок ум –

Дождём в оцинкованный сток.

Туда, и можно скорей –

Повисшие в воздухе па.

А хочешь, попробуй склей

Разбитые в хлам зеркала.

Стационарное

По остаткам нервов и по ушам

Били с силой частушки матерные,

А по засаленным волосам

Ночь скользила. Сквозь окна матовые

Слышен города спящего храп.

И как будто бы рядом с колоколом

Ты стоишь – в коридоре – шарк! –

По изорванному линолеуму.

Ветер в щели оконных рам

Рвётся, что-то тебе нашёптывая.

В дреме, сдавливающей глаза,

Нависают давно не штопанные

Стены, руша спокойный сон,

И скребутся деревья скрюченные

В стёкла ветками. Перезвон

От соседских кроватей скученных.

И к утру, в самый сонный час,

Возвращаясь из недр подсознания,

Приоткрывши один только глаз,

Тянешь руку для иглоукалывания

Понимающей все медсестре,

Досыпая за ночь, за бессонную.

Не притрагиваясь к еде,

День до ночи идёт беспокойной.

Елена

Под каблучком шуршит листва –

Иду по парковой аллее.

Резная по пути скамья,

В задумчивости я присела.

Затерян в скалах,

вдали от мира,

от улиц шумных,

от суеты

старинный замок

со старым парком

и взглядом умным

горгулий тьмы.

О скальный берег

грохочут волны,

сбиваясь в пену

морскую. Вдаль

несется мерить

просторы вольный,

прибрежный ветер,

забрав печаль

с того утеса,

за старым парком.

Кружит за ветром,

летит листва.

На самом крае,

цепляясь в камни,

впиваясь в вечность,

растет сосна.

Вглядевшись в сумрак

осенней ночи,

увидеть можно

там силуэт.

Фигура в белом

в двенадцать точно

к сосне приходит,

ища ответ.

В такую ж осень или лето

Приемы в замке и балы

Давали. Толпы разодетых

Бродили в парке, дум полны.

Светает. В бухте,

что близ утеса

рыдают чайки,

рассвет встает.

Бежит Елена

тропой белесой.

Тропа витая

к сосне ведет.

Оттуда море,

как на ладони,

и видно всю

вековую ширь.

Оттуда вести

несет привольный,

прибрежный ветер

Елене. Мир

разбужен криком

голодных чаек.

Вода безлика –

пучины рык…

Елена ищет

глазами парус.

Она хотела б,

чтоб он возник

на горизонте

сию минуту,

ведь ей не хочется

есть и пить.

Плутают мысли

в головке юной.

И вновь она

у сосны стоит.

…А кто-то на скамейке оной

Поцеловался первый раз,

Иль джентльмен седобородый

Особе говорил: «Я Вас…»

Свобода. Вот он!

На горизонте!

Явился взору –

был долог путь…

Елена смотрит –

на берег сходят

не только волны…

Вот жизни суть –

ждала Елена

чужое счастье,

как оказалось,

а не свое.

Все это время

в порыве страсти

вокруг менялось,

темнело все.

И отпустили

девичьи руки

родное древо –

бежать бы прочь!

Елена просто

под сердца стуки

в морское чрево

шагнула. Ночь.

Грохочет море,

и чаек стоны

бурлящей бездной

поглощены…

…Фигура в белом

выходит, чтобы

дождаться утра

у той сосны…

Я встала со скамьи холодной,

Не чувствуя озябших ног,

Пошла обмякшею походкой

Туда, где та сосна растет…

Здравствуй, мой Тёплый Дождь...

Здравствуй, мой Тёплый Дождь.

Вовремя. Я ждала.

Даже простила ложь.

Те же глаза — вода.

Ранний (к обеду срок)…

Знаю, как ты хорош.

Неба свод-потолок —

Дом твой, мой Тёплый Дождь.

Зимородок

Вечер пуст оказался, как наш роман.

Для тебя, зимородок, сегодня снег

Выпал, а поутру поплывет туман –

Хрупкий нежно-серебряный ночи след.

Голос тих, умоляет не помнить зла…

По тебе, зимородок, скучает кот.

Раненые однажды колокола

Будут выть истерично из года в год.

Домик мал, приземлился в ничьём дворе,

Так и ты, зимородок, сегодня гость

До утра серебристого в ноябре.

Вечер пуст, как и прошлый. Так повелось.

Небо, дражайшее…

Небо, дражайшее, облако томное, полноте

сыпать осколки на лица людей, да и на подоконники

И занавешивать все одноглазые комнаты

Лёгким снежнейшим ажуром.

Верните нам солнце!

Полноте…

Утро спросонное медленно движется, вроде бы,

Тянется в тёплые руки полудня по улицам города,

Чтобы проститься, а завтра вернуть то, что дорого –

Вот ваше солнце! Возьмите!

Ведь вы же хотели,

Вроде бы…

Будут разорваны, снегом залеплены всё-таки

Сны-самолетики. В небо мятежное полное облако

Свет возвращая, утащит их, где-то и волоком.

Только бы солнце не гасло

В глазах! Оставили

Всё-таки.

Рождественское

Слепое солнце на белом снеге

Лучом играет. На левом бреге

Таится лес.

Кружат вороны в морозной выси.

Замёрзли руки, замёрзли мысли,

Ты ждешь чудес.

Картина – сказка – на ветках иней…

Идёшь по парку дорогой зимней,

И вторит пульс

Порывам ветра, дыханью елей.

Скрипят снежинки под весом тела.

Уснула Русь.

Волшебной ночь накануне вышла –

Звезда, рожденная первой, с крыши

Всем – в каждый дом

Светила, тайну открыла людям,

Чтоб знали, верили – будет чудо

На Рождество!

Тени слились...

Тени слились

в танго ночном.

В нём ты не услышишь шорох ярких одежд.

В танце двоих –

музыка снов.

Знают только звёзды эту тайну надежд.

В бархатной мгле

лёгкий полёт

птиц я наблюдала. Далеко, в облака,

в утренний свет –

танго зовёт.

В томном полусне я, как в плену, а пока…

тени слились…

Отпускаю...

Отпускаю.

Свободным и раньше был.

Молчал,

но летал,

а если произносил –

падал без сил.

Отпускаю…

Возвращайся

в страну Голубых Озёр,

где сон –

это сон,

где юный в ночи костёр

свет распростёр.

Возвращайся!

Отраженье сморщилось – рябь...

Отраженье сморщилось – рябь,

Верно, птица вблизи резвилась.

На вечернюю озера гладь

Тишина моя попросилась -

Поглазеть на кувшинок цвет,

Поаукать, повторить эху

И впитать позолоченный свет,

Подивившись звезды успеху.

Растекался в ночи закат

По надводью топленым маслом.

И под утро (устала я ждать)

Мне привиделась дева в красном.

Я забылась волшебным сном,

Но запомнилось мне прекрасно:

Тишина прошагала в лесном

Одеяньи, а осень - в красном...

Смотреть…

… и видеть, как падает снег.

Вдали прозвенят колокольцы,

возница затянет куплет

вослед заходящему солнцу.

За белых полей миражи,

сквозь дымку морозную песня

уносит частичку души

и шёпот соснового леса.

День завершается...

День завершается.

В сумрачном городе дождь.

Осень-страдалица

Будни укутала в дрожь.

Вечер куражится

Крошевом рыхлым, как хлеб.

К ночи окажется,

Плюшевый город ослеп.

Зорька-красавица

В сон провожает меня.

День завершается

Книгой Эмиля Золя.

Я помню…

Я помню, были крылья за спиной.

Смуглянка-ночь вела тропой лесной,

То прикрывая пологом луну,

То освещая путь во всю длину…

Уснули мы на утренней заре.

А после жгучий полдень возгорел

И вспыхнул болью – крыльев больше нет.

Печально мне кивает златоцвет.

Теперь я знаю, как тверда земля,

Теперь я знаю, как мягки поля.

Иду бродячим псом, в глазах тоска.

И ноет меж лопаток шрам слегка.

Городской круговорот

Небо хмурится слегка,

Посерели облака.

Дождь сначала «кап» да «кап»,

А потом, как водопад –

По развязкам городским,

По дорогам мостовым

Ручейки текут – и в сток,

Создают водоворот.

И прохожие бегут

Поскорей домой, в уют.

Перестук усталых ног –

Кто промок, а кто продрог,

Кто на транспорт, кто в метро,

Наполняя их нутро.

Так народ и создаёт

Городской круговорот.

Ночь распахнутой ладонью...

Ночь распахнутой ладонью

Постучала по загривку

И весьма холодным тоном

Поздоровалась со мной.

Мне скучающе моргали

Звёзды – мелкие оливки.

Я смогу теперь едва ли

Это всё назвать игрой:

То, что серые на чёрном

Облака повисли плёнкой,

Часть ночного небосвода

Спрятав от людей – хитро!

То, что в осень ночь-шутиха

Окунула, как кутёнка –

Присмирело, попритихло

Моё бравое нутро.

Аппетитно уплетала...

Аппетитно уплетала

Дочка завтрак, раскраснелась.

Прожевала и сказала:

– Мама, я перенаелась.

Качество-память

1.

Пуговица в кармане,

Потерянная твоим пальто,

Кофе в граненом стакане

И, словно экран, окно.

Рядом ты – силуэтом

Без видимых черт лица.

А я ни при той, ни при этой

Картине. Скиталица я.

Пуговицу, хотя, я

В зажатой ладони держу.

Кофе остыл. Над нами –

Неба седой парашют.

Люстра жалеет света,

Раскрытая книга молчит.

Рядом – ты силуэтом.

Лохматое сердце стучит.

Кофе остывший выпит

Или вылит – мне все равно.

Предел постоянства достигнут.

Смотрю я в экран-окно.

Мысли быстрее гончих…

Люстра, как часть интерьера.

Я на ногах непрочных,

И … твой силуэт у портьеры.

2.

Одета в ажурную марлю –

В теле, как дома (легко!).

Сплю в нем и даже гуляю

От просыпания до

Промерзшими напрочь руками

Снегоуборки. Едва

Скажут «люблю» мне картаво

Разомкнутые уста.

В стандарты навязчивых будней

Сквозь розовые очки

Смотрю. Возвращение трудно

Дается с крутых вершин.

Вниз по склону, виляя,

Ушла я в одну из сторон,

Спустилась. Ты ждал, принимая

Разомкнутую ладонь.

Действительно, можно пытаться

Понять (или сделать вид)

Чужое. В фатальные танцы

Ты втянут когда-то был.

Хотел, иногда добивался…

И даже блестели порой

Глаза. Но было – реальность –

Разомкнуты мы с тобой.

3.

Нас опьянила осень,

Были полны бокалы.

Мир нечаянным гостем

С тенью на стуле дремали.

Вечер окутал город.

Кто-то прошел в коридоре…

Ватные в комнате вскоре

Висели уже разговоры…

Что-то как будто снилось

Им, пригвождённым к стулу.

Наша беседа длилась,

Дымом клубилась впустую.

Поздно. Форточка – настежь…

Мир почивал спокойно.

Встречей мы упивались,

Хоть наши бокалы полны.

Был он в собачьей шкуре,

Лесом шумел таежным.

Не было стен и стула,

Где бы он ни был – здесь тоже…

Мы обернулись к стулу –

Комната вдруг опустела,

Из форточки очень дуло,

В руках сигарета тлела.

Устье тишины

1.

Нет, тишина – не когда одна

заперевшись в комнате, разбираешь мысли,

убирая с письменного стола,

утопаешь все глубже в листах рукописных.

Нет, тишина не тот самый миг,

когда небо молнии полосуют жадно,

и ты ждёшь – ну когда ж прогремит,

и ещё ты ждёшь послегрозовой прохлады.

Да, тишина – под ногами край,

ускользающий дня заходящим светилом.

Ты не думай об этом, но знай –

здесь она громче, ведь ты её в дом впустила.

2.

Взглядом до луны –

ночь навылет

пулей через сны

да на крыльях

в органы, в живот –

сонной мухой.

А внутри, как в том

танке – глухо.

на стене часы –

метрономом

разделяют сны –

крик от воя –

ставят по местам

стрелки. Тихо

сшила на глаза

ночь-портниха

шоры – затемнить,

как портьерой,

молодой четы

вечер первый.

Кошка, стрекоча

что-то строго,

смотрит от плеча

вверх немного…

Взглядом до окна –

в подоконник.

Часть застеклена

по закону

разделения

род от рода

потреблением

кислорода.

Часть, которая

внутрь дышит

(одиночество

вместо грыжи)

гутаперчива

в смысле речи.

Поворотлива –

сникли плечи –

эта тишина

(уши глушит).

По тропе ушла

в сон грядущий

под «тик-так» часов

ночью лунной

в радугу цветов,

в часть вторую.

3.

На остановке стоял ты

и ждал автобус,

переминаясь ногами,

пиная воздух,

который и так был хрупок,

стояч от мороза.

И телефон в побелевшей

руке – занозой.

Твои в тишине индевелой

«угу» и «ладно»

гасли в осколках воздуха

искрой приватной.

На остановке стоял ты –

в руках «мобильный».

Вот долгожданный автобус,

ты ждал его сильно.

Пока ты замалчивал грусть,

уехал транспорт.

И руки бы в кулаки –

да замерзли пальцы.

Выдохнешь безучастное

слово «свобода»,

но не вдохнешь ты обратно

прошедшие годы.

4.

Очень разной тишина может быть –

ты стоишь, не приклонивши колен,

и идёшь ты, не склонив головы,

вдоль истресканных, побеленных стен,

по пути роняя слезы в асфальт,

встречным путникам кивая – привет.

Но они посмотрят – или смолчат,

или поздороваются в ответ.

Тихо плещется о дамбу вода.

Раз от раза дарит ночь тишину.

Молча в пруд упала с неба звезда

и, скорей всего, утонет к утру,

опускаясь очень плавно на дно,

не решаясь, может, всё-таки всплыть…

В каждой ситуации свои «но» -

очень разной тишина может быть.

Об осадках

Осадок первый – твёрдость духа

Без спроса, без страха за право

на обитание в новом сортире

уютном на мебели из опилок

без признака качества, чая

глоток, утоляющий (мало)

сухость скулящего организма,

по стенке отвесной карниза

нижней губы – взорвало;

глоток обжигающий в полость

рта (ведь больно, а выплюнуть жалко)

вкатился. Череп обдало жаром.

Бросаешь курить? Не новость.

Бросаешь. Пинаешь. Пророчишь

исчезновение сложных этюдов

из тени пространств и времен паскудных –

бравируешь днем. А ночью,

окурок в сугроб бросая,

вкусив пресно-мерзлого снега – заел, мол –

тут кстати сортир и новая мебель,

и чашка с остывшим чаем.

Осадок второй – уступчивость

Или этот, или она, или кто-то третий

сегодня, сцепивши зубы, вгрызаясь в щеку,

болтается мухой в парном молоке столетий –

столько бесцельных движений и все без проку.

Сегодня и снова сегодня, и каждый день так

скоро множится, стоя в быту по-колено,

или этот, или она, или кто-то третий –

правит в стране демографию – сеет гены.

Осадок третий – исключительный

На этот раз по струнам моросящим –

моя рука –

сегодня партия моя ночного соло.

Произнесенное на сон святое слово

на эту ночь – без синевы давящей

из потолка.

На день прошедший взгляд вослед прощальный

из сего дня –

на стайку воробьев, кричащих в окна дома

и, на лекарствами пропахший дух (спокойна

старость), – через портрет чужой овальный

и грани сна.

На жест приветственный ладони пятипалой –

сухой кивок.

Свое молчание с собой уносит каждый,

удостоверившись – открывши рот однажды –

словами, как горохом в стену постучал он,

что одинок.

Осадок четвертый – послевкусие

Превозмоги, превзойди свою лень, зевоту.

Перешагни жар в глазах, головную боль

и наплюй в образовавшиеся пустоты

чувств не только теперь, но и ранее сильных столь.

И сейчас же в грядущее рви на полтела,

как и было, и есть да и будет всегда

не по контуру, а напрямик, как хотела,

пока носит тебя, пока держит тебя земля.

Перерасти, оттерпи испытаний нерест,

не перематывай память (немое кино).

Мне боль зубная «выносит» вставную челюсть

и не в последнее время, как-то уже давно.

По истечении срока годности запах

лезет в нос и глаза. Искажается тень.

Усталость почву приносит на задних лапах,

забыв совершенно подняться со стёртых колен.