На выдохе

Гроза

Грозу глубоко слишком

вдыхая со старых кадров

Сквозь пиксели на экране

и пыль городской подземки,

Я глажу тугие стебли

И молча гляжу в небо,

Я мысленно воскресаю

и всё

обращаю

вспять.

Где лопнувших струн вспышки

проносятся перекатом,

Свои заживляя раны,

пространство дрожит мелко —

Затишье траву стелит,

Шагая за мной следом,

Да, слуха едва касаясь,

не просит

уже

понять.

Как колею в поле

мне ливень глазницы наполнит,

Стечёт по ключицам, умоет

Прохладою с запахом трав.

Хочу всей своей волей

поймать и навеки запомнить

Молчание дня грозового,

Листвы серебристые волны,

Открытые неба просторы,

застывшие

в небе

ветра.

Тропы

Я кожей впитываю свет,

Дышу дождём

в соцветиях сирени.

Лучи запутались в траве,

На залитую солнцем ветвь

ложится крона ивы полутенью.

Тропа моя ко мне же и ведёт.

В моих глазах — ты хоть проверь —

Такой же сад,

такой же лес.

Но троп там не было и нет,

И не найдёшь чужой ты след,

И не оставишь там следов.

Мои леса

всегда едины — раньше, после, до.

Там затеряются чужие голоса.

Туда зайти — билет в один конец,

когда же это мы с тобой поймём?..

Тропа твоя бежит из леса в лес.

Теперь ты дышишь хвоей и дождём.

Дорога

Дорога рисует по коже ветрами и пылью дорожной

Как холст познающий художник,

На пробу кладущий мазки.

Дорога пометила карты — игрок с нездоровым азартом,

Невидимой лентой асфальта

Весь мир поделив на куски.

Дорога пророчит, сбиваясь, петляя, кружа, обрываясь,

Куда же она завела нас?

Как были к ответу близки!..

Мой путь завершился у края: я выбрала, не выбирая, и, точных ответов не зная,

В свои не попала тиски.

Себе я сама отвечаю; мне грезится трасса ночная —

Не прежняя и не иная —

А я завершаю эскиз.

Примечание к части

под впечатлением от фильма "Трасса 60"

Слово

…И было Слово нам дано — разящее, стальное,

Пьянило Слово, как вино, манило сном прибоя.

Явилось нам оно — одно, не миром и не боем,

Но смыло волнами на дно светило молодое.

И стало тихо на Земле,

Темно и дико стало.

Огней, сияющих во мгле, совсем осталось мало.

Взамен из молчаливой тьмы поднялись к небу тучи.

Но им не ужаснулись мы:

Забыли страх дремучий,

Забыли прозу и стихи, ответы и дилеммы,

Ведь стали к Слову мы глухи —

И вскоре стали немы.

Дождём живительным на нас спустилось наше Слово,

И громом грянул вечный глас, разлилась песня снова,

И стали речи глубоки, и полноводны реки.

Да не поднимем мы руки

На свет его — вовеки!

Сон

Ты засыпай, моя милая, засыпай.

Ночь, моя милая, вечно нема и слепа,

Ночь, моя милая, много мудрее дня,

Ночь — ты же чувствуешь? — кровная нам родня,

Нам не дано это силою поменять.

Ты засыпай, моя милая, без огня —

По темноте легче шаг да в седую падь.

Что бы намедни не снилось нам — надо спать.

Время

Безмолвно глядят на дорогу дома,

Зияют разбитые рамы-глазницы.

Давно уже этой деревне не спится:

Полвека, быть может?.. Забыла сама.

А солнце степное безжалостно жгло —

Ослепли все улицы, треснула краска,

Морщины легли на застывшую маску,

На тех, кто остался невзгодам назло.

Иные сломались под тяжестью лет.

Их кости в пыли обвалившейся крыши

Нашли свой покой. Остальные же — дышат,

С годами пустой оголяя скелет.

Вздыхают и ждут неизвестно чего

Заросшее поле, облезлые стены,

Да шепчет трава, что грядут перемены —

К словам её глух суховей кочевой.

И время, и смерть свой замедлили ход

В краю, что давно не отмечен на картах.

Хранит он лишь память о горьких утратах,

А жизни затишье забыть нелегко.

…Но теплится блеклым рассветом надежда,

Искру разжигая в осколках стекла.

Пускай та эпоха с водой утекла —

Грядущее утро прекраснее прежних.

Икона

я

рисую

себе

икону

карандашом на листе тетрадном.

к ней не нужно идти с поклоном,

с ней хорошо

находиться

рядом.

я

рисую

себе

бога

(или богиню — расплывчатый образ)

мне ведь нужно совсем немного:

в шуме не сгинул бы

космоса

голос.

я

рисую

себе

владыку —

мудрого, сильного и милосердного.

в строгих чертах благородного лика

неугасимо

пылает

бессмертное.

я

рисую

себе

учителя

с пылким умом и отзывчивым сердцем,

чтобы наставником был и родителем,

чтобы помог он

и мне

загореться.

я

рисую

себе

того,

кто протянул бы, не мешкая, руку

или мою ухватил бы ладонь —

и нарисую

друга

Бесконечность

сколько бы сызнова не переписывать, сколько бы заново не начинать —

кажутся жалкими

лучшие мысли.

и это не их вина.

строки нахлынут волна за волной,

на вдох — запятая, пробел.

мой голос как будто уже и не мой,

оставлен немой

удел

тому, что блестит в ледяной глубине,

скользит по изнанке слов

и тянется нитью средь ломких теней —

внутри, не вовне.

во мне.

тону, прорываясь

через заслон

из снов,

вереницы дней,

шагаю навстречу, в седой разлом,

не зная, что ждёт

на дне…

или нет?

назло

рассудку и здравому смыслу

паря

на границе яви,

назло

приверженцам вечных истин

меняясь

вне всяких правил,

назло

туманным

бескрайним далям

ко мне подбираясь близко,

оно

остаётся

недосягаемым

и

нестерпимо

чистым.

круг разорвался — рассыпались фразы,

на чистой странице

мигает курсор.

себя я стираю — но раз за разом

мне мнится,

что ноль

воплощает

всё

Исцеление

Ты приходишь — дождями, туманами

Выстилается небо на мир.

Ты приходишь за старыми ранами,

За словами, что сам обронил,

Ты приходишь, и будто бы заново

Освещается небом земля.

А со мной происходит внезапное:

Я учусь у тебя избавлять.

Избавляться от ветхого, горького,

От того, что годами болит.

Оставляя мечты под осколками,

Лишь надежду слепую хранить,

Всё, что памятно было и дорого

Забывать, отпускать, не жалеть;

Уходить даже теми дорогами,

По которым идти тяжелей.

Я учусь не спеша, но старательно,

Шаг за шагом, рискуя упасть.

Рядом ты — в роли друга, спасателя,

И огня, что в ночи не угас.

Сколько сил я на путь свой истратила?

Сколько боли ещё впереди?..

Я не знаю. Но ты обязательно

Повстречаешься мне на пути.

Тихим голосом, утренним проблеском,

Что украсит зарёй облака,

Да ответом, венчающим поиски,

Что не нужно в слова облекать.

Ты приходишь — смеяться и радовать,

Солнце лета в чужом январе.

Ты приходишь с улыбкой и взглядами,

Что теплее и глубже морей,

Ты приходишь, и будто бы заново

С мира падает сон-пелена.

А со мной происходит забавное:

Мне не хочется это менять.

Спаситель

я поздно узнала, что некому больше спасать.

урок этот мне преподали не раз и не два,

но, видно, не слишком доходчиво — только едва

сумела его я понять.

облетали леса,

и я опадала на землю под натиском бурь, роняя от слабости всё, что могла удержать —

а птицы парили вдали, равнодушно кружа,

и воздух, как небо,

был грозен, тревожен и хмур.

я падала в землю костьми, как растерзанный зверь,

я падала прахом и пеплом далеких костров,

я сыпалась каменным крошевом памятных строк:

дыханием ветра минувшие годы развей — ты сразу увидишь мой след, уходящий в туман.

осколки впиваются в стопы и жалят угли.

пространство по швам разрывает отчаянный блик,

и гром, штормовыми волнами

сводящий с ума —

но в толще воды невесома становится боль,

ведь ливень с потоками боли уносит и жизнь.

возьми мою руку, дыханье скорей задержи,

и я увлеку тебя глубже во тьму,

за собой.

***

дымятся останки миров и лучины надежд.

я поздно узнала, что некого больше спасать.

раз тянут на дно тебя,

сразу — ты слышишь? — бросай.

иначе себя растеряешь в огне и воде.

Эпилог

порванные, ломаные линии.

небо проводами перечёркнуто.

краски растворились, обессилели в сером дыме проклятого города.

каждый шаг пропитан острой горечью,

лезвиями ржавыми впивается.

жалят иглы звенья позвоночника.

мне не больно —

мне уже без разницы.

страшно то, что душат сожаления, давят на виски дождём непролитым,

страшно знать: во мне — уже и нет меня,

я давно напополам расколота.

воспалённой памяти агония — морок искажённый, перепутанный;

нити разрываются, и коконом

прошлое дрожащее укутано.

сводит горло тошнотворной судорогой, яд кипучий разъедает лёгкие.

всё родное, светлое и мудрое

обернулось горькими уроками.