Владимир Палагин

На краю Земли

Часть 1. Времена неба и любви. Четыре времени неба

Внимание!

Бесплатно сборник в бумаге можно получить написав рецензию на неё.

ЧАСТЬ 1

ВРЕМЕНА НЕБА И ЛЮБВИ

Четыре времени неба

Небо осеннее кажется каменным —

мрамор и серый могильный гранит.

Солнце холодное вдавлено, вплавлено

в тёмную высь, что дождинки хранит.

Небо зимою безоблачно льдистое,

слепит жестокое солнце глаза

или же в вальсе вдруг кружит неистово

с вихрем снежинок под бурь голоса.

Небо весеннее полнится гомоном,

шумом от крыльев и хлопотных дней,

мерной капелью и дождика говором,

трелью соловушки полной Луне.

Летом же небо бессовестно томное,

льется потоком вниз солнечный жар.

Море высокое птицы привольные

чертят, и крики их — речи балкар.

Весенний дождь

Стучится дождь сердито

о стёкла незакрытых

оконцев.

Стучит, стучит по крыше

то громче, то потише,

смеётся.

Он ждёт нас у порога,

сбивая пыль с дороги

рассвета.

Зовёт идти с собою,

с весеннею грозою

за летом.

Мелодии

Вскрик флейты — так птица

встречает зарницу

в неволе.

Стон флейты, и небыль

становится небом

и морем.

И ветер колышет

всё тише и тише,

вплетая

К мелодии странной

нарциссы, тюльпаны

из мая.

Под томные звуки

выводят пичуги

рулады;

и будто пророча,

цикады стрекочут,

цикады.

Посконное

Пробуждается нехотя южный до смуглости ветер,

паруса поднимают в зенит корабли-облака —

плыть за край, к проходящей орбиту комете,

в порт приписки, который давно уже не в Назарете,

а в котомке Ивана — царевича и дурака.

Над землёю парит распечальная синяя птица,

скачет меж кораблей красногривый породистый конь

от вечерней зари до последней рассветной границы

горизонта, который Господь приоткрыл на странице,

заложив, как закладку, в морщинах-мозолях ладонь.

Это просто

Океаны облаков.

Горизонт.

Очертания Богов

вышних вод.

Отражения морей

и земли…

Золочёный цвет полей.

Корабли.

Поднимают паруса

на рассвет.

Это просто Небеса

жарких лет.

Таволга

Утро. Луг искрится жемчугом.

Дышит Мать-Земля прохладою.

Поднимается застенчиво

Солнце-Свет, с Луной повенчанный,

тёплым, ярким светом радуя.

Коромыслом в небе Радугу

над Рекой мостом раскрашенным

Дождь поставил через Таволгу.

Злата-Речка льётся патокой

от коряжины к коряжине.

На Брегу рассветным мороком

за столетними сосёнками

лодке под небесным пологом,

заплутавшей в сини Облака,

машет карапуз вдогонку ей.

Прилив

…Лазурь океана

всё плещет обманом,

и плещет,

и бьётся волною,

волною морскою

и вещей

об острые скалы.

Но ранятся валы-

громады,

и слышится в волнах

Отчаянье стона

наяды,

а в шуме прибоя —

отчаянность Боя

с твердыней.

И рушится берег,

понёсший потери.

И ныне

лазурь океана

всё плещет обманом,

и плещет,

и бьётся волною,

волною морскою

и вещей...

Краски на холсте

Тихий шорох, тихий шелест в ускользающей тиши,

искажает эхо тихо ветра шёпот: “Не спеши...”

И кружатся листья-тени на истёртом полотне,

заискрившись в лунном свете путь-дорожкой к вышине,

где навстречу рвётся пламень догорающей ночи.

Словно время умирает, отражая блеск свечи.

Осенняя меланхолия. Осень

ОСЕННЯЯ МЕЛАНХОЛИЯ

(Цикл)

Осень

Облетели листья в предрассветной мгле:

прослезилась ива.

Закружились тени по сырой земле

гордо и спесиво.

Разрыдалось небо проливным дождём,

капли застучали.

Разродилось утро серым, тихим днём —

сумерки вуали.

Закружились в танце ветерки, ветра: —

всполохи в камине.

Проступила снова осени пора

в журавлином клине.

Осенняя меланхолия. Сумерки

Сумерки

Пред гладью зеркальной озёрной

склонились деревья в поклоне.

И каждое кроной-короной

водицу черпает в затоне,

на берег из чёрного ила

венки тихо гонит из ряски,

и будто бы чёртова сила

вплетает в них тёмные краски.

Так Вечер обходит владенья,

как барин сердитый — пристрастно.

Свет меркнет протяжным мгновеньем,

а даль наполняется красным...

Осенняя меланхолия. Листья

Листья

Лист упал багряный

в белизну тумана,

в черноту реки.

И в воде, как рана

на груди обманных

томных берегинь.

Лист упал вечерний

в необъятность тени —

близится закат.

Лист — зари наследник;

лист, он не последний.

Осень.

Осенняя меланхолия

Листья жёлтые — оземь!

Снова россыпью осень

наступила вчера.

В небе клин журавлиный,

крики в небе надрывно:

«Улетаем. Пора!»

Ближе вороны-тучи,

гром — надсадно, тягуче —

раздаётся окрест.

Пахнет пылью и влагой,

носит, треплет бумаги,

старый ветер Норд-Вест.

Барабанит по стёклам

кошка лапкой, промокла.

Нагулялась уже.

Дождь. Сегодня и завтра.

На обед и на завтрак

у меня в багаже.

Осенняя меланхолия. В осенние ночи...

* * *

В осенние ночи

нам шепчут, пророча,

холодные звёзды

всё то, что так просто:

и солнце, и грозы,

со льдинкою росы,

дорожки из листьев

деревьев тенистых

и дни покороче,

и… (многоточье).

Фреска

Пришла Луна из темноты,

предельность предав высоты,

и ниспослала хладный свет,

создав Предвечности сонет

и призрак сотворив тоски,

сказав тем самым, что близки

вчера, сегодня, завтра... день

и ночь — игрою странной в тень.

Покров

Золотые купола,

бьёт звонарь в колокола

и поныне

в сонме хмурых облаков

на покров, ах, на покров

сердце стынет!

Нарождается заря

на ладони звонаря

век от века.

Начинается зима

и веселья кутерьма

первым снегом.

На все времена. Вечерний снег

НА ВСЕ ВРЕМЕНА

(Цикл)

Вечерний снег

Снег падал и падал на плечи,

как будто последний в году...

был вечер, обыденный вечер:

снег падал и падал на плечи.

Снежинки, кружась белым смерчем,

искрились на сером свету.

снег падал и падал на плечи,

как будто последний в году.

На все времена. Витражи весны

Витражи весны

К нам весна вновь приходит капелью,

плавя солнце в стекле витражей,

и поёт соловьиною трелью...

К нам весна вновь приходит капелью,

расставаясь с холодной купелью

на границах своих Рубежей.

К нам весна вновь приходит капелью,

плавя солнце в стекле витражей.

На все времена. Август роз

Август роз

Лепестки алых роз устилают сады,

как на землю пролитая кровь.

Будто августа знаки и руны беды,

лепестки алых роз устилают сады,

а потом исчезают мечтою, как дым

от злачёных осенних костров.

Лепестки алых роз устилают сады,

как на землю пролитая кровь.

На все времена. Изумрудная осень

Изумрудная осень

Скоро осень наступит, вчера

листья падали, падали сами.

Их ловила двором детвора.

Скоро осень наступит, вчера

к горизонту дорожка вела

из листвы. Холодящими снами

скоро осень наступит, вчера

листья падали, падали сами...

Ночная элегия

В тёмном небе месяц яркий

освещает иногда

то, как плещутся русалки

у заросшего пруда,

отражаясь в блеске чёрном

глубины девичьих глаз

и ложась на кудри вольно

светом белым и искрясь.

Смехом полнится запруда,

превращая в сказку ночь.

Но светает, и отсюда

уплывают нимфы прочь.

Исчезает месяц, солнце

Поднимается на склон.

Только сказка остаётся,

словно яркий вещий сон.

Увертюра времени. Allegro. Adagio. Allegretto

УВЕРТЮРА ВРЕМЕНИ

(Цикл)

Allegro

Полдень.

Солнце.

Голос флейты.

Вместе с трелью соловьиной,

вместе с разговором ветра

с небом о степи бескрайней

слышатся среди деревьев.

Музыка звучит лесная,

музыка из сердца Леса.

Но уносит шумный ветер

ту мелодию. Всё тише.

Тише, тише и…

ни звука.

Adagio

Вечер.

Сумерки.

Беззвучно

пролетает птица в небе.

Облака плывут, и тонет

солнце в них за горизонтом.

Тишина, и в ней, звенящей,

раздаётся глас гобоя —

Одинокий, долгий-долгий…

Замолкает он, и криком,

скорбным криком извещает

Птица Ночи о закате.

Allegretto

Ночь.

Цикады.

Звуки скрипки.

Ветра шёпот. Эха шорох.

Шорох листьев старых клёнов

тёмной парковой аллеи.

Вдоль неё почти неслышно,

тихо, тихо — фортепьяно;

тише, громче — снова скрипка

и — вдогонку — контрабасы.

Неожиданно, небрежно

звук шагов в неясном ритме.

Горек сок спелых ягод рябины...

* * *

Горек сок спелых ягод рябины

на губах и твоих, и моих;

сладок сок поцелуев невинных,

он для нас, лишь для нас, для двоих.

Ветер в кронах червонных играет

и шумит, словно шепчет листва

про любовь, о которой не знает...

Только сказаны все уж слова.

Горек сок спелых ягод рябины

на губах и твоих, и моих;

Сладок сок поцелуев невинных,

он для нас, лишь для нас, для двоих.

Солнце красное, будто жар-птица,

всё летит и летит в небесах,

освещая счастливые лица,

отражаясь любовью в глазах.

Горек сок спелых ягод рябины

на губах и твоих, и моих;

сладок сок поцелуев невинных,

он для нас, лишь для нас, для двоих.

Миф

На предельной высоте

тонет в облаке Луна.

Мне любовница она

в темноте.

Звезды трогают зенит:

ручки тянут изнутри.

Небо хмурится: ярит

и звенит.

Шурин, горный великан

машет мне издалека

и кидает облака

в океан.

Солнце скачет на парад

из восьми солдат-планет,

не умыт, но разодет,

младший брат…

Еле-еле ото сна

пробуждается Земля —

мне хозяйка на полях

и жена.

Скоро будет урожай

а за ним и Хлебов день,

а за ним — безделье, лень.

поспешай!

Горизонт

Она спросила только взглядом

и Он ответил Ей: «Люблю!

Мне больше ничего не надо.

Мне больше ничего не надо…»

и Небосклон обнял Зарю.

Она приникла алым светом

к Его груди из облаков.

И где-то наступило Лето.

И где-то наступило Лето

из красочных и дивных снов.

И радуга взлетела в Небо

и там осталась навсегда.

Сбывалась быль, сбывалась небыль.

Сбывалась быль, сбывалась небыль —

Она Ему шепнула: «Да!..»

Сон в осеннюю ночь

Млечный Путь предо мною клубится

на пороге рассвета времён,

и летят Солнца, будто жар-птицы

в ореолах злачёных корон,

раскрывает объятья туманность

Андромеда из россыпи звёзд.

И за шёпот: «Тебя дожидалась!» —

я дарю ей созвездие Роз,

А потом ухожу, ведь Вселенной

нет конца. И я знаю: вдали

ждёт меня та, что звал «несравненной»

и дарил цвет прекрасной Земли.

Алые розы, белые розы

Розы алые брошены в снег,

розы белые втоптаны в грязь...

Слышу полный надменности смех,

слышу Вас...

Сколько дней и бессонных ночей

видел я, и привратник, и паж,

даже в пламени ярком свечей

образ Ваш.

Был собою, но был не в себе:

я любил, говорил: «Всё отдам!»

Лишь бы стать ближе к тёмной судьбе,

ближе к Вам.

Словно в душу вонзив остриё

из надежд, признавался в любви.

Кто и принял бы сердце моё,

но не Вы.

Розы алые брошены в снег,

розы белые втоптаны в грязь...

Слышу полный надменности смех,

слышу Вас...

У морского причала...

* * *

У морского причала,

в пене белой — от страсти —

нашу лодку качало.

И всё слышался смех,

звон монист на запястьях…

К звёздам сладость утех

уносил тёплый ветер:

вздохи, охи и ахи —

В предполуночном свете

к полумесяцу, вверх —

все тревоги и страхи…

и невольный мой грех.

Ночь, ветер и кровь

По ножу струится пламя

чёрным лезвие пятная,

чёрным рукоять пятная.

Кровь пролита между нами!

Ай, чавела!..

Исступлённо в лунном свете

вольный ветер-друг танцует,

с мёртвой рядом он танцует.

Ты, лишь ты одна в ответе!

Ай, чавела!..

Черноглазого цыгана

на другого променяла,

на любовь ты променяла.

Сердцу больно. Сердце — рана!

Ай, чавела!..

От рассвета до заката

плакала навзрыд гитара,

ах, как плакала гитара.

Страсть — твоя, моя — расплата!

Ай, чавела!..

По рукам струится пламя

чёрным рукава пятная,

тени серые пятная:

кровь пролита между нами!

Ай, чавела!..

Любовь

Снова играет на струнах души весна;

снова мелодия — нам всем знакома до боли! —

в сердце. Извечный дуэт вновь: он и она

кружатся в танце. Снова в объятиях сна

видятся розы в цвету на заснеженном поле.

Свидание

Шаг.

Навстречу тебе по истёртым ступеням,

целый пролёт.

Шах.

Пропечатаны точки над «i», без сомненья —

пулею влёт.

Пат.

Ты истратила весь арсенал своего обаянья,

и обойм уже нет.

Мат.

Я не стал разрушать твоего ожиданья

в судьбоносный момент.

Кино

В этом кадре есть ты и я,

а за кадром — ревут трибуны.

Закалённые не в боях,

мы сражаемся не за страх —

за любовные сердца струны.

Золотится песок. Увы,

в этом фильме сюжет банальный.

Вот и будет песок в крови

бутафорской моей любви

из почти не фальшивой раны.

Будет смерть, не твоя — моя.

Будет плач, это твой, прискорбный.

Будут в титрах петь о краях,

где я, ангел, живу в Раях,

ну, а ты горишь в Преисподней!

Фильм закончился. Я воскрес.

И с тобой целовался в зале,

чтоб услышать потом: «Балбес,

вот зачем ты всё в кадр лез,

где мы так хорошо играли!»

Дождливый день

Сегодня на улице дождь проливной

с размаха стучится по стёклам.

Ты будешь, конечно, сегодня со мной,

прильнувшая к окнам.

А город ослепнет под толщей воды,

заблудится птицею в море.

На стёклах останутся пальцев следы

по собственной воле.

Под утро устанут лить слёзы дождём

свинцовые мёртвые тучи.

Я буду читать на стекле: «Подождём…»

«Расстанемся лучше…»

Часть 2. В сердце Ангела. Игрок

ЧАСТЬ 2

В СЕРДЦЕ АНГЕЛА

Игрок

Всё, что есть, я поставил на кон,

всё, что есть…

Жизнь-свечу, перейдя Рубикон,

и Бог весть!..

Ставка сделана. Будет игра.

Не успеть!..

Ничего не успеть! Мне пора!

Жди же, Смерть!

Кости брошены, кости стучат.

И уже!..

Ах, гори моей жизни свеча

в неглиже!

Снова кости в руке и…бросок.

Нечет?

Чёт!

Благоволит ко мне всё же Бог

или Чёрт!

Дайте, дайте скорее вина!

Так хочу!

Буду ставкою делать — до дна! —

Жизнь — свечу!

Дон Жуан

(монолог)

«Давай немного помолчим,

в молчанье можно очень много

сказать. При сумраке свечи

не будь со мною недотрогой.

Пусть смотрят тени на стене,

у них своя судьба и сцена

для жизни. Наша жизнь в огне

из поцелуев драгоценных,

из медленных и нежных ласк,

горячего дыханья, стонов.

Танцуют тени венский вальс

вне общепризнанных канонов.

Молчи! И говори без слов

на языке древнейшем тела.

И пусть горит свеча-любовь,

она, любовь, так захотела».

Один день из жизни бездельника

Если… выпью утром соджу,

а потом запью макголи,

буду пьяный я сегодня,

буду счастлив, как богач.

И забуду про карманы

те, что ветер очень любит.

Был на ярмарке к полудню,

просто так ходил, смотрел.

Битый час стоял у лавки,

пяткой камень ковырял.

Пирожки там продавали,

всё-таки один стянул.

Вечерком в публичный дом,

заглянул с одной лишь воной.

Долго, долго я летел

до земли, до грязной лужи.

Встал, увидел лисий хвост,

кицунэ мне подмигнула.

Ночью виделись: дракон,

с рогом конь и великан.

Ел я вместе с ними рис,

пил я вместе с ними соджу.

А проснувшись на заре,

вновь пошел в публичный дом.

Коррида

От смерти в единственном шаге

танцует тореро с огнём,

закатно-багровым плащом,

и пламя играет на шпаге,

и будто сжигает мгновенье

слепящего света поток;

и кровь окропляет песок

арены под сердца биенье

— от боли — быка-фаворита,

от страсти – тореро-клинке,

сжимающим волю в руке,

и шепчущим мёртво:

«Кор-рида!..»

Варвары

Начинают свой танец мечи,

и летит вновь на стяге дракон.

Сердце бьётся: стучит и стучит,

плещет яростно в жилах огонь!

Умирает день. Близится ночь,

свет небесных походных костров.

Кто-то молится — просит помочь…

Проливается первая кровь!

И становится красной земля,

и становится небо темней,

и сжигают дома и поля

войны-тени для Бога Теней!

Разверзается огненный Ад,

и разит беспощадная сталь,

и становится вечным закат,

словно день умирать перестал.

Жуткой раной алеет вдали

не заря, а багровый клинок.

И плывут облака-корабли

на восток, на восток.

На восток!..

Возвращение Одиссея

(Поэма)

Строфа 1.

Белый песок в крови —

чёрной, богов, героев.

Чёрные корабли.

Вот же, у Трои самой!

Войны кричат, в щиты

лупят остервенело.

Бронзовые мечи,

медное солнце в небе.

Тонут в песке тела,

волны их в море тянут.

Рыжий стоит и ждёт,

смотрит на стены тускло.

Гладит шершавый бок,

верной, как пёс, триеры.

Антистрофа 1.

Загорелось начищенной медью

солнце в небе. И луч золотой,

насмехаясь над жизнью и смертью,

осветил беспричинный покой,

осветил вдруг и море, и Город...

И смешалась лазурь с серебром,

с белизною колонн. Но расколот

оказался тот лучик крылом.

Тёмный росчерк среди океана

облаков и морской синевы.

А под ними дворцы. И как рана:

стены, стены-рубцы.

Все в крови.

Ты ждала, непокорная Троя...

Ты ждала, что я буду, как все.

Дождалась, но совсем не героя!

Стены-раны возьмёт Одиссей.

Строфа 2.

Копья, щиты, мечи…

Строй нерушимый стены

хочет небрежно взять,

в третий раз или пятый,

в месяце этом. В том

было попыток двадцать.

Рыжий один без сна

ходит и убеждает,

волосы рвёт, кричит,

кажется, что напрасно…

Антистрофа 2.

– Начинаем войну! Начинаем!

Обнажаем, как душу, мечи.

Вторит эхо печально за краем

Ойкумены, а может – молчит?

Может, мы — то печальное эхо,

отголоски от прошлых побед?

Начинаем войну, но не к спеху

начинать убивать в двадцать лет.

В поднебесье проносится стая...

Ждут стервятники пищу свою.

Начинаем войну! Начинаем!

Начинаем.

Войну.

Говорю.

Как безумец, твержу на рассвете

фразу ту. Только слышу едва

сам себя гулким эхом в ответе.

И теряют значенья слова.

Строфа 3.

Сборщики тел скупы,

все, как один — мидасы,

вытянуть пару слов —

подвиг лишь для героев…

Дым от костров глаза

ест непрерывно, жадно,

будто бы мертвецов.

Плачут невольно войны…

Лучник идёт вдоль рва,

Стрелы пускает в небо.

Антистрофа 3.

Я смотрю на слепящее солнце

и пускаю стрелу за стрелой

в небосвод. А оно всё смеётся,

как дитя, надо мной… над собой!..

столько дней... столько лет... Я не знаю,

сколько раз штурмовал Илион,

по закону войны и по краю

сколько раз обходил тот закон.

Только всё начиналось сначала:

становились шеренги для битв,

и мелодия смерти звучала,

разбиваясь, как волны о риф,

о сердца огрубевших и грязных,

постаревших, усталых солдат.

«Я вернусь!» —

повторяет бесстрастно,

как и я, за отрядом отряд.

Строфа 4.

Двое на берегу.

Воин, слепой от раны,

лира в его руках

плачет. И режут пальцы

струны, и чуть звенят,

лопнув. У самой кромки,

там, где сейчас прилив,

лучник идёт без лука.

Тонут в песке следы,

плачет в мученьях лира.

Антистрофа 4.

Ночь... и звёзды.

Холодные звёзды

загораются, блещут слюдой

тускло, просто. Божественно просто.

В их сиянье я словно другой.

Забываю безумца в доспехах;

забываю, каким быть могу;

забываю легко и со смехом

на зеркальном от волн берегу.

И становится сердце покойным,

и немеет от счастья душа.

Только звёзды, увидев невольно

это, гаснут и гаснут, спеша

отступить перед Сполохом молний,

испуская свой меркнущий свет:

Боги знают давно, что лишь в войнах,

как и в судьбах людей, правил нет!

Строфа 5.

Пламя пожаров до…

не разобрать сквозь пепел.

Крики последних из...

не разобрать сквозь ярость.

Хохот из-за угла,

пьяный солдатский хохот.

Женщина. Не кричит,

плачет в немом бессилье.

Трупы. Лежат в крови,

рвут их на части шавки,

скалятся и рычат,

если проходишь мимо.

Антистрофа 5.

Рвётся к небу холодное пламя —

это блеск от пожаров, огня,

что стал нами, безумными нами.

Он не стал отражать лишь меня.

Я иду по телам в гордой Трое,

иногда обхожу стороной.

Нарушая сраженья устои,

ухожу. Возвращаюсь домой!

Вышина плачет: пепел на плечи

всё ложится небесным плащом.

Время лечит, наверное, лечит

омывающим душу ручьём.

Ночь закончится скоро. Рассвета

жду, как страшный кровавый обряд,

но не вижу его, только Лета,

а над ней звездопад.

Звездопад!

Строфа 6.

Тени идут толпой,

мёртвые — тоже люди,

мало, кто видит их.

Этот вот, рыжий, видит,

Только спиной сидит…

и замечать не хочет,

вертит в руке клинок,

в тёмных глазах усталость.

Антистрофа 6.

…Рукоятью клинка я узоры

на песке прибережном черчу,

но смывают их волны — так воры

подбирают к замкам по ключу.

За спиною моей мёртвый город:

белый пепел средь чёрных руин.

В нём я умер душою, но скоро

с асфоделевых серых равнин

приползу на истёртых коленях,

поднимусь и пойду всем назло.

Помолюсь!

Может, в жарких моленьях,

не убив, обрету ремесло.

Очень сложно уйти с поля боя,

продолжая сражаться с судьбой,

вспомнить дом и сердцу родное...

Очень сложно остаться собой!

Эпод.

Море. Гребцы спешат.

Рвётся домой триера,

стонет гетерой и

память собою пенит…

** *

Память, память — бескрайнее море,

где совсем нет чужих берегов...

Пусть шумит вечно в диком просторе,

неподвластное воле богов!

Я плыву по нему. Уплываю.

За далёкий родной горизонт.

Двери в прошлое приоткрывая,

погибаю средь памяти вод.

И меня принимает пучина,

раскрывая объятья свои.

Я прошу глубину, что безвинна:

«Ты печалью мой дух напои!

И тогда сквозь лишенья, невзгоды,

наводящие легкую грусть,

проживая вновь долгие годы,

Я вернусь!

Я вернусь!»

Дорога домой. Дорога

ДОРОГА ДОМОЙ

(Цикл)

Дорога

Есть дорога, ведущая к лету

через вечно затерянный край:

коробейник широкую ленту

обронил, бери — заплетай

в золочёную косу девичью,

украшая колосьями ржи!

Небосклон добавляет величье

синевою в звенящей тиши.

Тихо ветви склоняет рябина

в придорожную пыль суеты.

Никого на дороге, пустынна

с бесконечной она высоты.

Только там, где сияют отроги

гор холодных — разящая сталь, —

все бредёт и бредёт одинокий

странник в вечно манящую даль

Дорога домой. Вольница

Вольница

Я иду дорогой дальней

мимо сёл, полей и пашен…

Кто-то закрывает ставни,

кто-то мне вдогонку машет.

Не святоша, не разбойник,

жизнь моя — одна дорога.

И живу средь недостойных

без печи и без порога.

Кто-то выкрикнет: «Никчёмный!»,

плюнет словно: «Ветер в поле!»

От таких уж слов не больно,

принял вольницы я долю.

Манит солнце из-за края,

под ногами пыль клубится.

Я иду от мая к маю,

от зарницы до зарницы.

Дорога домой. Бродяга

Бродяга

Когда неба пожар обратится в зарю и рассеется дымка тумана, когда хворост в костре превратится в золу, пепел белый, горячий в ладонь соберу и присыплю душевные раны.

И уйду — вдаль, туда, где пылает рассвет, где не властвуют люди и боги. Жизнь моя — это путь нескончаемых лет, в Бездорожье забытый навеки обет: возвратиться в свой дом у дороги.

Дорога домой. Проза жизни

Проза жизни

Под слова неправедных молитв

и тягучий стон набата

пронесу, ни капли не пролив,

от рассвета до заката

жизнь в ладонях. Слёзами дождя

обратились годы. Годы

я истратил, Путь свой проходя

ради призрачной свободы.

Дорога домой. Домой!

Домой!

Покинула звезда небесную обитель

под мерный шум темнеющей волны

и словно прошептала этим: «Все смотрите!

Смотрите, люди, как гореть должны:

пылать во тьме ночи свечою ярче солнца

и быть души дарящим свет костром,

в котором от огня не пепел остается,

а память сердца, память о былом».

Никто призывных слов давно уже не слышит,

никто давно не смотрит в небеса.

А море все шумит и поднимает выше

и выше волны — тьма и бирюза.

Но пусть бушует шторм, я поднимаю парус,

чтоб плыть скорей за собственной звездой,

и только сердце знает: в бурю возвращаюсь.

Домой!

Дорога домой. Возвращение

Возвращение

Возвращаюсь домой:

ухожу — чуть забрезжит рассвет —

по дороге земной

от несчастий, от горя и бед.

Как по тонкому льду,

вновь шагаю в пыли, но свой дом

я никак не найду

даже в сердце печальном своем.

Возвращаюсь домой,

просыпаю сквозь пальцы песок.

Я остался собой:

юной ветви опавший листок,

Что летит к небесам

среди пьяных свободой ветров

к ярким звёздам-кострам

на их вечный и яростный зов.

Дорога домой. Утерянный рай

Утерянный рай

В поисках утерянного рая

я прошёл бесчисленно дорог.

Только им свою мечту вверяя,

только им себя доверить смог.

Потому как никого роднее

не нашёл за жизнь свою в пути.

Господи! О, Господи, сильней я

пусть не стал, но смог же обрести

за полвека радостных мне странствий

горизонт, исхоженный не зря.

Будто шёл к Твоей покорной пастве,

а пришел, — где вновь горит заря.

Но не та, чей блеск на небосводе

видим мы почти что каждый день.

Та заря мне шепчет о свободе,

затмевая солнечную тень:

«В поисках утерянного рая

ты прошёл бесчисленно дорог,

Но нашёл его лишь отворяя

дверь в свой дом, переступив порог».

Сад

В стране Цветов, где край земли,

где гор вершины

мечты на небо вознесли

и в том повинны,

есть сад, поистине златой,

он так прекрасен.

Пора сменяется порой,

кружится в вальсе,

сад неизменен всё равно.

А в буйстве красок

напоминает полотно

из дивных сказок.

Но что-то в блеске золотом

увечно, странно:

змеится в вечности излом

и будто рана.

Запущен сад, болеет сад —

боль приворота.

Его напыщенный наряд —

лишь позолота.

Под маской, что гордыня, спесь,

душа больная:

давно садовник умер здесь,

служитель Рая.

Грешник

Каюсь, Отче!

Ибо я согрешил.

И теперь… на коленях

в Божьем храме, в отрепьях…

выбиваюсь из сил.

Каюсь, Отче!

Но кому же дано

искупить в полной мере

всех грехов?.. Рая двери

на засовах давно.

Каюсь, Отче!

Обвиняю порок,

день — почаще, день — реже.

Жаль… узнать, в чём же грешен,

я пока что не смог.

Театр теней. Мастер

ТЕАТР ТЕНЕЙ

(Цикл)

Мастер

Человек без личины —

человек без лица.

И на то есть причины,

что играет слепца

он без маски на сцене

за пригоршню монет

в тёплый вечер весенний

под мелодию флейт.

И не видит, как зритель

грошик медный даёт

за слова: “[АГ1] Не спешите

те, кто жаждет свобод,

те, кто ищет истоки

и последний предел.

Всё отыщете в сроки:

в день, который не смел

предсказать себе каждый

или кто-то из вас.

Так бывает. Однажды

и наступит «ваш час»

Уходили с надеждой

те, кто слышал его,

не актера, а прежде...

верьте! — прежде всего —

человека, которым

он остался и впредь,

оставляя для своры

лицемеров всю медь.

Театр теней

Место действия: здесь;

время — будет, конечно, сегодня,

декорации есть:

пара стульев, портьера и сходни.

Зал — пустые поля;

ветер – звуки тромбона и скрипки.

Гром оваций: пора!

Мы выходим на сцену с улыбкой.

Всей душою для тех,

кто желает на миг измениться,

Мы играем!

За смех

и невольные слезы на лицах.

Театр теней. Занавес, господа!

Занавес, господа!

Застонала протяжно струна,

как бы нам и не нам говоря,

что ночная над сценой Луна —

так, пустяк, как и роль короля.

Пусть гитара играет для нас,

мы сейчас с ней один на один.

Забывается сразу, в сей час,

что на сцене один Арлекин.

Отыграет, уйдёт, глянет в зал

из-за пыльных парчовых кулис.

На подмостках он роль отыграл,

только не к кому выйти на бис.

Город

Этот Город из милых заказанных снов.

Каждый дом — цитадель,

хороводы из сумрачных башен-оков.

Для убийц и заблудших

плачет горько свирель,

ублажая их души,

превращаясь в блаженный вой сытых волков.

Разливается кровь, проливается кровь,

наполняя купель

для бродяг-неимущих.

Не считая потерь,

ограждают тот Город межой из ветров,

рубят райские кущи,

жгут костры... из кусков тел и праведных слов.

Вечный страж охраняет границу века

между злом и добром.

Очень скоро замена грядёт, но пока

из окна Бога-храма

с вновь разбитым стеклом

и рассохшейся рамой,

пригубив чуть вино и отставив бокал,

смотрит он на бедлам в безначалье Начал.

Там зияет пролом

кровоточащей раной

из Гоморры в Содом;

там шумит океан, навевая печаль,

и в объятья тумана

принимает ведущий обратно причал.

Критик

Я ставлю вопрос ребром,

как ставлю на стол монету.

И бью со всех сил потом,

вопрос этот кулаком —

не жду от него ответа.

Я ставлю слова к стене,

Мне все они не по нраву.

Расстрел же всегда по мне

и кровь со стены в вине —

и пью я его по праву.

Я ставлю писак в углы,

потом обливаю грязью.

Заставлены все столы

хулой. Ну, а без хулы

я был бы обычной мразью.

Прохожий

Вероятно, он умер вчера,

а возможно, что только сегодня,

тот прохожий, с руками вора

и лицом беспробудно народным.

Отпевали его, клали в гроб

или сам залезал в домовину...

Говорил хорошо о нём поп:

выпивохой, мол, был, да невинным.

Но когда засыпали землёй

и она застучала по крышке...

кто-то крикнул в толпе: «Он живой!

Просто выпил, наверное, лишку».

Откопали, сказали: «Вставай!»

Он и встал — аж мурашки по коже! —

И пошёл в свой бутылочный рай

получать по «чекушке» … и роже.

Исповедь Торквемады

(Отрывок из не найденного дневника)

« …Вам не понять меня, а лгать

в лицо не надо, нет, не надо!

Я отдаю за пядью пядь

своей души, но тот упадок,

что в мире этом знаком стал,

жестоким адовым законом,

искупит лишь огонь и сталь.

КРИЧУ о том! Кричу, но стоном

вновь обрывается мой крик,

и кровь пятнает власяницу.

Мой Враг безмерен и безлик,

еретики, во мне убийцу

со страхом узнают, они:

«Чума! — клеймят, — дитя холеры!»

Вам не дано принять огни

костров благословенной веры!..

Вам не дано принять меня,

как не дано принять стихию…

По воле Господа казнят

еще раз одного Мессию,

мне видно из окна: горит,

и дух мой полнится блаженством,

и говорит мне изнутри:

«Добро — единственное средство,

которое спасет весь мир,

и зло направит и исправит

как панацея-эликсир,

и ты (и я) в его составе».

И духу отвечает плоть

в экстазе исторгая семя!

Я знаю будет сам Господь

меня встречать в пустом Эдеме,

когда к нему приду…»

В сердце Ангела. Призрачный мост

В СЕРДЦЕ АНГЕЛА

(Цикл)

Призрачный мост

По беспредельному мосту

иду над Пропастью в аду,

и страшно мне, что не пройду,

и жду расплаты

за то, что подошёл я к ней

и цепь разбил среди камней.

Конец невольничьей броне,

оковы сняты!

Оковы — прах, оков уж нет,

но памятен от них мне след

который год, за столько лет

могильный холод

прожёг браслеты на руках,

напоминая: в кандалах

остался рабский душный страх —

последний довод

идти вперёд, и я иду,

по бесконечному мосту,

шепчу неслышно в пустоту

из слов заклятье:

«Мне нужно вырваться!

Иди!

Мне нужно!»

Свет в конце пути,

и греет душу на груди

распятье!

В сердце Ангела. Молитва

Молитва

Грозовые тучи в небе,

колокольный звон.

Слышно, как поют молебен

посреди колонн...

Я молюсь, стою у церкви —

дома Твоего.

Не прошу напрасной жертвы

только для того,

чтобы жить спасённым в мире,

где один удел:

быть доплатой к общей вире —

телом в груде тел.

Я прошу, мой Боже, счастья,

но не для себя.

Для Тебя прошу. Ненастье —

не Твоя судьба.

Колокол звучит бессильно

в сполохах огня —

я прошу услышать сына.

Ты услышь меня...

В сердце Ангела. Икона плачет

Икона плачет

Плачет икона и кровью, и миррой;

плачет икона: и жертва, и вира,

дождь и роса.

Ради любви, и надежды, и веры,

ради рождённой, отмученной эры —

Гром в небесах!

Ради спасения нашего счастья

жди воскресенья, душа, возвращайся.

Пробил твой час!

Всем нам завещаны Божьи законы…

Плачет икона, плачет икона,

каясь за нас.

В сердце Ангела. Гроза

Гроза

(разночтения)

Бьются на небе Ангелы;

бьются на небе Демоны,

Рая и Ада воины

слуги и мысли Божии.

Днём — словно птицы белые;

днём — словно птицы чёрные,

Ночью же будто молнии.

Грома раскаты — стоны Их,

раны и кровь, как зарева.

Бьются и бьются. Много лет.

Вечность. И дольше вечности.

Ради последних дней своих,

дня для людей Последнего.

На небе бьются Ангелы;

на небе бьются Демоны.

Не мысли-слуги Божии,

но Рая, Ада воины.

Днём — словно птицы белые;

днём — словно птицы чёрные,

а ночью — будто молнии.

Раскаты грома — стоны их,

а кровь из ран, как зарева.

Всё бьются, бьются. Много лет.

Не вечность. Дольше вечности.

В надежде ожидая дня

последнего.

В сердце Ангела. Знаешь...

Знаешь...

— Небо бывает разным.

— Если закат?

— То пламенеет красным.

— Огненный Ад.

— Небо бывает синим.

— Грозная сталь.

— Но достаётся сильным.

— Слабых — не жаль!..

— Небо бывает тёмным…

— Бури покров.

Дождь.

— Слёзы наши — вольных

Ангелов.

— Вновь.

В сердце Ангела. Год смерти

Год смерти

Пробил год смерти! И время пришло!

Порваны тонкие нити судьбы,

числа выводит стальное стило —

грязной рукою божьей рабы.

Пламень в сердцах затухает. Зола

вместо ранимой и чистой души.

Пепел повсюду: зима к нам пришла

здесь, у последней небесной межи;

здесь, где не властвуют горе и боль

и торжествует безмерно лишь страх...

Здесь отыграет последнюю роль

блудный, заблудший, блудливый малах.

Зрительный зал будет полон и пуст,

сцена — из досок щербатых настил,

грустный актер, не скрывающий грусть.

Раньше он звёздное небо любил:

чёрный агат и лазурь с серебром.

Падший, пропащий для всех Самаэль.

Умер, по роли укрывшись крылом,

в злую ночную — из пепла — метель.

В сердце Ангела

В сердце Ангела страх и гнев

те, что прячутся от вины,

и под пальцами, как рельеф,

превращающейся в напев,

подступающей тишины.

В сердце Ангела радость дня,

если даже гремит гроза

и алеет всполох огня

солнцем — для тебя, а меня

омывает небес роса.

В сердце Ангела вечно грусть,

та, что можно назвать тоской…

В этом сердце сраженья чувств

бесконечных, как Бог. И пусть!

В каждой битве для нас покой.

В сердце Ангела. "Неся крест свой..."

«Неся крест свой…»

«Или, Или! Лама сафахфани?[1]»

Мф. 27: 45-49

Дорога одна.

К Тебе, мой Отец, пусть я шёл слишком долго…

И всё же она

смогла привести сына к Богу. Но только

гнетёт тишина.

Мой путь — нить, горящая нить

из боли и чёрной тоски.

Прости, но мне хочется жить!..

Прости, что слова так резки.

Голгофа мала:

Далёк небосвод. О, за что эти муки!..

Ты словно стрела,

а я — тетива на изломанном луке,

что не подвела.

Мне денно и нощно идти

к Твоей не последней мечте.

Прости, разве нам по пути?..

Слова, всё слова и не те…

Убийцы спешат

и только мечи не выходят из ножен.

Слабеет душа,

и тело немеет от Боли. «О, боже!..» —

шепчу, не дыша…

Я вижу кресты, вороньё —

Последний небрежный Твой Знак

и Дар. Принимаю! Моё!

Да будет же так!

[1] С иврита: «Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил?»

В сердце Ангела. Воскрешение

Воскрешение

Помню: их было двенадцать.

Знаю: предатель один.

Верю, что я не боялся.

Чувствую масло и тмин.

Вижу родные мне лица.

Жду их прощальный посыл.

Только успел ли проститься

с ними?

Не знаю.

Забыл.

В сердце Ангела. Тот, кто придёт

Тот, кто придёт

Он придёт, он придёт, Искупитель.

В нашу жизнь, словно в актовый зал.

Сядет в третьем ряду, справа. Зритель,

просто зритель, который устал

от забот и хлопот, от безделья;

от людской городской суеты;

от игры, кутежа и веселья;

от обид и в душе пустоты.

Мы заметим Его. Только прежде

отыграет из нас каждый роль.

И под занавес выйдет небрежно:

вор, убийца, безумец, король…

Встанем рядом на старенькой сцене

на прощальный последний поклон.

Нам неважно, что в зале — лишь тени,

если пьесу смотрел Вечный Он.

Что Бог скажет нам всем на прощанье,

перед тем как оставить тот зал?

Будем ждать и смотреть, и в молчанье

мы поймём, что Он прячет глаза.

Не от нас — от Себя. И уходит.

Позовём, крикнем в спину Ему,

обругаем на выходе-входе,

ведь не хочется жить одному,

без Него. Но земную обитель

Он покинет. Шепнёт, уходя,

глупым нам: «Вы ладонь протяните

и поймаете каплю дождя,

боль вопроса и горечь ответа,

вздох счастливый и страстное «Да!..»

Луч закатный, а следом — рассветный…

Я остался.

Я с вами.

Всегда!»

Часть 3. На краю Земли. Пряное

ЧАСТЬ 3

НА КРАЮ ЗЕМЛИ

Пряное

У поэта сердце с перцем,

с радостью и розмарином,

грустью, горестью и тмином,

прошлым, полным острых специй;

с луком, мятой и любовью,

паприкой, шалфеем, болью…

А душа — на небо дверца —

только с солью.

Быть врачом

Быть врачом — это значит быть преданным делу

и сгорать, сострадая в порывах души,

и лечить, понимая болезни, умело.

А еще быть героем: быть умным, быть смелым

и способным любую проблему решить.

Быть врачом — это значит сражаться с болезнью,

это значит бороться за жизни больных!

Врач не может заставить из мертвых воскреснуть,

он не лжец, не мошенник-хитрец, не кудесник,

он лишь тот, кто способен оставить в живых.

Быть врачом — это значит, поверьте мне, много!

На посту — это значит — всегда и везде!

Пусть врачу далеко до пророка и Бога,

для людей он надежная в мире подмога,

никого никогда не оставит в беде!

Люди пишут стихи...

* * *

Люди пишут стихи,

потому что есть что-то в их порченых душах,

потому что хотят быть хоть чуточку лучше,

и отринуть грехи, и принять божество,

то, что прячется в каждом и явится словом.

Нужно просто призвать его вечно живого,

лишь его одного.

Мои сокровища

Я коплю улыбки

лучезарных дней,

беспредельно зыбких

камерных ночей.

И храню мгновенья

светлые любви

и часы забвенья…

все они мои.

Собираю звёзды

в отраженьях вод,

цвет бутона розы,

россыпь слов и нот.

Вечера прохладу,

зрелости рассвет

я коплю, мне надо!

Много, много лет.

Объявление

Потерялась квартира.

Комнат — две: зал и спальня;

лампа, в рамке картина,

сладкий запах герани...

старый шкаф... пыльный очень.

Книги... Книги повсюду.

Статуэтка — извозчик

гладит лошадь. Посуда

на столе ждёт обеда.

Всё уютно и мило.

Меж зимою и летом

потерялась квартира.

Застольная

Тонут горести в вине

да на донышке, на дне

глубочайшей из бутылки

пляшет дюжина теней.

Этот чёрт, и этот чёрт —

было нечет, стало чёт.

Дайте душеньке напиться —

будет сердцу горячо!

Пропиваются сполна

радость, горе и вина.

Потому холодной ночкой

светит пьяная Луна,

а канава, дом родной,

принимает на постой

от заката до рассвета.

Хочешь — спи, а хочешь — пой:

«Тонут горести в вине

да на донышке, на дне

глубочайшей из бутылки

пляшет дюжина теней.

Этот чёрт, и этот чёрт —

было нечет, стало чёт.

Дайте душеньке напиться —

будет сердцу горячо!..»

Восточные напевы. Газелла любви

ВОСТОЧНЫЕ НАПЕВЫ

(Цикл)

Газелла любви

Окно. Горящая свеча. И смятая постель.

В окне: осенняя печаль и смятая постель.

И воск горячий по столу течёт, течёт на пол,

летит, летит на пол парча, на смятую постель.

Трепещут тени на стене, ползут неспешно вдоль…

с терпеньем камы-палача на смятую постель.

Горит полночный мотылёк в прекраснейшем огне,

безмолвно падает, крича, на смятую постель.

Застыл песок на дне часов, песок давно застыл,

как у дувала алыча, как смятая постель.

Плеск волн не слышен за дверьми, уключин мерный скрип…

Спят корабли, найдя причал, ты — смятую постель.

Восточные напевы. Касыда создания

Касыда создания

Ожидаю на распутье то, что было, есть и будет:

жизнь прошедшую во блуде, как песчаный ураган,

ложь фальшивого пророка, слабость силы полубога,

гнев и радость, тень порока... полумесяц: ятаган.

Как мошенник, отбираю то, что прячет, умирая,

время у порога Рая, совершенно не таясь.

Обираю жадно, прячу сам, как время, я удачу,

низость, подлость, а иначе: забираю даже грязь.

По крупицам да по крохам то, что явно, то, что плохо

и не создано для Бога, собираю не любя.

И леплю, леплю пустыни, мироздания святыни

из чужих кусочков глины... я леплю себя.

Восточные напевы. Касыда разбитого сердца

Касыда разбитого сердца

Птицей раненой стрелою, бурей страшной и ночною,

говорливою рекою сердце плачет у меня.

Разглядевшим землю Ноем и прохладною росою

одиноко и со мною плачет, слезами звеня

о дамасское железо — неуместно, бесполезно,

о дамасское железо ржой покрывшейся души.

Говорит мне бессловесно, что в убогом теле тесно,

что давно слепить из теста правды и высокой лжи

нужно новое, покрепче, чтобы было с ним мне легче,

чтобы жить мне стало легче, и ему не жить порой…

Знаю, время болью лечит, только сердце искалечив,

оставляя в нем навечно надпись-шрам: «пока живой».

Восточные напевы. Рубаи

Рубаи

* * *

Дайте жизнь мне скорее — любовь и вина!

Буду пить их взахлеб я — до самого дна!

Буду пить и смотреть, как растут для меня

алыча у могильной плиты и Луна.

* * *

Я живу и дышу для жестоких небес,

я люблю и смеюсь для жестоких небес.

И в награду мне будет кусочек землицы

и холодные слёзы жестоких небес.

* * *

Смерть похожа на старый и ржавый стилет,

жизнь — на новый ненужный для смерти запрет,

и в дуэте их истина прячется, словом,

и познать его может лишь клятый поэт!

Восточные напевы. Поэма воспоминаний

Поэма воспоминаний

Я жил когда-то в городе коробок,

на улице из домиков саманных

среди воров, учителей, торговок…

муллы, двух батюшек и капеллана.

Соседями мне были: курд, татарин,

кореец, походивший на китайца.

Мы вместе ели сало, и хинкали,

и всем поднадоевшую тонкацу.

… вдали шумели мерно поезда,

катившие, казалось, в никуда.

… А летом в нём горел огнём сам воздух,

удушливо копилась пыль на лёгких.

Мой город жил всегда не очень просто,

и путь мой тоже был не самым лёгким…

Ночами звёзды мне светили ярко,

и «спутники» мигали белым светом,

и иногда, то было всем подарком,

включали на районе мрачном свет нам.

… из окон жёлтых лился кюй, и джаз,

и шум машин стиральных — целый час.

… Мулла выкрикивал молитвы спозаранку,

вопил, как резаный — обед и вечер.

В ответ ему гнусаво с полустанка

шипел, хрипел динамиком диспетчер.

«Хлебо!» — орали торгаши, тележку

по улицам катя, давя прохожих…

И люди шли поспешно и без спешки

за продавцом раскосым, желтокожим…

… а я копил пустяшные теньге

для ваты сахарной в пивном ларьке.

… Я помню шум восточного базара

по выходным, особенный, тягучий,

как зной, как пламя дикого пожара

в степи, до горизонта — к небу, к тучам…

Толпа, как море, обступала всюду,

топила, словно в шторм, вскипая пеной,

и тут же поднимала к небу чудом

со дна, волной, огромной и степенной.

… спокойно было только в чайхане

сидеть в углу с шурпой наедине.

… Вдали серела тенью Алатау

гора Казгурт, пристанище полыни…

над ней кружили и кричали: «Қраұ», —

вороны. От подножия к вершине

сновали с автоматами, в тюрбанах,

нет, не вороны, — люди. Моджахеды.

Палили и взрывали — безымянно.

О них шептал лишь некролог в газетах.

… сосед-казах любил свой пулемет,

мечтал его проверить каждый год.

… Последнее… Наш сад цветёт у дома...

я знаю и сейчас. Орехи, вишни…

Следит за ним подобно часовому

с небес Господь, по-местному, Всевышний.

Я верю, что цветут всё так же розы,

теряя лепестки, благоухая,

шипы тая болезненной угрозой,

чтоб продолжать казаться цветом рая…

… весь август спеет белый виноград…

и тёмный вяжущий оскоминой гранат...

… Я жил когда-то в городе коробок,

на улице из домиков саманных…

На краю Земли

Падает вниз водопад.

С самого края земли.

(Слышатся песни наяд

и отголоски молитв

с самого края земли).

Мне до него не дойти.

(Я затерялся вдали,

умер вчера по пути).

Мне до него не дойти,

слишком устал от дорог.

(Сердце сдавило в груди

тяжестью неба не в срок).

Время. Часть 1

Время

Часть 1.

Дань, которую платим мы все,

но не каждый желает платить,

за любовь, нелюбовь и за смех,

за обиду и сладость утех…

И судьбы неразрывную нить.

Плата временем — плата для всех,

пусть не каждый желает платить.

Время. Часть 2.

Часть 2.

Время, которого больше не будет,

только что снова пришло,

и воспитателем в детском приюте

ласково-строго, без всяких прелюдий

спутало благо со злом.

Время — отмеченный властью безумец,

гонит вперёд и вперёд,

словно на приступ идёт, в этом штурме

он полководец, в людском гаме-шуме

крестит Эпохой народ.

Время расплаты! — конец целой эры,

мертворождённой в огне

новой войны; под гитару-гетеру

плачется небо аспидно-серым

и остается в стерне.

Время безумия, время расплаты,

время, которого нет.

Стрелки часов, как на марше солдаты,

остановились, но циферблаты

помнят прошедшего след.

Чувство вины

За грехи матерей и отцов

ты распят.

Не один. Рядом столько крестов!..

Сотни в ряд.

Рядом столько забытых могил

и голгоф!..

А над ними — с десяток светил

и богов.

За грехи — не свои и свои,

в сердце боль;

руки словно в горячей крови,

в ранах — соль.

Раздирает гортань волчий крик.

Хрипота…

Это длится, наверное, миг…

Иногда.

Закоулки души

Дымный мрак уходящих в подвал галерей,

отголосок гулких шагов;

коридоры закрытых веками дверей,

отпечатки ржавых оков.

Бесноватые тени — колеблется свет,

смоляного факела чад:

глухо шепчет призывно с тоской силуэт,

он — привратник дьявольских Врат.

Приглашает войти, открывая Врата,

говорит: «Скорее, спеши!»

Так бывает в холодных сердцах и всегда

в закоулках мёртвой души.

Партия в шахматы

Чёрно-белого поля

чёрно-белой игры

чёрно-белая доля:

мы на час короли.

Выставляем фигуры,

верных пешек-солдат.

Пусть поют трубадуры!..

Принимаем парад!

Мы играем без правил,

соблюдая свой ход,

и купаемся в славе,

в той, что дарит народ;

Ужасая придворных,

соблюдаем «Завет...»

Убиваем... невольно!..

На руках крови нет.

Ведь совсем не злодеи,

не мошенники мы.

Просто знаем людей, и

нет для нас той тюрьмы,

чтобы крепко держала,

чтоб смогла запереть,

даже кровная зала,

чёрно-белая клеть.

Война

ВОЙНА

(Цикл)

Война

Стоном кажется крик, плачем кажется стон

в лабиринте домов, в переулках души.

Это линия грёз, это сон…это… сон

и войны миражи.

Ярко алая-кровь тушит пламя костров,

но горит всё равно в диком чёрном огне

чья-то жизнь, и, возможно, что чья-то любовь —

это смерть на войне.

Начинается дождь и смывает печаль,

боль и страх за убийства и чувство вины…

Это слёзы людей, тех, кто в горе кричат

о безумстве войны.

Война. Рядовой

Рядовой

Я в окопе уже с утра,

и земля на одежде – саван…

Мне давно уже… мне… пора!..

Я ведь с сороковой заставы…

Все друзья мои… вся родня…

даже Любошка, блуда-псина…

Ох, осталось прибрать меня…

Мне не больно… Мне больно!.. Сильно.

Самолёты летят. Гремит.

Сыплет сверху землёю гуще.

Я почти что… почти… убит.

Не последний на смерть идущий.

Война. 1.9.4.5.

1.9.4.5.

(Числа обычной судьбы)

Жизнь написана. Всего-то десять строчек —

тёмно-синие чернила на бумаге.

Он родился в деревеньке русской ночью.

Умер днём на марше, возле Праги.

Были у него домишко, жёнка, дети —

в сорок третьем бедных он оплакал,

и семью желая снова встретить,

шёл солдат отчаянно в атаку!

Каждый день! Но дни сливались в годы,

города казались Сталинградом.

Шёл солдат, живой, под небосводом,

по земле весеннего парада!..

Жизнь написана. Всего-то десять строчек —

тёмно-синие чернила на бумаге.

«Я родился в деревеньке русской ночью.

Умер днём на марше, возле Праги».

Утопия

Мир без горести и боли

и без зависти людей;

мир, где нет ужасной доли

оставаться не у дел

плачь не слышен, смех не горек,

нет печальных слов и слёз.

Исчезает дымкой море

глаз голодных…

Слишком прост

этот мир для нас безбожных,

бессловесных и глухих.

Нужен нам такой, где можно

собирать свои грехи.

Слушать брань из подворотен,

видеть кровь на мостовых,

обгонять на повороте,

в тюрьмах находить святых.

Этот мир роднее, ближе,

и не кажется мне сном.

В нём для каждого есть ниша,

где мы жили и… живём.

Тёмная сторона

Есть край, затерянный в тиши

земной юдоли.

Там люди — тени, миражи:

живут по роли...

Там не бывает светлых дней,

нет, не бывает.

И ночью в небе нет огней,

и осень — в мае.

И море, что шумит вдали,

мертво столетья.

Плывут по морю корабли

от жизни к смерти.

Там дом стоит на берегу:

пусты глазницы

разбитых окон.

Не могу

не возвратиться

к нему со светлой стороны,

к его порогу!

От голосов и тишины

ведёт дорога.

От вечной радуги Небес

обетованных

ведёт дорога. От чудес,

что так желанны,

я ухожу. И труден путь

мой будет. Годы

не отступить и не свернуть,

живя свободой.

Живя мгновеньями её,

собой — отчасти,

чтоб слушать душу, как поёт

о птице счастья;

чтоб снова к дому мне прийти

от солнца-блюдца

по бесконечному Пути

и... обернуться!

Для всего не хватает слов...

* * *

… для всего не хватает слов,

на запястьях ржавеет кровь,

пятна крови не ржа,

вот поэтому жаль,

вновь…

… время медлит, часы спешат,

сердце бьется слабей в стократ;

на разрезе разрез,

бесполезно и без

трат…

… покидает душа свой плен,

оставляя лишь тлен взамен,

и выходит на бис,

жизнь усталая — из

вен…

… забирает её сама,

та, что прячется по домам,

притаившись в тени,

даже в светлые дни,

тьма.

Простые мысли

ПРОСТЫЕ МЫСЛИ

(Цикл)

* * *

Гроза над бездной,

и — бесполезно!

* * *

Мне быть, как все —

не быть совсем.

* * *

Вчерашний вечер

шепнул: «До встречи!»

* * *

Проседь на висках

в ваших вещих снах.

* * *

Земля и небо,

как быль и небыль.

* * *

Последнее слово,

и снова, и снова...

Ракурс

Площади, улочки, улицы:

город из ломаных линий.

Спящий, он скоро пробудится

в наших поступках. Святыни

станут ненужными, пошлыми;

толпы без всяких прелюдий

будут пить жадно, пригоршнями

кровь; поклоняясь Иуде,

станут владельцами Господа,

в храмах, попавшись в тенета

улиц полночного Города,

Города мёртвого цвета.

Не суди!..

Не суди за грехи и проступки!

Не суди, даже если судья!

«Не суди!..» — вторит эхо мне гулко

в коридорах из небытия.

«Не суди!» — вторит эхо, безвольно

заменяя мой голос своим.

Затихает… Но слышно в безмолвной

тишине: «Не судил — не судим!»

Привычка

Люди стали немыми рабами

в мире пошлых, жестоких божеств,

тех, что создали походя сами

как ненужный, обыденный жест.

И теперь выступают под небом

на потеху фальшивых богов

за подачки — бездумно, нелепо, —

за обитель дощатых гробов.

Обживающие небо. Ностальгия

ОБЖИВАЮЩИЕ НЕБО

(Цикл)

Ностальгия

Черти нынче пошли не такие,

не такие и всё тут, хоть плачь!

Раньше им подчинялась стихия

мелких пакостей, мнимых удач.

А теперь торгаши на базарах.

Чем торгуют? Носки да трусы...

Кто-то с деньгами, кто-то на нарах,

кто-то хочет сейчас колбасы.

Умирают, как все, без придирки

по законам жестоких Небес.

(Между прочим, едят только с вилки

и без хлеба, иначе не Бес).

За грехи их карают сурово:

в Преисподней тоскуют в котлах.

Проскребут: «Здесь был Вася и Вова»

и вздохнут: «О, блудливый Малах!..»

Нынче Пекло ничуть не пустое

(Я почти что забыл про людей).

Нарушая законы, устои

люди стали заменой чертей.

Обживающие небо. Канцелярия

Канцелярия

В этот век летят по визам даже в Рай

и сдают бумажек сотни перед этим

бюрократам-Ангелам, молящим: «Дай!»

так, что, кажется, вокруг вороний грай,

и даешь, в итоге, взятку им в конверте.

Чтоб по-Божески все было, все тип-топ,

по дороге нужно Демонам в законе

отстегнуть, иначе будет вам гоп-стоп;

будет все обратно: крест, плита и гроб

или просто закатают вас в бетоне.

А на месте, у Ворот, там фейс-контроль,

вместо ключника, качки стоят у створок,

рожи смотрят: кто быдло, а кто король,

такова уж их незавидная роль —

в Пекло посылать, к чертям, безгрошных свору.

В Пекле лучше, есть там скидки, много льгот.

Дьявол акции проводит по субботам,

и свиданка есть — на сорок дней и год;

жарко только, но привыкнешь — и сойдёт!

Черти открывают каждому ворота.

Обживающие небо

Обживающий Небо

Пора признать, что жизнь в закате,

начать с утра.

У Бога взять счета к оплате

за смерть. Пора…

ступить за запертые двери,

сломав замки,

познать, что мир, увы, так бренен,

купить венки.

На гроб уже не хватит денег:

ты сир и наг.

ведь не иуда, не мошенник,

а так – дурак.

Но, несмотря на это, точно

обещан Рай.

Тебе-тебе.… И в час урочный —

не забывай! —

придут! И каждый — с нимбом белым,

с большим мечом

и скажут просто: «Мы успели!

Мы ни при чём!»

Обживающие небо. Живой/мертвый

Живой/мертвый

Есть мертвецы, в которых больше жизни, чем в живых.

Но есть и живые, которые мертвее всяких мертвецов.

Ромен Роллан.

Но здесь о другом.

Автор.

Он был заядлым мертвецом,

кругом кричал, что труп;

кривил ухмылкою лицо

и жаловался: «Зуб!».

С собою гроб таскал везде:

в автобусах, метро…

На крест менял его к среде

и посещал бистро.

В субботу, нацепив венок,

он службу шёл стоять.

Молился: «Бог! Когда же, Бог,

решишь меня прибрать?»

И вот однажды Бог прибрал…

И стал живым мертвец.

Ему всю ночь орал хорал,

какой же Он глупец.

А утром Ангел за окном —

такая вот тоска! —

крутил всё огненным перстом

у своего виска.

С тех пор прошло немало лет,

и Он уже не тот:

давно сменял венок на плед,

гроб превратил в комод.

Не покидает больше дом:

не молится в церквях

и не кричит уже кругом.

Забывшись в мелочах,

живет один, и редкий гость,

слезливый херувим

ему подносит к креслу трость

и сказки братьев Гримм.

А вечера, вплетаясь в дни

и в ночи невпопад,

летят, летят, летят. Они

с календаря летят.

Он постарел, он одряхлел,

он ждёт, который год,

когда Бог скажет: «Всё! Предел!» —

и смерть к Нему пошлёт.

Обживающие небо. Дурной сон

Дурной сон

(Сон-поэма)

Приснилось намедни,

на прошлой неделе,

в день будний и летний

под отзвуки дрели,

обычно полночной,

не спящей, сводящей…

И если короче,

я был тогда спящим…

Приснилось, как умер,

душа воспарила,

и я с ней, в костюме

из свежей могилы:

цветочек в петлице,

и галстук на шее,

в ботинках землица.

Смешно?

Мне смешнее.

Летели недолго,

до первой конторы,

у самого морга

сидят крючкотворы.

И мы им бумаги,

печать за печатью,

они же, собаки,

твердят, как заклятье:

«Нет подписи этой,

нет подписи той,

и где-то, и где-то

красивой одной

печати синюшной,

как этот мертвяк.

Нам всё это нужно,

иначе — никак!»

Лет десять убили

на бег кабинетный.

как лошади в мыле,

но только всё тщетно.

сижу на асфальте,

оплёван, измотан

и, кстати, некстати

живым стать охота.

Душа что-то шепчет,

а что — непонятно

сейчас, что покрепче,

махну и обратно!..

Но только подумал

о водочке с перцем,

сказал кто-то сумму.

Хотел оглядеться —

не дали, шепнули:

«Заплатишь и сможешь

попасть…хоть к бабуле,

храни её боже!

Нет денег? Душою!

К чертям волокиту!»

Я рад был, не скрою,

помялся для вида

и отдал, и сразу

попал неизвестно

куда, вот зараза!

Прескверное место:

дорога и стены

в грязи и мазуте,

повсюду каверны,

какие-то люди…

Стоят все несмело,

мусолят от скуки:

кто сколько наделал

плохого для муки

в Аду и благого

для райского счастья,

и снова, и снова…

Душа возвращайся!

Душа, нам не надо

такого…

Молчанье.

Мне шепчут: «Оплата!»

Кричат: «Воздаянье!»

Проснулся в три ночи,

соседи не спали,

и если короче:

стучали по стали,

пилили, сверлили,

как стадо бизонов

топчась по квартире —

совсем беспардонно!

Что дальше — в тумане,

но помнится, смутно:

без драки и брани

рассказывал нудно

своим я соседям

про сон непонятный,

а может быть, бредил

во сне я невнятно.

Но больше не слышал

с тех пор я ремонта,

лишь кошки на крыше

орали охотно.

И больше не видел

бессмертную душу.

По горло в кредите,

в работе по уши.

Но также конторы

шарашки, конторки,

и в них: крючкотворы-

ворье-крючкотворки –

кусаки-собаки

сидят у распятьев,

штампуя бумаги,

твердят, как заклятье:

«Нет подписи этой,

нет подписи той,

и где-то, и где-то

красивой одной

печати синюшной,

как этот босяк.

Нам всё это нужно,

иначе — никак!»

Присказка

Угодить в сказку просто:

нужно в полночь стать гостем

на забытом погосте

и сыграть с чёртом в кости

на могильной плите.

Будет вонь мертвечины,

и свиные личины

проплывать будут чинно,

и огни — беспричинно —

полыхать в темноте.

Больше выпадет, значит,

ты — любимец удачи,

Станешь точно богаче!..

Проиграешь — иначе

будет всё. За игрой

старый чёрт ухмыльнётся,

молодцом обернётся,

месяц выльется в солнце,

ты же в мире-уродце

станешь сказки герой.

Договор с Дьяволом

Я предлагаю многое, взамен беру ничто, скажите же, пустяк: всего лишь душу. О, вы боитесь, да! Я тоже трушу: кому ведь как не мне пред Богом отвечать. Так что? Вас ожидают почести и королевский трон, всевластие и… царственность чертога… Опять не то? Вам мало? И убого? В конце концов, herz мein, побойтесь Бога!

Быть может, мне взять трость, контракт, пальто и выйти вон?

Что, нет? Я вижу вас! Вы так боитесь умереть? Я угадал?! Смотрите: просто росчерк. Пергамент, вот перо, не нужно точек: пишите же! Заприте смерть в проверенную клеть!

Киваете. (Болван-болван). Смотреть готов года.

Подпишемся вот здесь, побольше крови! Нет, нет, мы не на бойне, friend my, что вы… Царапина совсем, для вас, поверьте! — ерунда.

Ну, вот… всё кончилось, есть подпись ваша, есть душа — всё у меня, у вас — что вы желали (я пропущу ненужные детали), и больше здесь не нужен, манят — я спешу, спеша! — другие души. Но скажу, amor mi, грудь крестя: не верьте в сказки, в бессмыслицу легенд о вечности бессмертья. Её ведь нет, как нет на свете предопределенности дождя.

Увидимся! Пройдёт не больше, чем две сотни лет…

Читайте мелким шрифтом любой контракт, внизу есть пункт с подвохом и это факт, не нужно говорить так часто этот «fuсk!», вас ждёт и так котел, огонь и вилы, плеть, кастет…

А вы слепой! За то я вознесу хвалу Ему. Теперь страна из пламени и боли вас вечно будет ждать — по вашей воле.

Молитвы не помогут больше.

Точно.

Потому!

Я ухожу!..

И уходя, скажу, моя печаль, бедняк иной, чья жизнь — лишь медный грошик — не вы, ведь он богач души и больше.

Мне жаль!

Черта

За чертою черта… и Чёрт

палкой чертит черту, смеясь,

говорит, что, возможно, «чёт»,

а быть может и «нечет». Грязь

расступается, и черта

проступает вновь. На земле

рядом с ней таких до черта,

словно грешников во котле…

Чертит Чёрт за чертой черту

вновь и вновь и в усмешке рот

кривит. Он ведь — крик в пустоту! —

никогда за черту не зайдёт!

Помощник

Я помогу найти ответ

на ваши тысячи вопросов,

оставить все проблемы с носом

и новый написать Завет.

Из ряда Ангельских личин

вам помогу я выбрать маску.

Покрасить небо чёрной краской

без всяких видимых причин;

принять, понять, простить себя,

толпу в толпе — единым разом;

и парочку издать приказов,

вопя с трибуны и грубя…

Отринуть мир и суету;

стать первыми в насущном храме

я помогу, но лишь вы сами,

переступить должны Черту.

Тяжело становиться шутом...

* * *

Толпе

Тяжело становиться шутом,

за углом корчить глупые рожи

каждый день, каждый час, и притом

иногда, пусть бывает с трудом,

на себя оставаться похожим.

Тяжело становиться шутом,

отпускать неумело остроты,

неуклюже кривляться, потом

в переулке, обычно пустом,

говоря про себя: «Кто же?.. Кто ты?»

Тяжело становиться шутом,

бубенцами звенеть перед вами

и не думать, не думать о том,

что, возможно, мне жить дураком

всё же лучше, чем жить с дураками!

Заключённый

Я начинаю свой побег

от Жизни дивно нерадивой,

что с виду точно дева-дива,

и не прекрасна, но спесива...

как человек.

Я начинаю свой побег

от Смерти, что скрывает лица,

свои свиные сотни — рыльца.

Пред зеркалом ей молодиться

за веком век.

Я начинаю свой побег

от мира скаредных и пресных,

где жизнь давно не интересна,

а смерть — подарок пылкой Весны —

мой оберег.

Превращение

Мне нужно научиться возвращаться

не к дому своему — к себе,

не быть собою: палачей бояться

и прекратить изображать паяца,

молиться Богу — не судьбе.

Стать лучшим или худшим мелким бесом,

умелым вором на пути

людских страстей и странностей в довесок…

Натурщиком художнику для фресок

мне нужно стать, как не крути.

Побыть на время жалкой блудной шавкой,

побитой молью и людьми.

И «Мурку» проскулить во время давки

в стоглавый храм мне стоит и, для справки,

подохнуть у иконы, за дверьми.

Тогда я стану, как и все, обычным,

и буду собирать грехи

в своей душе бессовестно-безличной,

и растеряю все свои привычки:

любить, мечтать… писать стихи.

Когда догорит свеча...

* * *

Когда догорит свеча,

уйму я свою печаль

и спрячу горе,

на старый уйду причал

и буду сидеть, молчать

и слушать море:

как шепчет волна волне

истории обо мне —

что быль, что небыль.

И встану я, как во сне,

пойду по волнам к Луне,

в ночное небо.

Паутина слов

Не верьте мне, когда я говорю

о бедняках, не знающих величья;

о людях, помнящих свою зарю

и свой закат — последнее обличье;

О правде, той, которой больше нет,

о мире нашем, не всегда великом,

и жизни смертоносной, как стилет,

с обезображенным, безумным ликом.

О тех, кто ищет плаху к топору;

о палаче, не верящем в пороки,

не верьте мне, когда я говорю,

и не читайте эти строки.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге